Текст книги "Князь Московский (СИ)"
Автор книги: Евгений Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Глава тринадцатая.
5 июня 1891 года.
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
Чехова я принял после обследования Георгия.
Решил чуть изменить атмосферу встречи, перевести её в более неформальный вид, поэтому велел привести Антона Павловича в курительную комнату, что соседствовала с моим кабинетом.
Я продолжал работать над гремуаром, и когда ко мне в кабинет зашёл лакей и начал мне тихим голосом что-то докладывать, сразу его не понял, так как ещё был мыслями погружён в работу.
– Антон Павлович в курительной комнате, Ваше Императорское Высочество. – до моего сознания наконец-то добрались слова слуги.
«Ага, так... Опять оторвали от работы...» – с раздражением промелькнула в голове бессвязная мысль.
А тем временем лакей подавал мне мундир и готов был принять мой домашний халат, который мне так полюбился и стал для меня повседневным нарядом.
Вообще, несмотря на достаточно жаркую весну и сухое тёплое начало лета, во дворце было всегда чуть прохладно. Меня эта атмосфера приводила в лёгкую сентиментальность, очень уж напоминала мою башню, что была в моем мире и служила мне как лаборатория, дом и дворец. Там хватало места для всего... Здесь же приходится постоянно бегать и скрывать свои занятия!
Так ворча и злясь на всех вокруг, отмахнулся от смены гардероба, и в мягких туфлях и стёганном длинном халате ворвался в курительную.
По своей задумке комната не использовалась, так как я жёсткий противник этой глупейшей привычки, но само помещение решил оставить.
Оно было небольшим, в отделке стен и мебели доминировали спокойные зелёные тона. Три мягких кресла, небольшой стол, пара диванов вдоль стен и неизменные ковры на полу. И в свободных нишах стояли стеллажи с книгами, и, когда я вошёл, возле одного стеллажа стоял Чехов и что-то увлечённо перелистывал.
Он с явным трудом оторвался от книги и, повернувшись ко мне, с удивлением уставился на мой домашний вид. Опомнившись, вытянулся и коротко поклонился.
– Без чинов, Антон Павлович, без чинов. Видите, я совсем не готов слушать и видеть формализмы. – проговорил я и, подойдя к одному из кресел, сел и махнул рукой, приглашая доктора присаживаться напротив, в соседнее кресло.
Чехов чуть скованно присел и, посмотрев на меня, попытался принять более непринуждённую позу, что у него не вышло, и он смущённо положил руки на колени.
Был он одет в пиджак, брюки и лаковые туфли. Сорочка, что выглядывала из-под пиджака, была белоснежна. На шее был повязан тёмно-синий, почти чёрный платок, что отлично гармонировал с его темно-зеленым тоном пиджака и брюк.
Было видно, что к его образу приложилась чья-то красивая и явно женственная ручка.
Я же на его фоне был абсолютной противоположностью: домашний пёстрый халат, домашние же туфли, слегка растрёпанные волосы и чуть всклокоченная борода.
– Пожалуйста, Антон Павлович, расскажите, как дела у Георгия?
Мой гость чуть помолчал, потом характерным движением поправил очки и, видимо, чуть собрался, всё-таки вид Императорского брата в столь домашнем виде, несколько выбил из колеи.
– Я так понимаю, что о болезни Его Императорского Высочества, Георгия Александровича, Вам известно? – и, увидев мой утвердительный кивок, продолжил: – Сейчас явных признаков чахотки я не увидел, скорее всего, началась ремиссия, на мой взгляд, болезнь перешла в латентную стадию, хотя совсем недавно был острый период, когда присутствовало и кровохаркание...
– Вы же, насколько мне известно, тоже болеете чахоткой? – чуть резковато перебил я его, – Мне докладывали, что, не смотря на своё заболевание, вы совершили путешествие на Сахалин и там помогали каторжанам в их не лёгкой участи?
В эмпатическом плане Чехов был удивительной личностью. Я впервые видел человека, полного эмоций и чувств, мелькающих, как разноцветные языки буйного костра, но внутри этого костра, будто прохладное синие озеро спокойствия и сосредоточенности.
Ему было неприятно, что его перебили, но это было не главное и не основное чувство, что сейчас довлело над ним. Ему было ужасно любопытно, зачем его позвали? Но самое большое, что меня поразило, – он совсем не испытывал страха, вот совсем!
Меня это настолько заинтриговало, что я решил раскачать этого хуманса в эмоциональном плане, и, не слушая его ответ, разлил по бокалам коньяк и подал один доктору.
– Выпейте со мной, Антон Павлович, я же вижу, что вы напряжены. Я вам говорю, как почти ваш коллега, вам это нужно. – и, видя, что врач колеблется, решил его додавить универсальным приёмом. – Неужели обидеть меня хотите?!
И доктор со вздохом смирился с моим капризом.
Мы выпили. Под моим внимательным взглядом Чехов был вынужден выпить всё, что мной было налито в его бокал. Чуть закашлялся, было видно, что подобные дозы алкоголя были ему непривычны и не сказать, чтобы приятны.
Закусили лимоном и горьким шоколадом, доктор порозовел и чуть расслабился, немного распустил шейный платок и принял более раскованную позу.
Я налил ещё в бокалы и, подняв свой, предложил тост.
– Хочу с Вами выпить за Истину, какой бы она ни была, пусть она, как звезда путеводная, ведёт нас к цели, нами намеченной!
И врач, что только вернулся из поездки по огромной стране, что три месяца жил среди каторжан и лечил их, что пережил путешествие по морям и океанам, он был солидарен со мной. Однако слышать подобные тосты от Великого Князя ему было, мягко выражаясь, странно.
Отказаться от моего предложения мой гость не мог, и мы опять выпили, единственное, что я уже не гнал, и, сделав небольшой глоток, отставил бокал. Антон Павлович с явным облегчением отзеркалил меня.
– Давайте я развею ваше недоумение и отвечу на незаданный вами вопрос. Для какой цели вас пригласили и почему мы с вами общаемся в столь экстравагантной атмосфере. – я окончательно развалился в кресле, давая понять собеседнику, что полностью расслаблен и нынешнее общение не несёт для него каких-то проблем и последствий, хе-хе.
Повисла продолжительная пауза, во время которой, держа в руках бокал с коньяком, покачивал его и наблюдал, как масляный напиток перекатывается по прозрачным стенкам.
Мне было интересно, насколько хватит терпения ждать моего ответа у Антона Павловича. Но он сидел спокойно и расслабленно, и из-под очков наблюдал за моими движениями.
«Какой же интересный экземпляр! Всё же этот мир меня иногда поражает!» – думал я согревая в ладони ароматный напиток.
Прошло несколько минут. Поняв, что с прелюдиями можно закончить, выплеснул напиток в рот. Показал глазами Чехову, что ему тоже надо допить, и после, встал и приглашающим жестом показал гостю следовать за мной.
– Прошу прощения, но это помещение настраивает на нерабочий лад, а, как известно, l'environnement nous aide. – проговорил я, обратившись к своему гостю, и пока шли до кабинета, велел дежурному лакею, принести травяного чаю.
– Если возможно, то я бы не отказался бы от крепкого кофе. – проговорил доктор, было видно: коньяк произвел сильное действие, и у него чуть заплетался язык.
На что я отрицательно качнул лакею головой, не хотел я даже запаха чувствовать этих зёрен.
– О, мой чай вас вполне удовлетворит. – успокоил я Чехова.
Зайдя в кабинет, направился к креслам, что стояли в углу у чайного столика
Придвинув кресло, сел сам и предложил доктору.
Принесли чай и несколько розеток с различным вареньем и мёдом . Лакей разлил нам его по чашечкам. Сегодня заварили липовый цвет, и над столом поплыл медовый аромат напитка.
Взяв чашечку и сделав глоток, проговорил.
– Мне понравилось, как вы отнеслись к людям на Сахалине, и то, что вы совмещаете в себе и врачебный цинизм, и литературную чувственность. – решил начать свою речь с похвал. – Но неужели вы так и собираетесь пытаться усидеть на двух стульях?
Чехов несколько удивился моим претензиям, ведь, по сути, мы не имеем с ним никаких точек соприкосновения.
– Не совсем понимаю, Сергей Александрович, к чему Вы ведёте? – осторожно произнёс доктор.
– Вы же врач, дорогой Антон Павлович! Вы знаете среднюю продолжительность жизни больных чахоткой? Да, да, знаете! Вы умрёте через пятнадцать, семнадцать лет. – проговорил я. – А так как нашей державе нужны личности с подобными талантами и устремлениями, я хочу, чтоб годы, что отведены вам Творцом, послужили людям не как литератор , которого вполне могут читать потомки, и не как лекарь, что будет спасать от мозолей и головных болей, хоть это и очень нужно, но, согласитесь, это всё достаточно мелко. – моя речь была высокомерной и покровительственной, но не смотря на это, уместной. – Вы способны на большее, и я готов помочь в том.
А Чехов был смущён и раздражён, наконец-то у меня получилось взбаламутить его внутреннее спокойствие.
Разговор о собственной смерти никого не оставляет равнодушным.
Через пару секунд он всё же мне ответил, и вовсе не так, как его подталкивало уязвлённое самолюбие.
– Сергей Александрович, я уверен, что проживу именно столько, сколько мне отведёт Господь. И нисколько не очаровываюсь своим творчеством или врачебным талантом, у меня достаточно знакомых, что во многом лучше меня, поэтому я до сих пор в недоумении, почему Вы, Ваше Императорское Высочество, обратили внимание на меня? – всё же не смог сдержаться и проявил характер.
Вообще, Чехов считал, что разбирается в людях. Он с малолетства знал, какой внутри из себя человек, какие его основополагающие качества души. Это было странно, но он ни разу в жизни не ошибся в этих определениях.
Много раз было, когда глаза и уши говорят, что человек хороший, а внутри было впечатление, будто-то у него всё сгнило: только мерзость и труха наполняет его.
Или похоть с жадностью, или злоба и страх, или лёд равнодушия и с холодом высокомерия.
И сколько раз Антоша не верил своему чувству, столько же раз ошибался.
А в Великом Князе была темнота.
Темнота цвета ночного грозового неба без блеска звёзд или света луны, только предгрозовая чернота с ожиданием, что вот вот ударит молния . И не было в этой черноте проблеска чувств или эмоций.
Только было ясно – она живая, и она наблюдала за ним.
Будто профессор медицины в анатомическом театре, который видел много, живёт долго, и всё ему привычно, и обыденно. Но всё же он любит свою профессию и иногда радуется, когда ему попадает на прозекторский стол что-то интересное.
И Чехов чувствовал, что «профессор» заинтересовался им...
Антон не испугался, нет. В какой-то степени ему самому было интересно узнать, что будет дальше. Тем более он не увидел какой-либо серьёзной реакции на свою дерзость.
За ним наблюдали.
_______________________________________________________________
«Чего-то я слишком давлю на него», – подумалось мне, – «Вон как напрягся».
– Ладно, оставим мои предположения и выводы. Конечно же, мы проживём столько, сколько нам выделил Творец. Но всё же посмотрите вот этот план и докладную записку на эту тему. – сказав это, я встал и, взяв со своего рабочего стола документы, приготовленные на этот случай, передал их Антону Павловичу.
– А пока смотрите, я, с вашего позволения, подготовлюсь к завтраку. Если явлюсь в халате, то Елизавета Федоровна душу из меня вынет!
_________________________________________________________________
В столовой нас уже ждали.
Елизавета Федоровна с Марией Петровной, что были в каких-то воздушных платьях, при этом смотревшихся очень уместно и гармонично в окружающей обстановке, хотя, было сразу ясно, кто из них Великая Княжна, а кто фрейлина при ней.
Георгий Александрович, что был в морском мундире и вид имел строгий, но по юности своей, не мог долго находиться в одном образе, и временами бросал взгляды на дам и тут же смущённо отводил глаза, так как дамы изволили улыбаться и что-то тихо обсуждать. Притом обстреливая взглядами всех мужчин, присутствующих в зале, но, кажется, особенно доставалось моему племяннику, ведь было видно его неравнодушное отношение к юной княжне Трубецкой.
И от этих залпов наш моряк иногда расцветал румянцем и совсем не знал, куда себя девать.
Также присутствовали мои адъютанты – Стенбок и Шувалов. Оба были в повседневных мундирах. Они пытались, наверное, из за мужской солидарности, оградить Джорджи от «обстрела» и отвлечь принца. Но тот отвлекаться не хотел и мужественно продолжал стоять, терпеть и краснеть.
В общем, все развлекались, как могли.
Когда в зал вошёл я с Чеховым, в эмоциональном фоне окружающих пронеслась волна лёгкого любопытства.
«М-да, а эмпатическая чувствительность растёт, скоро это может стать проблемой», – с неудовольствием подумал я.
Видимо, окружающие заметили моё лёгкое недовольство и приняли, с некой растерянностью на свой счёт.
Извинившись за опоздание, представил Антона Павловича обществу, ну и ему тоже представил окружающих.
Доктор был явно ошарашен таким обществом, он был единственный, кто не имел хоть маломальского титула, да и вообще был мещанского происхождения.
И костюм его был гражданский, и сам он был чуть растрёпан и капельку неряшливо оправлен. Да и коньяка всё же было многовато выпито.
И он всё это понимал, и поэтому чувствовал себя просто ужасно неудобно.
За трапезой мы перекидывались ничего не значащими фразами и любопытными взглядами.
А когда подали чай, я решил всё же осветить свою интригу.
После лёгкой беседы, с рассказами о путешествии на Сахалин в исполнении Чехова и вставлением ремарок от Георгия Александровича, что тоже недавно вернулся из путешествия. Я подхватил нить разговора и проговорил.
– Дорогая, – обратился я к Элли, – Ты же помнишь наш проект о создании нескольких газет и журнала? Вот теперь хочу представить нашего главного редактора в лице Антона Павловича. Как ты думаешь, он справится? – произнося эти слова, я чуть улыбнулся, ради понимания того, что всё уже решено.
Елизавета Фёдоровна очень серьёзно посмотрела на моего protégé. Тот был растерян и ошарашен таким известием. Ведь те записки, что были ему, представлены, являлись только лишь сумбурными набросками плана, и какой из них требовалось сделать вывод, было не ясно. И сейчас, когда ему объявили о его нежданном назначении, у него от удивления даже пенсне с носа упало, хотя весь завтрак мужественно там держалось.
А я понял, для чего мне нужен этот докторишка, только когда его увидел. До этого мне просто хотелось взглянуть на талантливого человека
У Чехова был очень любопытный магический источник. Конечно, размер его был мал и очень скромен, да был почти неразвитый, но главное, что мне было понятно, Чехов им как-то пользовался. И только усадив его завтракать с нами, понял.
Он – эмпат, притом не как я, а более глубинный, что ли, он «видел» не поверхностные эмоции, а саму суть человека.
А такой экземпляр было бы обидно упускать.
Елизавета Федоровна чуть удивлённо взглянула на меня, на Антона Павловича. Ей было непривычно рассуждать прилюдно о таких вещах, но легко справившись со смущением, она подключилась к моей игре.
– Мне кажется... Нет, я уверена, что наш дорогой друг не подведёт нас! Ведь правда, вы же не подведёте меня, Антон Павлович?
Она смотрела прямо в его лучистые серые глаза, спрятанные за стёклами пенсне, и мне ясно было видно, что от былого сопротивления не останется и следа.
Когда такая красивая женщина просит тебя о чем-то, то отказаться невозможно.
Тем более в просьбе нет ничего предосудительного. Да и просит тебя не какая-то мещанка, а член Правящего Дома.
Я даже заревновал немного. Ну а Чехов выбросил белый флаг и согласился быть и участвовать. У меня создалось впечатление, что он был готов на всё, чтобы не попросила бы его моя супруга.
Ведь со мной он мог пойти на конфронтацию, ну а с такой изумительно прекрасной женщиной не повоюешь.
У сидящих за столом тут же возникло множество вопросов на эту тему. Какие газеты, какой журнал? Конечно, дам больше всего интересовало именно второе.
Антон Павлович стушевался от такого количества вопросов, и я подхватил падающее «знамя», начав кратко объяснять свою задумку и цели, что хотелось бы достигнуть.
Глава четырнадцатая
И всё же я очень устал.
Бессонные ночи, что провёл за написанием гремуара, ночные ритуалы, да и последствия экспериментов тоже не добавляли мне бодрости. Голова была тяжёлая, и источник магии по временам выдавал болезненные импульсы. Всё-таки перенапрягся я знатно.
Но чувство надвигающихся проблем не оставляло меня и постоянно подстёгивало спешить и укреплять свои позиции...
После окончания завтрака, который был очень насыщен разговорами и общением, попрощался с Чеховым, и когда жал ему руку, чуть подлечил его лёгкие. Последствия принятия спиртного убирать не стал. Пусть у него будет чуть размытая картина о происшедшем.
Объявил адъютантам, что сегодня все дела отменяются, и они могут идти куда угодно вместе с теми бумагами, что с утра пораньше притащили мне на рассмотрение.
Возвратившись в столовую, застал там Георгия, что общался с дамами , извинившись перед ними за кражу собеседника, чуть приобняв племянника за плечи, отвел его к стульям, что стояли вдоль стен, и, усадив его, сел рядом.
От такого «панибратства» мой родственничек несколько опешил, но чего-то негативного в его чувствах не возникло.
– Джорджи, послушай меня внимательно, – проговорил я серьёзным тоном. – Меня беспокоит твоё поведение по отношению к Марии Петровне. Не перебивай! – негромко шикнул на него, когда тот попробовал мне что-то сказать. – Всё, что связано с тобой , связано и с нашей страной, с нашей державой. Я знаю, что это тебе повторяли всю твою жизнь, но именно сейчас ты на перепутье! Понимаешь?!
Конечно, двадцатилетний юноша, что являлся вторым сыном Императора Всероссийского, этого не понимал.
Его мучила жажда жизни и жажда свободы! Он хотел чего угодно, но только не думать о политике. А сейчас все желания его сместились в сторону молодой княжны Трубецкой.
Но воспитания и образования хватает, чтобы понять: их отношения являются мезальянсом.
И сейчас, сидя передо мной на стуле, он злился на меня, хотя и принимал мою правду.
– Я тебя понимаю, дядя. И не строю воздушных замков... Но что мне делать? – В его словах было столько эмоций, что я почти почувствовал их жар на своей ауре.
«О, дорогой и наивный племянник, ты будешь очень удивлён, если узнаешь мои планы на тебя» – промелькнула у меня довольная мысль.
– Первое: не отчаивайся и не впадай в крайности, – уверенно проговорил я, смотря в глаза Джорджи. – Второе: с твоей болезнью всё не так и плохо, и сейчас идут испытания одного лекарства, Чехов, Антон Палыч, в курсе и сказал, что надежда есть, – решил и в этом обнадёжить его. – Но главное, у меня есть мысли, как можно помочь твоей сердечной муке. Самое важное, это Александра Александровича убедить, что мой замысел принесёт пользу Империи.
Мы ещё немного пообщались и, уточнив планы друг друга, разошлись по своим покоям.
Меня уже буквально начинало пошатывать, когда я добрался до своей спальни. Сбросил прямо на пороге туфли, мундир, пока расстёгивал крючки, кажется, что-то порвал , стянул через голову сорочку и, упав на кровать, стянул с себя брюки.
Сон пришёл ко мне мгновенно. Вот я барахтаюсь на кровати, стягивая с себя форменные брюки, и раз – сижу на крыльце своего дома, в котором жила моя семья до того злополучного дня…
Мне раньше часто снился этот сон.
Я сидел на деревянной ступеньке крыльца, что примыкало к нашему дому. Тогда было жаркое и пыльное лето.
В самом доме было свежо и прохладно, весь потолок был увешан пучками душистых трав и мешочками с разными смесями сухих ингредиентов, а я только что проснулся и, откинув своё лоскутное одеяло, вылез из своей кроватки. И прошлёпав голыми пятками по дощатому полу, распахнул входную тяжёлую дверь на крыльцо, сел на ступеньки ждать маму.
Уже тогда, в самом голоштанном возрасте, у меня был сильный талант к манипуляциям магической энергией.
Мама меня научила закручивать воздух в спираль и удерживать в этом импровизированном смерче всю пыль и мусор, что попали в него. Смерч у меня выходил маленький, едва ли по колено взрослому. Но зато таким образом я помогал маме по хозяйству, подметал дом и убирался на улице, чем всегда очень гордился и чувствовал всю важность выполняемой работы. А так как скотины у нас не было, то и работы по дому было немного, и я сам справлялся с уборкой.
Моя мать была деревенской знахаркой, а отец был лесным эльфом– рейнджером, что иногда забегал к моей матери на «огонёк»…
Впервые я его увидел, когда мне было года три.
Я на улице познакомился с деревенскими мальцами, которые сначала отнеслись ко мне положительно, а потом стали дразнить меня и щипать за длинные уши. Конечно, мне было больно и обидно. В какой-то момент я закипел от гнева и боли и закричал… Но не звуком, открывая рот, а как бы внутренне, всем своим существом закричал, своим гневом и обидой.
Моих обидчиков накрыла волна из пыли, грязи и глины, ведь к тому моменту они загнали меня в самую большую лужу в деревнеи стали кидать в меня разным мусором.
Мальчишки ко мне больше не приставали, да и вообще со мной больше никто из деревенских не общался – боялись…
Вечером того же дня и появился «отец». Он именно появился. Просто возник посередине комнаты. Я даже не испугался: таким уставшим был.
– У моего сына был первый выброс, – мелодичным голосом проговорил эльф. Он не поздоровался, не проявил хоть каплю добрых и приязненных чувств. Просто появился и объяснил в пяти словах, почему это сделал.
А мама явно обрадовалась ему и, улыбнувшись, встала от моей кровати и, протянув руки к гостю, увлекла его в свою мастерскую.
Последнее, что я увидел, это руна сна, что, как искра, проскочила от моей мамы до меня.
Утром следующего дня она мне рассказала и объяснила, кто это был и как мне стоит к нему относиться.
Ждать родительницу на тот момент жизни было моим обычным и привычным состоянием. Иногда я задрёмывал, но в основном гонял воздушными потоками пыль и грязь с дорожки, что соединяла наш дом с деревенской улицей.
На крики в деревне я сначала не обратил внимания. Там всё время что-нибудь происходило.
Но когда на дороге появился народ, устремляющийся в поля и леса, меня охватило сначала беспокойство, а чуть позже страх.
Смотря на обезображенные ужасом лица, я решил спрятаться. Мама мне показывала, куда бежать в случае любых неприятностей.
И, спрыгнув со ступеней, я устремился по неприметной тропинке в лес. Она вела через травянистый луг, что был за нашим домиком, стоявшим на самой окраине поселения.
Жёсткие и сухие травинки хлестали меня по лицу и по ногам, но меня это не останавливало. Моё сердце пыталось своим стуком вырваться из-за решётки тоненьких рёбер, но крики страха и отчаяния, что раздавались со стороны нашей деревушки, заставляли меня лететь вперёд и не оглядываться. Всё дальше и дальше убегая от родного дома и почти долетев до кромки леса, я почувствовал, как какая-то сила отрывает меня от земли, и перед лицом возникает оскаленная зеленокожая орочья морда.
И здесь всегда мой сон обрывался...
Меня тогда стукнули по голове, и когда я пришёл в себя, на моей шее уже красовался рабский ошейник.
Орки, что были в ловчей команде, хвастались амулетами моей мамы. Я тогда сидел в клетке, и видел, и слышал, как они делились впечатлениями о ловле и насилии, что творили в той деревне. Хвастались тем, как было тяжело накинуть серебряную сеть на местную шаманку. И как они, изнасиловав её, отрубили ей голову и сожгли, так, на всякий случай.
А амулеты забрали, да, смотри какие, будто эльфийские!
Я стоял на коленях, вжав до боли свое лицо в толстые прутья решётки рабской повозки, и у меня не было сил даже закричать...
Потом была клетка, куда меня засунули вместе с остальными детьми... И мы дрались насмерть за миску каши, а наши надсмотрщики делали ставки, кто из нас всё же поест сегодня, а кто умрёт в углу с переломленными рёбрами.
Они относились к нам так, потому что дети ничего не стоили, мы слишком были глупы и слабы... Меня спасала магия. Я укутывался в неё, как в одежду, и меня не пробивали кулаки и пятки моих ровесников, что сидели со мной в клетке.
Я укутывался в нее, как в одеяло, и она спасала меня от ночных холодов.
Только от голода она не спасала, и тогда я впервые убил...
Меня продали на рудник в «Снежные горы», там добывали серебро и свинец, и это был самый страшный рудник в нашей Империи. Ведь он граничил с землями проклятых дроу.
Очень часто, и я сам был тому свидетель, когда взрослые рабы, узнав, куда их везут, предпочитали броситься на копья стражи или удавиться в клетке, чем попасть в «Снежный», или, как его ещё называли – Паучий рудник.
Именно с этого рудника чаще всего рабы попадали на алтари Ллос…
Об этом мы, дети, узнали, конечно, впоследствии нашего пребывания. Ну, те, кто не умер в первые месяцы.
Нас, детей, ставили на самые лёгкие работы, собирать упавшую с вагонеток руду. Это было не тяжело, да и кормили нас неплохо.
Основная тяжесть нашей участи заключалась в самом детском коллективе.
Мы были заперты там навечно. И дети постарше помыкали и командовали детьми помладше. И часто это было гораздо хуже работы. Ведь дети не знают жалости и стыда, особенно дети рабов, что родились на руднике…
Меня пытались бить, но магия защищала меня, тогда меня стали обливать водой, и моей энергии не хватило, чтоб защитить меня. А когда старшие стали отбирать мою порцию еды, стало совсем плохо.
Однажды вечером после работы на морозном воздухе, после картин унижения и побоев, когда надсмотрщики просто забили раба, что упал и опрокинул вагонетку с рудой, которую до этого тащил в плавильный цех, я просто не пошёл за вечерней порцией каши.
Устал от постоянного понукания и криков, от постоянного страха перед кнутом, который был в руках у молодых охранников, присматривающих за маленькими рабами. Устал и отчаялся до той степени, что не был готов терпеть опять унижение и насмешки. Поэтому тихо забрался в заброшенную и неохраняемую штольню, примыкающую к детским пещерам. Её, штольню эту, опять недавно открыли, и поста караула там ещё почему-то не было.
Да и не сильно нас и сторожили в самих шахтах.
Мне хотелось найти уединенное место и там просто умереть. Я уже полгода был на этом руднике. И каждый новый день был немного хуже предыдущего. Сейчас я уже понимаю, что всё было не так и плохо , бывает жизнь гораздо хуже, и за неё всё равно цепляются, но тогда мне было всего восемь лет, и надежды у меня не было.
Мне никогда раньше не снились сны о том времени, я старался всеми силами забыть и вычеркнуть из памяти то время и те события...
Зайдя в старую штольню, нашёл каморку для инструмента. Кое-где ещё попадались встроенные магические светильники. Видно, их подновили, когда опять открыли этот проход в глубь горы.
В каморке валялись старые мешки и разный прочий мусор.
Стряхнул мешки, соорудил себе подобие спального места и залез в него. Мешковина была сырая и воняла крысами, но мне было уже всё равно. Мне хотелось уснуть, и чтоб мне приснилась мама...
Сколько прошло времени, я не знаю, в какой-то момент почувствовал, что меня куда-то несут, дневной свет пробивался через мои веки, но открывать глаза не было ни сил, ни желания.
Я очнулся от пения лесных птиц, всем телом ощущая мягкость постели и запах душистых трав. Мне вдруг представилось, что то время на руднике и события, что предшествовали этому, это всё было просто страшным сном. И так мне стало радостно на душе и светло, что я открыл глаза и закричал.
– Мама! Мамочка... – всё тише начал звать её я.
Вокруг был не мой дом.
Это была светлая комната, с большим окном и столом перед ним, за которым сидел мой отец. Мне сразу стало понятно, что это именно он.
Он был всё в таком же камуфляже, как в первую нашу встречу. Те же ножи на поясе, та же высокомерная мина на молодом и безупречном лице. Он сидел на стуле, положив ногу на ногу, и, видимо, ждал, когда я проснусь.
– Твоя мать убита «охотниками за рабами» – орками, их самих я не нашёл, зато мог найти тебя. – Его равнодушный и притом очень красивый голос звучал тихо, но его слова я запомнил на всю свою жизнь. – Хоть это и было нелегко, но я выкупил твою жизнь, и теперь ты принадлежишь мне. Но это неправильно: держать родственную кровь в рабах, так что я дарую тебе свободу!
И столько напыщенной важности было в этих словах, что в тот момент во мне явственно промелькнула мысль: «Лучше бы я умер в той кладовке..» И видимо, что-то прочитав на моём детском лице, он поспешно добавил:
– Но к себе я тебя не возьму, в Светлом Городе не место тому, на ком стоит печать Паучихи, будь проклято её имя! – И на миг задумался, как бы взвешивая все «за» и «против», продолжил: – Так что живи пока здесь, книги тут есть, деревня тоже недалеко, – сказал он и встал.
– Да, вот тебе ещё немного денег, а то я подъел местные запасы. – И он кинул на стол мешочек с монетами.
Это был последний раз, когда я видел своего «отца».
Уже через много-много лет, отучившись в Академии, практикуясь во многих магических аспектах, я так и не нашёл ту печать, о которой мне поведал родственничек.
И вот теперь, когда уже прожито мною несколько веков в постоянном магическом совершенствовании, попав в абсолютно другой Мир, я увидел эту печать.
Она была похожа на водяного паука, который построил себе домик прямо в средоточии моего магического ядра.
И чтобы избавиться от него, мне надо разорвать свою душу на составляющие.
________________________
Я лежал в великокняжеской кровати и бездумно пялился на ткань балдахина своего мягкого одра.
За окном был ещё день, и в солнечном луче, что прорывался сквозь не до конца закрытые тяжёлые шторы, танцевали пылинки.
Они мне напоминали паучков. Маленьких таких, всепроникающих...
«Если в этот мир явится Паучиха, то ему конец, – отрешённо думал я. -Местным просто нечего даже противопоставить ей. Им прошлые войны покажутся легкой музыкой. Я же сам все наработки по переработке праны в манну передал этим тварям из Академии ... И теперь весь мой опыт здесь, в огромно мире... В котором некому сдержать эту тварь, что сидит во мне..»
В моём источнике возникло лёгкое возмущение, будто камень кинули в водоём, и круги, что возникли от падения, начали скатываться в слова... слова – в фразы... А фразы – в осмысленные предложения...
«Ну, что ты волнуешься, дорогой, одним Миром больше, одним меньше, какая разница? Их бесчисленное множество, и нам с тобой их хватит на вечность! Не волнуйся, милый мой «жнец», это первые пару Миров тяжело, а потом приходит наслаждение.. Ха -ха-ха!»
Сначала меня охватила паника, потом отчаяние, но чем больше я всматривался в вибрации, что производила печать Ллос, тем сильнее меня начинало мучить любопытство.
