Текст книги "Князь Московский (СИ)"
Автор книги: Евгений Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Глава десятая
4 июня 1891 года
Москва. Ямская застава. Брестский вокзал.
Встреча с племянником была шумной и взбалмошной, ибо Великие князья были пьяны вдрабадан.
Из вагона поезда их буквально вынимали.
Да, явилось ко мне погостить двое Высочеств: одно императорское, Георгий Александрович, а второе, простое высочество, Георгий Михайлович, ну и, собственно, их адъютанты, что и выносили этих высокородных выпивох из вагона.
И они ещё сопротивлялись и ругались, смешивая в своей речи французские, немецкие, русские и грузинские ругательства.
Я был зол.
Даже нет, я был в ярости! Ради выказывания уважения брату, для встречи его сына, бросил дела, организовал встречу, всю Тверскую перекрыл!
А в итоге шум, стыд и позор!
Подойдя к двум Георгиям, погрузил их в сон, Александровича велел грузить в мой экипаж, а Михайловича с остальной свитой – в оставшиеся.
«Как хорошо, что отговорил Элли встречать этих на вокзале, Inconfortable», – думал я, трясясь в экипаже.
У Тверской площади велел остановить кортеж. Подбежавшему Герману Германовичу дал распоряжение поселить всех гостей в гостинице «Дрезден», с которой ранее была оговорена такая возможность.
А мы двинулись в Кремль.
Из записей дневника Георгия Александровича , второго сына Александра Александровича Романова, Императора и Самодержца Всероссийского.
4 июня 1891 год
... Я очнулся от тряски, передо мной открывался вид на Воскресенские ворота, а рядом со мной сидел дядя Серж.
– Приведите себя в порядок, Георгий, – голос его был сух и строг. – Мы сейчас остановимся и зайдем поклониться в Иверскую часовню.
Дядя был всегда поборник церкви, за что его тихонько меж родни называли Херувимчиком.
Самое главное, что я себя чувствовал отлично, слегка сонно, и чувствовалась небольшая усталость, но меня не лихорадило, не мучило похмелье, и главное – мою грудь не разрывал кашель!
Конечно, сразу это всё я не осознал, но когда мы вышли из часовни, и я, забывшись, втянул воздух полной грудью и не закашлялся...
А дядя говорит:
– Что, хорош воздух московский? Целебен! – и пошёл в коляску садиться как ни в чём не бывало. Мы уселись, только теперь я сел в ландо на противоположной стороне от Сергея Александровича.
Нас встретили в Кремле молебном и колокольным звоном. Было благостно и благочинно.
Тетушка Элли была изумительно женственна и прекрасна – дяде, конечно, очень повезло.
Трапеза прошла семейно, у меня было постоянно чувство эйфории на душе.
И не было проклятого кашля.
Оказалось, что Гоги и моих адъютантов оставили в гостинице, и покои, что мне определили, были скромны и унылы. Мне очень хотелось помчаться к своим homme à soi, но не хотелось обижать дядю своим liberté. А ещё не было папирос, совсем!
Я позвал лакея, и оказалось, что ни Сергей, ни его окружение совсем не курят табак.
Cela m'étonne!
И когда всё же решился выйти, случилось это...
Я метался по своим покоям, как по клетке мечется тигр, не было не только папирос, но даже нюхательного табаку, и послать за ними было некого. Тогда решился выйти из комнат и спросить табаку у охраны, что стояла на карауле при входе во дворец. И, находясь в задумчивом состоянии, открыл дверь и быстро вышел в коридор.
И столкнулся с ней..
Она несла какие-то письма и в полумраке коридора не смогла увернуться. Мы столкнулись, и бумаги разлетелись веером, а сама она начала падать, но я подхватил её за талию и прижал к себе...
Это было наваждение и очарование. Я тонул в её глазах и не мог оторваться, не мог выпустить из своих рук тонкий стан, не мог надышаться её ароматом, и единственное, что сейчас желал, это никогда её не отпускать.
Не знаю, сколько я так стоял и держал на руках свою мечту, но, в конце концов, её голос достучался до моего разума.
...– Ваше Императорское Высочество, Вы меня компрометируете… – тихой весенней капелью прозвучал её голос.
Мне казалось, что якорную цепь проще разорвать, чем мне разомкнуть свои объятья и выпустить из них Её.
Но она просит, и я подчинился.
– Прошу прощения за мое поведение, Мария Петровна.
Да, это была наша первая встреча наедине. Мы были представлены друг другу, но мы были малы возрастом, и все, как, собственно, и всегда, прыгали вокруг Ники.
Впрочем, надо заметить, что юная княжна Трубецкая обычно не участвовала в этих хороводах.
А когда помогал ей собирать бумаги, которые из-за меня были рассыпаны, мы соприкоснулись пальцами, и словно огонь вспыхнул у меня перед глазами.
Мы распрощались в смущении, и я зашёл обратно в покои, забыв о папиросах и табаке.
Я забыл обо всем, в моих мыслях была только Она.
5 июня 1891 года
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
Завтрак я принимал в кабинете. Почти всю ночьзаписывал и систематизировал информацию, что помнил из своего мира. Конечно, одной ночи не хватит мне, чтобы всё записать, даже, думаю, и месяца не хватит. Но если ничего серьёзного не произойдёт, то должен справиться достаточно быстро.
Кофе и булочки в кабинет мне принесла Элли, пожурив меня за постоянную работу.
Чуть позже появился Джорджи, вид он имел возбуждённый и слегка суетливый. Стесняясь, вошёл в кабинет и стал молча топтаться у двери. Поймав его взгляд, приподнял вопросительно бровь.
– Дядя, помоги! – с этими словами Георгий уселся в кресло напротив стола. – Я влюбился! Не хочу спать, хотя за всю ночь не сомкнул глаз! Нет аппетита, жажду только Её! Я даже курить не хочу, хотя до встречи с Ней меня мучило это желание!
– Влюбился? А когда ты успел? И в кого? – мне стало ужасно любопытно, где этот «моряк» успел познакомиться с дамой, а главное, влюбиться в неё. – И тебе не кажется, Георгий, что пока ты болен чахоткой, тебе не стоит заниматься матримониальными планами?
Мой племянник молча смотрел на меня своими очами, цвета северного моря, губы его были сжаты в тонкую линию, и в какой-то момент он всё же не выдержал моего прямого взгляда и чуть потупил глаза.
– Мне показалось, что я исцелился. Меня не мучил кашель с тех пор, как мы с Гоги... хм...
Георгий окончательно смутился, и уши его заалели.
– Давай так поступим. О твоих чувствах и состоянии здоровья мы умолчим перед обществом, и оставим эти вести пока под вуалью. – У меня созрел план, как одним выстрелом поразить двух зайцев.
– Завтра приглашу врача, и мы проведём обследование, а сейчас всё же сходи, отдохни, а вечером тебя ждёт дворянское собрание, – решив закругляться с наставленьями, я поднялся из-за стола.
– Пойдём, покажешь покои, что тебе отвели. Как видишь, дворец маленький, перестроенный нашим дедом из митрополичьих палат. Поэтому он и несёт в себе отпечаток монастырских келий. Всё жду, когда меня Элли заставит отсюда съехать, – произносил я с улыбкой, пока вёл племянника до комнат, что ему выделили.
Там наложил на него магический сон и провёл диагностику его состояния.
«Ну, что же, племянничек, болезнь мы тебе чуть купировали, кашель пока уберём, да и лёгкие почистим» – так размышляя, проводил медицинские вмешательства. «Конечно, надо что-то делать с его курением. Да и, в общем, тут все или нюхают, или курят табак. И влюблённость эта ещё, но вариантов немного, так что, думаю, и это мы на пользу общему делу определим».
Вернувшись в свой кабинет, написал записку Гиляровскому и отправил её с курьером.
У Гиляя есть друг – врач, и по совместительству, достаточно известный писатель. Мне захотелось как-нибудь осветить ситуацию выздоровления Джорджи. Но просто давать интервью показалось неправильным. Для этого случая требовалось что-то неординарное.
Сегодня ночью я собирался встретиться с Окунём, тем представителем «ночного общества», с которым общался на Хитровке, для этой встречи моему архимандриту пришлось крепко перетряхнуть свои связи и возможности.
А так как магии нормальной нет, то по совету специалиста заказал себе пару смит-вессонов укороченных, для скрытого ношения. Ведь встреча всё-таки будет с бандитом, и что тому взбредёт в голову, лишь Творец ведает. Единственное, что меня смущало в этой паре стреляющих игрушек, так это то, что для орудия убийства они были слишком вычурны. Давая задание Герману, я упустил момент того, что он может понять меня превратно. А посылать его, чтоб поменял, времени уже не было. Да и понравились мне эти малышки.
Футляр с ними лежал передо мной. Я почистил и смазал барабаны и спусковые системы револьверов, пощёлкал в своё удовольствие. Не могу сказать, что люблю механизмы, но эти малыши меня порадовали своим хищным поведением, они были самовзводными и очень приятно лежали в руке. Стоило бы их обстрелять, но времени на это уже не было.
Зарядил и, убрав в стол эти стреляющие игрушки, продолжил заниматься проработкой устава будущего Банка. Мне требовался инструмент полностью подвластный мне, и каких-либо неожиданностей хотелось бы избежать.
Параллельно обдумывал, что мне делать с евреями, как иудеев органично вписать в Российское общество?
__________________________________________________________________
– Так зачем православным христианам, из которых и состоит титульная нация Империи, нужны те, кто полностью противопоставляет себя – им, а? Ответьте мне, Соломон Алексеевич?
Соломон Алексеевич слегка прищурился, но не утратил своего спокойного и грустного вида. Эмоции его заискрились тонкой смесью обиды и сдержанной ярости, но голос по-прежнему оставался ровным и взвешенным.
– Слухи, – протянул он, делая многозначительную паузу. – Слухи, Сергей Александрович, штука скользкая. Каждый из них – как снежный ком: когда он только формируется, может показаться маленьким и безобидным, но к чему он приведёт – уже другой вопрос. Не мне Вам объяснять. Вы человек военный, значит, знаете, что слово иногда смертоноснее пули. И вот вопрос: кому выгодны эти слухи?
Я смотрел на него молча, создавая вид человека, которому совершенно всё равно на патетические речевые приёмы. Он сам задал риторический вопрос, и я ему даже не собирался отвечать. Ждал, что он продолжит, как добропорядочный оратор, доказывать свою невиновность и пригодность в лидеры.
– Что я пытаюсь сказать… – продолжил Соломон Алексеевич, чуть смягчив тон и приложив руку к сердцу. – Наш народ всегда был удобным «козлом отпущения». Во времена нелёгкой годины, когда что-то идёт не так, всегда легко указать на нас. «Это они!» – кричат. От хлебных бунтов до обвинений в ростовщичестве. Но разве хоть раз кто-то задумался, почему мы выбираем такие ремесла? Почему нас толкают в эти узкие щели, оставляя все лестницы мира для других? Мы выживаем. Вы слышите меня, Сергей Александрович? Мы. Просто. Выживаем.
Его голос дрогнул, но он быстро взял себя в руки. Конечно, я видел и его страх, и злость, и гнев, и тихую надежу на то, что всё обойдётся , что возникала из-за моего emploi.
– А теперь слухи, да? – он усмехнулся, переходя на более резкий тон. – Лихва? Кровавые заговоры? Кто угодно, только не мы. Вы ведь прекрасно знаете, что слухами легче всего управляет тот, кто хочет разобщить. Разделяй и властвуй. Как говорил ваш любимый Макиавелли, верно? Или это был кто-то из римлян? У вас обычно цитируют наизусть, а вы уж сами адаптируете.
– Довольно! – глухо оборвал его я. Меня резанула его дерзость, и терпеть её не собирался.
– Ваши речи красивы, Соломон Алексеевич. Но я не привык просеивать пыль через сито из благих намерений. Мы говорим не про философию, а про факты. Ну, допустим, слухи ложны. Хорошо! Но вот скажите-ка мне, как тогда объяснить те отчёты, что попадают ко мне на стол? Документы! Личные письма, заверенные печатями. Никаких «слухов» там и близко нет! Люди теряют сбережения, идут к вам, в ваши лавки, а в итоге их семьи оказываются на пороге нищеты. Разве это ли не факт?
Соломон Алексеевич прикусил губу и сдвинул брови. Секунда напряжения висела в воздухе так остро, что скрип кожи перчаток Шувалова, сжавший кулаки с такой силой, что кажется, вот-вот они порвутся, прозвучал как скрежет засова в закрываемой камере.
– Сергей Александрович, – сказал он негромко, почти шёпотом, но в его словах слышна была уверенность умудренного годами человека.
– Вы, правда, хотите разговаривать на уровне эмоций? Это не подозрения, это распутанная нить. Да, ваш стол видит многое, но всегда ли вы уверены, что за столом не выстраиваются цепочки из ваших собственных противников? Лавочник обманул вдову? Портной обсчитал ученика гимназии? Это недостойно и мерзко, и я первый осужу таких людей. Но прошу вас, не судите сорок тысяч душ по грехам десяти негодяев. Мы не безупречны, как и любые другие люди. Или в вашем народе, среди христиан, все безупречны? Никто никогда не спотыкался?!
Я смотрел на этого раввина и волей– неволей проникался к нему симпатией. Мне импонировал его подход к своим обязанностям и самоотверженному желанию защитить свою гонимую нацию.
Тишина весела в воздухе, и я всё ждал, когда же жид начнёт нервничать, но он всё так же стоял, спокойно ждал моего решения. Только мой адъютант с каждым мигом наполнялся нетерпением.
– Мой брат, Император, решил покончить с доминированием иудеев в некоторых областях жизни нашей страны. И мне он дал право в Москве решать самому, как поступать с вашей общиной, – задумчиво проговорил я. – Но у меня забот и так хватает. Поэтому сделаем так. Вы составите мне несколько докладов с решением данного вопроса. Пусть будет три проекта. Поручу вашим противникам – русофилам тоже три проекта, а позже соберу комиссию, на которой решу, какой из представленных документов будет всех полезней для Москвы и для Империи. Сроку вам – две недели! – сказал и ласково улыбнулся этому раввину, чуть надавив на него ментально, чтобы он явственно понял: мне всё равно, как они будут умирать, лишь бы это пошло на пользу моей державе.
На том и закончился вчерашний приём.
__________________________________________________________________
Ночь сегодня была «воровская». Небо заволокло низкими тучами, и вот-вот собирался упасть дождь на дорожную брусчатку, дабы смыть пыль, грязь и нечистоты с ладоней – площадей Москвы.
В этой темноте мне было очень комфортно и приятно. Моё тело после ритуала стало двигаться более точнее и быстрее, сильнее. И даже в этой непроглядной темноте подворотен и крыш домов, я чувствовал тени и мог раствориться внутри них.
Мне давно не было так легко и свободно, и эта предгрозовая темнота дарила некое чувство эйфории. И позволив себе немного подурачиться, запрыгнул на крышу каретного сарая, в котором должен был встретиться с Окунем.
Отсюда открывался вид не ахти, но меня устраивал и он.
Пробежавшись по коньку крыши, вскочил на печную трубу. Встал на самый краешек и, балансируя на одной ноге, окончательно от восторга потерял связь с реальностью.
…-Чему ты радуешься, Студент? – задавал мне один и тот же вопрос капитан, вот уже как год подряд.
– Я радуюсь жизни, командир! – всё так же отвечал я ему.
Из задумчивости меня вырвал тонкий укол опасности. На крышу кто-то забирался. И, на мой взгляд, делал это шумно и неуклюже. В общем, явно лез человек, и скорее всего босяк из Хитровских.
Я соскользнул со своего постамента в тень и стал ждать своего гостя. А тот шлёпал босыми ступнями по черепице, тяжело и грубо, как самый обычный человечек. Он совсем не понимал, куда надо ставить ногу, и как её требуется отрывать от поверхности, на которую до этого опирался. Ему было чуждо понятие баланса, и, конечно же, он не чувствовал плотность воздуха.
Но это было не самое главное.
Главным был запах! Как можно так противно вонять?! Как можно столько не мыться?!
Но в его движениях меня кое-что зацепило, и это было что-то очень знакомое. Точно!
К трубе, в тени которой я ждал Хитрованца, крался подросток женского пола.
И именно это её и спасло. Ну, ещё, конечно, моя бережливость. Мне очень нужны были нормальные «кадры», а их, как известно, во всех Мирах надо подбирать самому.
Глава одиннадцатая
Наденька очень не любила зеркала. А точнее то, что они отражали, когда она к ним подходила.
Купеческая доченька Надюша не была ни уродиной, ни особой красавицей.
В детстве у неё были красивые выразительные глаза, аккуратный носик с маленькой горбинкой и чуть припухлые алые губки; правильный овал лица обрамляли прекрасные тёмно-русые локоны.
Но сначала исчезли локоны – их пришлось состричь из-за болезни. Потом умерла мама.
Несколько месяцев назад была весёлой красавицей, женой состоятельного купца и любящей мамой, на которую многие засматривались. А теперь она, бледная тень той, чей образ просили написать знаменитые художники...
После же, когда она осталась с безутешным отцом, который души ни чаял в своей Надежде, и не хотел искать замену своей любимой, фигура доченьки совсем стала походить на папину, а он был очень широкоплечим и с узкими бёдрами мужчиной. И Наденька стала слишком похожа на мальчишку. Так похожа, что купец стал обучать её разным ухваткам, которым учил его старшина, потомственный казак, когда он воевал как вольноопределяющийся, на туречине.
И вот – угловатая фигурка, широкие плечи, почти полное отсутствие женских прелестей… От мальчика Надюшу отличало только то, что у тех висит что-то между ног, а у неё ничего такого нет.
И это удручало ещё сильнее. Ведь всё, что её окружало, говорило ей: «Этот мир мужской, всё самое интересное для них, и только они могут владеть этой вселенной». Хотя в своей массе они были менее умны, чем знакомые ей женщины. А иногда и явно глупы.
Её любимая мамочка, так рано умершая, много рассказывала, как надо общаться с мужчинами, чтобы достичь желаемого. А единственная причина, почему именно так надо делать, был аргумент силы.
Просто они сильнее. Всё.
И если у тебя есть «висюлька» между ногами, то перед тобой открыты почти все двери. Ты мог стать кем угодно.
У Нади была широкая папина фигура, и её мамочка, когда пыталась ободрить кровиночку, приводила в пример Российских императриц, которые вовсе не были миниатюрными.
А после занятий с отцом она удивительно становилась похожа на мальчишку, что только-только сбежал с уроков.
Но именно такое телосложение и поведение её спасло.
После пожара на складах, из-за которого и погиб её отец, всё имущество досталось местным богатеям, у которых вдруг нашлись долговые записки Надиного отца. Её же, как сироту, отправили к родственникам в Москву, к троюродному брату мамы. «Можешь просто называть меня дядюшка» – так он представился Наденьке.
То, что она пережила в доме своего родственничка, Надя никому и никогда не расскажет. Самое страшное, противное и унизительное, что только могло произойти с ней, осталось там, среди обоев старого московского маленького особняка. Она потом сожгла эту память – в том же огне, что сжёг «дядюшку», его жену и их сына – мелкого мерзавца, что глумился и издевался над ней не меньше, чем его отвратительный отец.
Дом этот был, оказывается, известным местом: в нем обучали маленьких «племянниц» для других «дядюшек». А приходили туда и полицейские, и клирики, и разные, но достаточно известные представители московского общества...
Но Надежда была слишком похожа на своего отца не только внешне, но и твёрдым упрямым характером.
Взяв старую одежду сыночка «дядюшки», выбралась на осенние московские улицы, попутно расплескав канистру керосина по всему первому этажу.
И ушла, освещая себе путь огнём горящего прошлого.
Но один момент она упустила, да и не могла знать: ведь она была из хорошей и обеспеченной семьи.
А на Хитровке знают все: если девка на улице хочет жить, значит, путь у неё только один – проституция. И не важно, сколько тебе лет. На всякий возраст найдутся охочие людишки, и если малышка, так «это» ещё и дороже.
Но ей повезло: мальчишка, что ей встретился на Сухаревке и привёл на Хитровку, был деревенский и «босячую» жизнь не любил, да и воспитан был с уважением к женщинам. Претило ему такое гнилое и собственническое отношение к людям. И когда понял, что передним девчонка, решил не сдавать её.
Она тогда назвалась Назаром, ну или Назарием, а если по-простому, то Назей.
Но местный «воробей» (старший среди беспризорников) назвал её Рыбой.
Она только через год узнала, что это не было позорным прозвищем. А этого пришлось биться с мальцами и каждый раз сдерживать слёзы боли и обиды, что пытались вытечь через её красивые глазки.
Она попала к «форточным» мастерам. Женская гибкость и ловкость помогала справиться с самыми сложными наводками и давала возможность пробраться даже через очень маленькие окошечки. А друг Тихон прикрывал её, когда она начинала «кровить» по-женски.
И вот её попросили присмотреть за «шухером». И кто попросил?! Сам Окунь! А все знают, что он из «Иванов». И с ним даже Великий князь речи вёл, не побрезговал.
Вот каретный сарай, что должен быть её «фишкой», а точнее крыша его. Она тенью скользнула по выступам и выщерблинам стены. Даже собаки не проснулись и не услышали её. Да и ночь была хорошей – безлунной.
Встав на черепицу крыши, она почувствовала некоторое волнение, ей не было страшно – нет! Но чувство опасности говорило, что сейчас надо приготовиться…
Она не поняла, откуда взялась эта рука, что взяла её за горло и подняла в воздух. В темноте возникли красные огоньки глаз, и тихий, чуть шипящий голос произнёс:
– Так, так, тааак… Смотрите, какая кошечка бродит по нашей крыше… – голос огнём впивался в сознание Нади. – Кошечка, наверное, сейчас хочет вздохнуть? Ведь воздух так нужен бедненькой малышке?
Надя пыталась разжать пальцы, что сжимали стальной хваткой её горло, царапала чужую руку, пыталась ногтями выдрать себе хоть капельку жизни. Размахивала ногами, стараясь пнуть и причинить хоть какую-нибудь боль этому существу. А огни страшных красных глаз смотрели на неё насмешливо и иронично.
В острые моменты жизни Наденька, умела быстро соображать, и поняв что сопротивляться этой силе бессмысленно, и, кажется, убивать её сию секунду не собираются, спокойно опустила руки, смотря в эти ужасные буркалы.
– Вижу, что ты разумная девочка. Теперь, когда ты осознала своё положение, я позволю тебе вздохнуть. Но только разочек… – Надя чувствовала в голосе этого существа весёлую злую усмешку. Голос его был настолько тих, что ей казалось, будто он возникает у неё прямо в голове.
Она не поняла, в какой момент обрела опору, почувствовала только живительный воздух, ворвавшийся в лёгкие. Но тут же этот напор прекратился, перекрытый стальной хваткой на её шее.
– Тише, тише, Кошечка! Ты же ведь не против, конечно, если я тебя так буду называть?
Она была не против чего угодно, лишь бы дали воздуха. А он просачивался в её тело слишком маленькими порциями, чтобы можно было задуматься о сопротивлении этому злу. Ведь только у настоящего зла могут быть такие глаза…
– Ты же с Окунем пришла, верно? Кивни, если так. Вот! Умничка! А сколько он людей с собой привёл? Ааа... Тебе же неудобно отвечать? Ну и ладно! Можешь помолчать... хе – хе – хе... – его шелестящий смех обволок всю вселенную девочки. Ей сейчас хотелось только одного – воздуха…
В какой-то момент она поняла, что сидит, прислонившись к печной трубе, и дышится ей совершенно спокойно.
И нету стальной хватки на шее, только что-то мешает потрогать горло. Она взглянула на руки и поняла, что в руках держит небольшой лист бумаги.
После, уже вернувшись к себе в чуланчик, под огнём мысленной лампады, она смогла прочесть записку, что оставил ей этот страшный незнакомец из тени.
Слова на листе гласили: «Хочешь стать лучше и сильнее, приходи послезавтра в это время, к этой же трубе, а если нет... То все твои приятели узнают, почему ты раз в месяц течёшь кровью».
__________________________________________________________
Спустившись с крыши, начал скольжение меж теней и сквозь них. Упиваясь силой и свободой, что наконец-то вернулась ко мне, и именно сейчас я мог делать все, что было угодно моей душе, шрамированной долгими годами жизни.
Как давно мне не было так хорошо!
Это было очень странно и захватывающе, меня будто качало на волнах тьмы и теней. Во мне звучала симфония единения. Я чувствовал, как свет далёких звёзд пульсирует в такт моего магическому источнику.
И плотный слой облаков не являлся помехой этой ночной серенаде.
____________________________________________________
А всё началось с понимания того, что начинаю поступать, как человек, думать, как человек, и планировать, как человек; эта реальность буквально выдавливала из меня память о моём прошлом Мире.
Но привычка всё анализировать вовремя дала (ну, почти вовремя) понять, что я ещё пока не совсем очеловечился и надо срочно сесть за записи своих трудов. Да, в общем, стоило записывать всё, что помню о своём Мире.
Нашёл нужного формата журнал, в виде книги с чистыми листами, вставил маленький накопитель, положил руны «отвлечения» и «невнимания». Они делали мой будущий гримуар для остальных просто невидимым, а если бы его и нашли, то он был бы для них абсолютно неинтересен. И начал с черновика плана, а после вносил записи в рукопись.
Записывал на двух языках: русском и итэллите. На первом записывал даты, события и генеалогию. А на втором записывал все, что касалось магии, науки и ритуалов.
Пока одна часть моего сознания скрупулёзно воссоздавала на бумаге мою жизнь и мои знания, другая часть обдумывала возможности их применения в этом мире. Ведь магия, по сути, универсальна и может применяться в любом месте и моменте жизни разумных.
Очень многое, что казалось мне проблематичным со стороны местных, элементарно решалось магическим путём. Единственное, что меня смущало, это аномальное количество янтаря в этом мире. В мире, где почти полный магический вакуум, милорнов не может быть по определению! Но вот их кровь – янтарь – лежит под ногами у местных, и это вызывает череду очень серьёзных вопросов.
Ещё меня смущает и наталкивает на размышления аномальная сила рун магического алфавита, а точнее то, что он здесь, в этом мире, вообще работает.
Да, законы Творца распространяются на весь космос, и основополагающие константы везде одинаковы. Но!
Чем дальше мы от ядра Вселенной, тем меньше возможности у планеты, населённой разумными, аккумулировать магическую энергию.
Пока записывал, вспомнил хороший, а главное почти не затратный ритуал – «Единение с тенью», он давал возможность бесшумно передвигаться ночью, давал усиление тела и небольшую защиту от физических повреждений, а ещё этот ритуал увеличивал скорость и ловкость. Конечно, время его действия было небольшое, около шести часов.
Но была одна большая ложка дёгтя в этой Торговой бочке мёда.
Этот ритуал был только для чистокровных эльфов. И именнопоэтому я его никогда не использовал.
Но после того «креста-амулета» моя энергетическая структура стала полностью сходна с чистокровными!
В общем, я рискнул.
А после носился, как Торгом пнутый, по крышам Москвы.
Сила, скрытность и ещё беспричинная радость пополам с весельем.
Чуть не забыл о цели, ради чего экспериментировал на себе. Хорошо, что всё-таки так мало фоновой энергии, и магия ритуала быстро выдыхалась. И стоя на крыше каретного сарая, я был уже в норме, ну, почти в норме.
С бандитами Окуня всё получилось и просто, и сложно одновременно.
Пистолеты использовать не стал: всё-таки моё оружие – это магия, хотя и резерв мизерный, да и с накопителями дела обстоят плохо. Но того, что есть, хватило на шестерых хумансов с запасом.
Зайдя по теням к каждому из представителей «ночных хозяев» города, прикосновениями погрузил их в глубокий сон, а самого Окуня просто чуть придушил, чтоб впечатление беспомощности предо мной печаталось в его сознании.
«М-да, надо быть поосторожней с «тьмой», этот ритуал – «единение с тенью», явно с какой-то нехорошей подоплёкой. А шуточки у Ллос всегда с тройным или даже с четверным дном, и последствие этих шуток может проявиться непонятно где. Ведь проверял же его по-всякому! Но видно, что-то пропустил…
А ведь давно уже мелькает на задворках разума мыслишка, что в этом мире не хватает присутствия Великой Паучихи, и хороший зикурат только украсит местный пейзаж», – так размышляя, стаскивал бессознательные тела татей в центр пентаграммы, что до этого быстро начертил на полу.
– А тебя, моя рыбка, оставим в живых, ты нам пригодишься, – тихо проговорил я, проходя мимо связанного Окуня, ласково похлопал того по щеке. Бандит был в сознании, и от него исходили отчётливые волны страха.
Конечно, я понимал, когда собирался на эту встречу, что тать может устроить провокацию, но пытаться взять в заложники Великого Князя?! Это уже за гранью обычной глупости…
Нет, будь на моём месте обычный хуманс, всё бы у них получилось, но ночью пытаться схватить эльфа, стоящего в полушаге от сумеречной стороны...
Так надеваясь над человеческой тупостью, расчертил на земляном полу ритуальный круг. Разложив тела неудачливых разбойников по меридианам, положил в центр накопитель из янтаря, активировал руны. Но в последний миг, перед началом ритуала, что-то меня буквально дёрнуло под руку, и в руне поглощения появилась чёрточка, что расширяла смысл действия руны. Она не только поглощает всю доступную энергию этого плана бытия, что находится в границах пентаграммы, но и засасывает силу и из соседнего плана бытия.
Я глупо стоял и хлопал глазами. Такой поворот событий был мною абсолютно не спрогнозирован, и это меня не только вводило в ступор, но и пугало. Буквально до дрожи.
Сам ритуал прошёл штатно, тела разбойников превратились в прах, только одежда и обувь от них осталась.
Вот только поднеся к глазам янтарную бусинку, что служила накопителем в этом ритуале, я увидел там не пять светящихся пылинок, а шесть. И шестая была явно ярче остальных. И накопитель был почти полон.
«Ах, ты, Паучиха! Торг тебя дери! Поставила мне всё же ментальную закладку?! И как, и где?! Я же проверялся регулярно!»
И в полной тишине послышался женский смех, очень красивый, буквально... божественный.
