Текст книги "Князь Московский (СИ)"
Автор книги: Евгений Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Глава восьмая
Вечерняя мгла прорезалась бликами редких и тусклых уличных фонарей. Граф молчал, на его красивом аскетичном лице застыло сосредоточенное выражение. Экипаж, хоть и был княжеский, никак не располагал к общению – трясло немилосердно, да и дробный стук колёс с громким цоканьем подкованных копыт о мостовую перекрывал любую беседу.
Подъехав к Камергерскому переулку, чуть не доезжая до генерал-губернаторского присутствия, велел кучеру остановиться, чтобы мы смогли покинуть ландо, а ему дал указание ждать нас у клуба.
– Павел Павлович, давайте прогуляемся, мне в последнее время приходится только сидеть за документами, а на обычные радости жизни времени совсем не остаётся.
– Как скажете, Сергей Александрович, но мне кажется, что сейчас будет не очень удобно…
– Ах, оставьте, граф! Эти условности не делают нам чести, тем более, считаю, что мы будем неузнаваемы. Вперёд! Уподобимся древним философам. – И, ободрительно улыбнувшись Шувалову, пошёл в сторону Столешниковского переулка. Граф шёл рядом, его строгий лик был чуть нахмурен. На меня он не смотрел, да и весь вид имел человека, что-то сосредоточенно обдумывающего.
– Павел Павлович, не поделитесь своими размышлениями? – решил я немного растормошить своего адъютанта.
Тот чуть вздрогнул и посмотрел на меня отрешённо.
– Я не настаиваю, но мне кажется, что иногда лучше поделиться своими сомнениями, чем пытаться подгонять факты под свои измышления. – Я говорил то, что думал, тем более мне были отчётливо видны его внутренние метания.
Шагая по тротуару и рассматривая прохожих, мы в молчании вышли на Тверскую площадь. Большое пространство открывало вид на присутствие губернатора и на соседние постройки. Некоторые фасады были подсвечены; по самой Тверской двигались самые разные конные упряжки, у всех имелись маленькие фонарики, что помогали им ориентироваться в темноте. Общий вид был сюрреалистичен: темнота, блики фонарей, которые почти ничего не освещали, и большое пустое пространство самой площади, мощённой крупными булыжниками,– всё это лишь увеличивало гротескность общей картины.
Днём этот вид, что представлялся мне из ландо, не зарождал во мне столько противоречивых эмоций.
Пока я стоял и набирался впечатлений, на пожарной каланче зазвонил колокол, началась суматоха – крики, шум. Буквально через пару минут выскочил наездник и под противный звук трубы, в которую он самолично дул , поскакал на здоровенном коне в сторону Ямской заставы. За ним загромыхала подвода с бочками и насосом и отдельная подвода с пожарными в касках.
– М-да… – протянул я, впечатлённый этим действием, и, оборачиваясь к Шувалову, спросил:
– Павел Павлович, выскажите своё мнение о работе наших доблестных борцов с огнём.
Граф ответил мне не сразу, видно, пытался понять, что мне от него нужно.
– Не знаю, что вам и сказать, Сергей Александрович… Есть в этих действиях что-то суматошное, нервное. Но как иначе, они же спешат на пожар? Возможно, сейчас там гибнут люди? – вопросительно произнёс он, ожидая моей реакции на свои слова.
– Вы правы, граф. Мне совершенно не нравится, что подача сигнала идёт только после визуального проявления очага возгорания. Скоро начнётся двадцатый век и прогресс дал возможность человечеству передавать послания через телеграф или телефонную связь, а мы всё на случай надеемся, что пожар покажет себя быстро.
Шувалов промолчал. Он в последнее время стал молчалив в моём присутствии. И меня это начинало раздражать.
Так мы и дошли до бывшего дворца Разумовских, в котором сейчас находился английский клуб.
Моё настроение окончательно сошло на нет, и мне очень хотелось кого-нибудь убить. Шувалов весь наш путь молчал или отвечал односложно, мне это окончательно надоело. И, решив, что клуб я не готов посещать, ибо это может плохо кончиться, подозвал взмахом руки свой экипаж, который уже нас ожидал, велев своему адъютанту быть утром у меня и, не прощаясь с ним, сел в ландо и поехал в Кремль.
Этой ночью должны были подвезти очередных жертв, собственно, для этого я и отправился в клуб; мне всё же требовалось алиби.
Я хотел сегодня поэкспериментировать с потоками «праны» от жертв, да и хотелось разобраться, почему жертвы рассыпаются в прах. Это, конечно, полезный эффект, но возможно ли его избежать? Ведь иногда требовалось оставить тела и целыми...
3 июня 1891 года
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
Шувалов прибыл к девяти утра в полном параде с орденами имедалями. Я принял его в кабинете. Он зашёл с прямой спиной, чуть ли не строевым шагом, и доложился по форме, застыв по стойке смирно.
Выглядел этот демарш понятным, хоть и попахивал театральщиной.
А у меня дико болела голова. Вчера или сегодня ночью, смотря как считать, мне всё же удалось выяснить, куда девается душа жертвы после ритуала поглощения «праны» с накопителем в виде янтаря. И это знание так впечатлило, что я решил попробовать провести обратную диффузию силы из накопителя. Мне захотелось понять, могу ли я таким образом переместить сознание одного разумного в тело другого разумного. То есть сделать заготовку под «пробойник»!
Вот от экспериментов со своим ментальным телом я и получил жуткую головную боль, да и вид у меня был помятый, то есть выглядел как человек, что всю ночь пил спиртное, теперь мучается от похмелья.
– Потише, граф, умерьте свой нрав, и расскажите, к чему этот ваш вид?
– Ваше Императорское Высочество! Я, граф Шувалов, прошу у Вас принять мою отставку! – громко и чётко проговорил он.
«Явно же – репетировал. И зачем так орать?» – думал я, болезненно морщась от вспышек боли в голове, что возникали при громких звуках его высокого голоса.
– Сядьте же, Павел Павлович. Вы что, не видите, что мне совсем не понятно, чем вызвано у вас желание бросить службу у меня?
До Шувалова, видимо, только дошло, что его шеф не блещет здоровьем, и он несколько стушевался.
Подошёл к креслу, что стояло у моего письменного стола, и сел, продолжая держать прямо спину и пытаясь всем своим видом показать, насколько он оскорблён. При этом продолжал молчать.
– Так, Павел. Прекратите строить из себя уязвлённую невинность и объяснитесь, наконец! – повысил голос на этого театрала.
– А что мне вам объяснять?! Я даже не знаю, как к вам обращаться?! – выпалил явно раздражённый моими словами Шувалов. – Ваше поведение настолько изменилось за эти полтора месяца, что я даже не знаю, что мне думать! Изменились привычки, вкусы и сила характера! Да вы даже речь свою строите по-другому. А Гаврила?! Вы же раньше не могли без него ничего, ценили его и постоянно подарки дарили! Теперь же он как обычный лакей – прислуга, хотя с вами почти двадцать лет!... – на мгновение он замолчал и, посерьёзневши лицом,спокойным тоном продолжил: – Скажите, кто вы? Или что вы?..
«Вот и нашёлся осведомитель брата. М-да, а ведь было всё на поверхности», – размышлял я, разглядывая этого уникума.
С любопытством рассматривая моего наблюдательного адъютанта, думал о том, что у меня пропадает на «посылках» талантливый человек, и надо придумать, притом срочно, ему нормальное дело. А то сам себе напридумывает…
– Вы, граф, в своих измышлениях совершили только одну ошибку… – проговорил я негромко, не меняя позы и продолжая тереть пальцами виски. Продолжать не стал: мне надо было понять, готов он вести диалог или полностью уверился в своих измышлениях и будет упорен в своих убеждениях.
Шувалов ждал от меня продолжения недолго, он немного заёрзал на кресле и всё же спросил:
– Какую ошибку я допустил? … – произнёс он тихо, в его голосе уже не было того надрыва эмоций и театральности.
Опустив руки от висков и выпрямившись в кресле, взглянул ему в глаза.
– Там, в поезде, когда вы не смогли меня разбудить, Господь показал будущее, где буквально мне пришлось прожить двадцать лет. День в день. Долгие двадцать лет. Я видел, как умирает наша страна, как умирают ближние, весь правящий род. Ты умер у меня на руках, Павел. Студент-революционер вогнал две пули тебе в живот…Наше время, в котором мы сейчас живём, – это начало конца, ещё можно что-то изменить, сдвинуть с колеи, ведущей к катастрофе, иначе она неизбежна... А привычки, да – поменялись. За это время во мне многое изменилось. Да и не могло не измениться…– Конечно, этот спич был мною заготовлен заранее, ведь было ясно, что кто-то из ближних всё же начнёт недоумевать по поводу перемен во мне и будет подсчитывать количество изменений, что во мне произошли. – Так что я на самом деле немного старше, чем выгляжу, – грустно усмехнулся, глядя в глаза Павлу.
Эффект от моей речи получился правильный. Шувалов был шокирован, в его чувствах мелькали калейдоскопом эмоции, но мне было ясно видно, что он склоняется к тому, чтобы поверить моим словам.
– Мне было указано свыше, чтобы я хранил втайне эти знания. Но сами видите, это почти бесполезно. Все близкие видят и чувствуют перемены во мне. Теперь, надеюсь, вы понимаете, какую ошибку допустили в своих рассуждениях? – решил подвести к ответу своего адъютанта. Пусть сам выдумывает себе свою вину.
А граф тем временем накручивал себя: чувство стыда и растерянности, и… жалости? Ага, точно – жалости ко мне?!
Он вскочил на ноги и, встав передо мной на вытяжку, произнёс тихо и торжественно:
– Прошу прощения, Сергей Александрович, за недостойную настоящего дворянина истерику. Я поступил нечестно перед вами, не поделился своими сомнениями и стал бестактно требовать с Вас ответа. Готов понести любое наказание!
Я встал из-за стола и, подойдя к нему вплотную, положил руку ему на плечо.
– Павел Павлович, мне не нужны слуги и рабы, мне требуются друзья и соратники… – Конечно же, это был идеальный момент для наложения магического ошейника.
_____________________________________________________________________________________________________
Ритуал прошёл отлично! Вот что значит правильно подготовленный разумный.
Когда Шувалов очнулся, вручил ему амулет из янтаря в виде бусинки на верёвочке. Велел надеть на шею и снимать только по моему приказу. Тот безропотно подчинился и, получив от меня поручения, вышел из кабинета.
После проведённых магических манипуляций головная боль сошла на нет, и, почувствовав себя хорошо, я решил позавтракать.
В столовой встретился с супругой, которая радовала себя каким-то суфле и вела беседу со своей фрейлиной, княжной Трубецкой, Марией Петровной. Они были чем-то воодушевлены и весело смеялись. Когда увидели меня, входящего в столовую, привстали и поприветствовали «книксеном».
После взаимных любезностей и расшаркиваний вернулись за стол.
Тут дверь в зал отворилась и вошёл лакей, а за ним широкими шагами шёл фельдъегерь, неся в руке телеграмму.
Глава девятая
-Schatz, was steht im telegramm? ( Дорогой, что в телеграмме?) – произнесла Элли.
У неё была особенность: когда она волновалась и нервничала, вот как сейчас, тонеосознанно переходила на родной немецкий.
Повернувшись к ней лицом, передал ей телеграмму.
«Дорогой дядюшка! Я буду в Москве четвертого июня, ты же не будешь против, если погощу у тебя? Папа сказал, что ты стал чудотворцем. А мне, наверное, поможет лишь чудо. Твой Георгий». – прочла вслух Мария Петровна, которой, не глядя, протянула послание Елизавета Фёдоровна.
В столовой воцарилась гробовая тишина. Все окружающие смотрели на меня, будто чего-то ждали.
Взмахнул рукой, отпустив фельдъегеря с ответом, что, конечно, его ждём и будем рады, ну и всё, что по случаю требуется, будет готово. И сел обратно завтракать, хотя аппетит пропал напрочь.
«Ну, вот и последствие моих экспериментов. Сейчас Джорджа, потом Никсу с раной от нихонского самурая. В итоге стану царским лекарем, конечно, это лучше, чем заниматься управлением огромным генерал-губернаторством, но статус и возможности не соизмеримы. Это требуется как следует обдумать». – С такими мыслями машинально завтракал и вёл необременительную беседу с дамами.
Покончив с завтраком, попросил супругу распорядиться о покоях для Георгия, ну и свиты его, если, конечно, она будет.
В целом, новость о приезде племянника была положительной.
Хоть Элли, когда увидела фельдъегеря, испугалась и сильно побледнела, из-за этого и не смогла прочесть самостоятельно телеграмму. Но это было нормально, такие эмоциональные вспышки обычны у беременных, тем более она мужественно справилась со своей слабостью и продолжила завтракать, правда, без особого желания.
После обязательного кофе собрался в генерал-губернаторское присутствие. У меня сегодня встреча с купцами-миллионщиками-старообрядцами, а после них буду общаться с еврейским старшиной. Этих толстосумов организовал для меня Юрковский Евгений Корнилович. Точнее не он, а кто-то из его подчинённых, но меня этот момент пока не занимал, так как глава полицейского департамента меня вполне устраивал. Основным моим интересом сейчас стали деньги, а точнее их отсутствие.
Оказалось, что моего содержания как родного брата императора, выделяемого империей, катастрофически мне не хватает. И генерал-губернаторство, что на меня повесили, тоже особого дохода мне не приносит.
Оказалось, что мы бедны!
Тех денег, что получаю, мне едва хватает на те прожекты, которые уже затеял. А впереди ещё такие "авгиевы конюшни", при взгляде на кои дрожь берёт. Так что будем трясти купцов и прочих местных богатеев.
И жидов надо брать в оборот, чтоб, если конечно всё сладится, сами мне деньги несли.
А ещё голод на юге империи грядёт!
В общем, дел и задач очень много, а на их выполнение средств с паучий хер!
Из Кремля до присутствия решил прогуляться пешком. Солнышко светило, было достаточно тепло, и мне совсем не хотелось трястись по булыжной мостовой в местном «тарантасе», а хотелось мне в лес или на море. Так что, взяв с собой двух казачков охраны, двинулся в сторону Тверской.
Кремль покинул через Никольские ворота. Сегодня меня посетило хорошее настроение, и я взял с собой денег разными монетами, решил пошалить, ну и конечно, познакомиться с москвичами поближе.
Из ворот вышли просто, так как на мне было партикулярное платье, то меня, кажется, и не узнали. Мои сопровождающие тоже внимания не привлекали, обычная ситуация – штатскому в помощь выделены помощники.
Подошли к спуску у Иверской часовни, там была очередь из разномастного люда, человек в двадцать: тут были крестьяне в лаптях и с котомками, купчишки и разные мастеровые, стояли в очереди дамы в шляпах, мальчишка-разносчик. На мне был сюртук первого чина, но без знаков различия, поэтому его можно было принять и за гражданский мундир. Мимо проезжали экипажи, стоял грохот колес, а из арки Воскресенских ворот он возвращался наружу многократно умноженным эхом.
Когда я подошёл в конец очереди, люд отхлынул от меня и с опаской покосился. Меня не узнали, нет! Но важность чина почувствовали и попытались расползтись в стороны, на что я нахмурил брови и слегка мотнул головой: мол, «стойте, где стоите, меня здесь нет». В итоге получилась какая-то комедия; слух о «чиновнике» дополз до часовни и внутрь её нырнул. Поп, что служил молебен, выглянул из-за створок дверей, но меня не узнал и продолжил голосить песнопения.
Наконец подошла и моя очередь. Зашёл в часовню, там было тоже людно, и пришлось потерпеть еще чуть-чуть. Пару черноризцев допевали молебен, видно было, что делают они это не впервой, и особо старались не надрываться.
Я всё ждал, когда же почувствую хоть маленькое магическое эхо, но нет. Вся часовня была пропитана эмоциями, но не было и крупицы маны. Не могу сказать, что был разочарован, ведь, в отличие от обывателей, я чувствовал пустоту магического фона буквально кожей.
Но чуда хотелось, да...
Приложился по обычаю к иконе, мои сопровождающие – тоже. Священник общался в уголке с каким-то мастеровым и, увидев, что я отошёл от образа, взялся нас помазать елеем. Видно, он всё же разглядел, кого помазывает, так как глаза его распахнулись, и с губ его сорвалось невнятное мычание.
– Молчание – золото, батюшка. – С этими словами сунул ему в руку пятирублёвую монету. Тот закрыл рот, поджал губы, а так как он был уж сильно бородат, то получилось, будто рот его прямо провалился в бороду. А мне с трудом пришлось сдерживать улыбку – больно вид у попа был нелеп.
Выйдя из часовни, неосознанно вздохнул, казачки вместе со мной перекрестились, и мы двинулись через площадь к часовне Александра Невского.
Мои охранники мне не мешали, двигались на шаг позади меня, а самое главное, что молчали, и это было очень приятное обстоятельство.
Я заглянул на Охотные ряды, прошёлся вдоль прилавков и лавок. Зашёл на Обжорный ряд, но долго там находиться не стал, больно дух там стоял премерзкий. И выйдя на Тверскую, стал не спеша дефилировать в сторону генерал – губернаторского дворца. По пути заходил в магазинчики и пекарни. В общем – гулял.
Так прогулочным шагом и добрался до присутствия.
_________________________________________________________________________
Свет электрических ламп был необычен для моего глаза, не то, чтоб резал глаза или был слишком ярок, нет, просто непривычен – видно, волновое излучение другое. Не знаю, есть ли в этом Мире исследования на эту тему, надо дать указания, чтоб проверили.
Повернул голову к Шувалову, и когда тот наклонился ко мне, тихо произнёс:
– Надо узнать, есть ли научные работы на тему, как влияет свет от электрических ламп на зрение обывателей. И узнай, сколько стоило электрифицировать это здания, ну и тонкости разные тоже уточни.
На встречу со старообрядцами я явился раньше, чем планировал. И чтобы не терять время, решил заняться бумагами, скопившимися за моё отсутствие. А так как секретариат работал плохо, разной писанины накопилось много.
Собрал всех «чернильных душ» и стал устраивать им учения, как надо и как не надо, что должно задерживаться на столе у секретаря, а что должно относиться мне тут же. Построил их вдоль и поперёк; не могу сказать, что это поможет общему процессу бумагооборота, но душу отвёл – это да.
После выволочки секретариату взял Шувалова, бумаги, которые хотел прочитать вдумчиво, ну и пару проектов – для развлечения.
Так и сидел. Огромный зал красных тонов, большие хрустальные люстры, оборудованные электрическими лампочками, колонны, пилястры, лепнина и в центре стол для совещаний на двадцать персон. Стулья с красивыми, но абсолютно неудобными спинками, поэтому, как сел я на него, поёрзал и приказал привезти из своего кабинета нормальное седалище.
Так и работал, пока лакей не известил меня, что все купчины в сборе, и по взмаху моей руки начал их запускать.
Поднявшись из-за стола, пошёл пожимать руки богатеям. Список из имен, фамилий и кто как выглядит, был мне предоставлен ранее. Все купцы были не столько торговцами, сколько фабрикантами. Ну и, конечно, все были раскольниками-старообрядцами, и все они принадлежали к Рогожской общине.
Первым, кому подал руку для приветствия, был Морозов Викула Елисеевич, имевший несколько фабрик по производству различных тканей. Круглый и явно добродушный старик, с мягкими руками и добрыми глазами, которые меня вовсе не ввели в заблуждения, так как все его чувства были спокойны с налётом обречённости, но глубоко внутри него сидела чёрная ненависть, направленная, по какой-то причине, на меня.
Следующим, кому я пожал руку, был Рябушинский Павел Михайлович, фабрикант и банкир. Рослый и могучий старик, с седой гривой волос и цепкими ясными глазами. Ему уже было семьдесят лет, но его рука была как деревянная лопата, такая же твёрдая и сухая. Он был деловит и спокоен, с нотками злого любопытства в чувствах.
Третьим был Солдатенков Козьма Терентьевич. Был он низок, упитан и с живым добродушным лицом, эмоции его были подобны предрассветному озеру. И он соответствовал почти идеальному примеру того человека, на которого не лёг бы магический ошейник.
Это были самые сильные и богатые раскольники, их суммарный капитал был больше двенадцати миллионов рублей.
Моё поведение было явно неправильным, положение брата императора было на порядок выше в иерархии, чем старообрядцев. Грубо говоря, мне достаточно было пожелать, и все их финансы станут моими.
Но мне нужны были эти люди сами. Ведь что такое раскольник в Российской Империи? Это человек, что де-юре не может иметь свою собственность! А?! Каково! Эти люди создали миллионные капиталы в той стране, где они формально не могут ничем владеть! Вот поэтому я приветствовал их стоя и жал им руки.
Сев обратно на своё место и указав им, где им сесть, махнул Шувалову, чтобы организовал чаю.
– Я пригласил Вас, господа, для того чтобы предложить вам дело. Это дело нужно для России, для Москвы, для вас и для меня, – произнёс я и отхлебнул чая. – Мы с вами сейчас находимся на стыке веков, и следующие сто лет будут ещё более технологичными, чем предыдущие. И кто будет управлять нововведениями, тот и будет играть ведущую партию в мировом ансамбле. Мне кажется, что вы понимаете, что наше отставание в промышленном плане катастрофическое. Я специально узнавал, сколько российских станков стоит на ваших производствах. Ноль. Ни одного...
Я замолчал, купцы тоже молчали. Для них мои слова были пусты, ведь предложение не было озвучено.
– Вы всё это и так знаете. А также понимаете, по какой причине это происходит... – и сделав секундную паузу, продолжил: – Раскол – вот основная первопричина того безумства, что творится в нашем отечестве. Мы погрязли в пьянстве и разврате, собственный народ толкаем в латинянство и безбожие. Церковь Божия превратилась в чиновничий аппарат, с бюрократами в рясах.
Мои слова были подобны тому, будто волк кается овцам, что недавно драл их и жрал.
И у моих собеседников было тоже очень смешанное эмоциональное состояние: с одной стороны, мои слова полностью совпадали с их мнением, а с другой стороны -слышать их от меня было неприятно.
Ведь это именно Романовы были теми, кто совершил действия, приведшие к расколу.
– Только не подумайте, что я насмехаюсь над вами или, наоборот, пытаюсь выпросить прощение. Что было, то было, и быльём поросло – нам нужно стремиться вперёд и возделывать ту землю, что поручил нам Господь наш, – на этих словах я перекрестился, и старообрядцы тоже, только они сделали это двумя перстами.
Повисла тишина. Я взял чашку и отпил из неё.
– Вернусь к своим первым словам. Дело, ради которого я вас сюда собрал. Москве нужен свой банк. Город задыхается без денег, при этом капитала на руках у обывателей так много, что они буквально купюрами устилают полы в различных ресторациях. Нужны кредиты на ремонт и обновление коммуникаций города. Требуется нормальный инструмент расчёта и подсчёта доходов, страхования. И вас пригласил, чтобы вы стали пайщиками этого банка. У вас будет половина долей, остальные будут мои, вы зайдёте в это дело деньгами, я же – городским имуществом и своим покровительством. Мне нужно, чтобы был создан прецедент успешной работы государства и старообрядцев.
Купцы морщили лбы и переглядывались. Ни один из них не притронулся к угощению, хотя всё было по канону, без пирожных и восточных сладостей – только сдобные баранки, мёд и орехи. Ну и чай, конечно же, чёрный с какими-то травами.
Молчание затягивалось. За прошедшее время эти раскольники не проронили ни слова, только при входе в зал проговорили несколько положенных слов. И меня это начало раздражать.
Нет, конечно, я понимал резоны такого их поведения: мне слишком мало лет, да и у власти нахожусь без году неделя. Но уважение-то надо иметь!
Видно, самый старый из этой компании понял, что они зарываются, решил сгладить их дерзость.
– Сергей Александрович, ты уж не серчай на нас, мы старые и пожившие жизнь люди. Не прими за дерзость мои слова, но в священном писании сказано, что всяк человек ложь, а от Романовых мы добра не видели. Были нам иногда послабления, да и то внешние, – проговорил Солдатёнков Козьма Терентьевич. – А ты здесь произнёс очень сильные слова, за это тебе честь наша. Но это только слова, а денежки ты хочешь всамделишные. Да, дело, что предлагаешь, стоящее, но, заключая с тобой ряд, мы должны просто поверить тебе! А ведь мы и верой разные, да и веса разного.
Пока этот пройдоха речь свою толкал, я рассматривал эмоции остальных своих молчаливых собеседников.
Морозов был подобен изваянию: за всё то время, что сидел в моём присутствии, только один раз голову чуть повёл в мою сторону. Кремень старик. Да и в эмоциях он был спокоен, даже когда я признал вину Романовых, ничего не поменялось в нём.
Только пожар ненависти стал ещё более чёрным, этот тёмный огонь будто вытягивал все краски жизни из этого раскольника.
«Хм, а вот и враг. Натуральный такой, всамделишный. Ну что ж, будет на ком проводить опыты», – думал я, разглядывая Викулу Елисеевича. Тот даже и не поморщился от моего интереса к нему. Так и сидел застывшим идолом.
А рядом с ним сидел Рябушинский. И его эмоции мне нравились. Он был весел. Нет, он не насмехался и не радовался, его смешила вся эта ситуация. Я в его глазах был подобен уличному мальчишке, что побил стёкла конкуренту, да ещё и остроумно обругал незадачливого владельца. Смешно, куражно и прибыток есть.
Павел Михайлович тоже не был мне другом, но и врагом смертельным его было не назвать. Просто конкурент, и это давало возможность на сотрудничество.
И, решив прервать речь Козьмы Терентьевича, хлопнул ладонью по столу.
– Ладно, купцы! – сказал я. – За то, что обиду мне нанесли своим недоверием, положу на вас виру, сослужите мне службу малую. А за то, что своего держитесь, хвалю. А сейчас довольно разговоры разговаривать. У всех нас дел много, а угощенье моё вам не по нутру.
И, обращаясь к адъютанту, произнёс:
– Павел Павлович, проводите наших дорогих гостей. – А сам демонстративно пододвинул к себе бумаги и стал их рассматривать.
_________________________________________________________________________
– Скажите мне, зачем русским жидовины в Москве?
Передо мной стоял Соломон Алексеевич Минор, главный раввин Москвы. Был он крепок телом, хоть и притворно сутулился, лицо его украшал большой нос, и венчали его нестриженые седые волосы с кустистой бородой.
После того как я выгнал купцов-раскольников, выслушал пространный спич от Шувалова: дескать, «они свиньи и плюют в руку, что их кормит, а вы, Сергей Александрович, зря перед ними распинаетесь» – на этой мысли я его прервал и послал за обедом.
По окончании легкой трапезы велел пригласить этого Зелика.
И вот он передо мной, с грустными глазами и весь такой несчастный.
– Так зачем нам, христианам, нужны те, кто полностью противопоставляет себя нам, ответьте мне, Соломон Алексеевич?
