Текст книги "Князь Московский (СИ)"
Автор книги: Евгений Иванов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)
Pov 2
Андрей Семёнович Терехов.
7 мая 1891 года.
Москва.
1-я Московская центральная больница мест заключения.
Андрей сидел на лавке и сжимал руками своё лицо. Его раздирали противоречие, и он не мог собрать в единое целое свою картину мира.
Когда его друг и однокашник, Валерка Семёнов, пригласил в кружок политических диспутов, это было интересно и очень увлекательно, казалось, что он узнает огромную тайну, будто он научится творить добро и будет помогать людям и своей стране. Он сделает этот мир лучше!
И это вдохновляло, это давало стимул к жизни, Андрей надеялся поменять жизнь своей семье и жизнь своей страны, повернуть её на путь прогресса и гуманизма.
Видя ту дикую несправедливость, что творилась кругом, когда человеческое достоинство втаптывается в моральную и физическую грязь, когда ты знаешь, что тысяча человек страдает от голода ради какого-то мерзавца, который даже порой и не ведает о существовании этой тысячи человек!
Когда правители страны спускают её богатства на балерин и заграничные виллы.
Когда помещики просто могут запороть недовольных и любой бунт заканчивается расстрелом.
Тогда и приходит понимание, что жизни даже тысячи человек – это ничто по сравнению с теми десятками миллионов, что страдают под пятой самодержавия.
Он знал, что если сбросить это Иго, то потом конечно будут проблемы. Но он верил в то, что всё управится и люди сами создадут или изберут правильное правительство, и глубоко в душе сознавал, что хотел бы войти в такое правительство и быть, например, законотворцем или председателем, или ещё кем-нибудь. Всё равно, лишь бы это случилось! Лишь бы была свобода!
И он стал помогать своим новым товарищам. Они просили динамит, но он прекрасно знал, какие проблемы ждут при попытке синтезировать его в подвальной лаборатории. Всё-таки третий курс как-никак. Но опыты он не прекращал и вот итог: взрыв в лаборатории, потеря глаза и переломанные пальцы рук. Он от боли потерял сознание, и товарищи отвезли его к ближайшей больнице и положили к воротам.
Он слышал их отчаянный шёпот.
«…Аккуратно, за ноги ...ох, пусть его хоть полечат, немного… Хотя бы сразу не вызвали жандармов! …И лучше вовсе его добить, да! ...Наш соратник, но он стал инвалидом, а мы все знали, на что идём!»
У Андрея от боли и страха было затуманенное сознание, но он прекрасно помнил эти слова, и ему было невыносимо горько тогда, особенно в тот момент, когда он очнулся и увидел родного брата Царя, который шел по проходу меж больничных коек и раздавал пасхальные яйца.
Эта представшая перед ним картина была настолько вызывающе мерзко, что он хотел, было уже закричать на это страшное существо или просто обличить это отродье пиявок и драконов, что убивают и уничижают всех вокруг….
Но не было сил.
Была боль и беспомощность, и ещё липкий противный страх...
Он лежал и хотел, чтоб это зло не подходило к нему. Андрея мучили гнев и бессилие, а внутри тлела смрадным дымом жалость к себе, к калеке, к хоть и небогатому, но всё же дворянину, и теперь уж точно, бывшему студенту.
Но вот Оно подошло к нему.
И начало что-то спрашивать, а потом взяло и село на его кровать, и тогда Андрей ему сказал. Сказал так, что не было стыдно за слова, сказал так, чтобы загорелись сердца слышащих его, чтоб Небо видело его гнев!
И чудовище ответило. Ответило абсолютно не так, как должен отвечать равнодушный убийца. Ответил прямо в сердце, так что укололо Андрея в самую душу.
«Верю!»– сказал Андрей. Не этой пиявке, сказал, а тому, что внутри, что горело свечой и звучало эхом в мареве ладана. Ответил как чувствовал.
И приготовился умереть.
А потом наступило Это.
Он до сих пор стыдится своего чувства и не мог себе признаться, но то состояние было настолько приятным, что он думал, что умер и попал в Рай!
Но нет, он проснулся. И пришли жандармы, и начались допросы. Андрей никого не сдал. И к нему не применяли пытки, как по слухам, применяли к другим. Его вообще старались меньше трогать. Один раз ему показали его отражение в зеркале, спросив, были ли его глаза такими до… излечения…
Один глаз был у него карий, как у мамы. А другой был голубой, да такого небесного цвета, будто само небо светится оттуда.
И теперь он не знал, что делать. Он всею душой ненавидел Романовых и всею душой благоговел перед чудом Божиим.
Он сидел в камере один и слушал, как рвутся волосы под его ладонями, его волосы, из его головы. Но он хотел и жаждал этой боли!
Ведь она была гораздо легче, чем те сомнения, которые раздирали его на части….
Ведь только Святой мог сотворить это чудо! И только дьявол может творить такое в этой стране!...
За стеной послышался звук лязга запоров. Со скрипом отворилась дверь в камеру.
– Терехов, на выход! – громыхнуло из открывшейся двери. Андрей вздрогнул, но не поднялся. Он буквально чувствовал, что сходит с ума, и ему было всё равно, что и как с ним будет.
– Эй, студент! Вставай! А то я сейчас зайду, и ни тебе, ни мне не понравятся последствия, а ты всё равно пойдёшь, только болеть всё будет, но уже не вылечит тебя Его Высочество, нету его здеся!!
И тут же раздался хриплый смех из нескольких глоток.
– А ха! Да уж, точно! Не тути!! – хохотали эти прислужники деспота, а Андрей встал, оправился, как мог, и с гордо вскинутой головой двинулся на выход. «Нет, никогда я не буду перед вами унижаться, псы!» – думал Андрей, выходя из камеры, и тут его прострелила жгучая боль, она пробила низ груди и зажалв горло, заставляя хрипеть и не разрешая дышать.
– Чито ваше благородия, пониже носик опустили, ну тогда пойдёмти, ваш ждут, гы гы гы – хрюкал жандарм, волоча за шиворот Андрея, а тот, еле переставляя ноги, семенил за ним.
Глава восьмая
7 мая 1891 года.
Москва. Кремль. Николаевский дворец.
– Что случилось в Первой градской больнице, Серёжа? – спросила Элли серьёзно, глядя на меня пристально. Сейчас, в темноте спальни, её голубые глаза напоминали ночное звёздное небо.
Мы лежали в моих покоях чуть запыхавшиеся и довольные друг другом. Её головка покоилась на моей руке, и была Элли в этот момент очаровательно беспомощна.
«Ну, думаю, капельку правды можно ей выдать». – смотря на её голое плечико, подумал я.
– Я не знаю, как это назвать. Просто понял, как и что делать. Меня будто само потянуло сделать именно так. Хотя и не чувствую в себе чего– либо необычного, только радость от нашей близости, ну и, конечно, спина стала поменьше болеть. – сказал я и притянул эту любопытную особу к себе.
Мы поцеловались и решили ещё разок повторить нашу любовную борьбу.
Елизавета очень долго сдерживала своё любопытство, её тактичность и терпеливость, были серьёзным подспорьем в нашей семейной жизни. Хотя буквально всё моё окружение уже по несколько раз пыталось, так или иначе, задать этот вопрос.
А Шувалов так чуть ли не за пуговицу начал меня хватать сразу после того, как мы остались одни в моём кабинете.
– Сергей Александрович, простите меня за дерзость, объясните мне, чему мы были свидетелями? Мистического действия или чего-то другого? Я видел свет, исходящий из ваших рук. Скажите, что я видел? – Шувалов в волнении ломал руки.
Сам граф не был сильно набожным человеком. Конечно, соблюдал посты, потому что положение обязывало, но он никогда и не высказывал сомнений в Боге, просто был равнодушен к вере.
А тут – Чудо!
«М-да, вот и отыгралось мне моё мистифицированнье, а ведь это цветочки, вот дойдет история до Петербурга, тогда и ягодки пойдут».
– Что вы хотите от меня, Павел Павлович? – решил я уточнить и обозначить границы интересующего его вопроса.
– Я не знаю! Я боюсь ответа и желаю его… – мялся Шувалов.
– Ведь это невероятно! И как? И чем?! Божия это ли сила или… или она Ваша?... – добавил он шёпотом.
«А ведь это вариант» – с интересом подумал я, -« Но его мы отыграем позже».
– Под этим солнцем всё Божие, граф, не может быть по-другому, запомните это, Павел Павлович. Даже дьявол бессилен перед пожеланием Господа! – вбивал я слова в Шувалова.
– А то, что произошло в больнице, это просто произволение Творца. Иногда так случается, не всегда люди видят это, а чудес очень много, – сказал я и положил руку ему на плечо, а он поражённо посмотрел на неё. Его патрон раньше не позволял себе таких вольностей и никогда не переходил личные границы.
– И в Вашей жизни полно чудес Божьих, дорогой мой граф. Просто вы к ним привыкли, и от них уже не сжимается ваше сердце в благоговейном страхе. Они стали для вас банальностью. А это плохо. Ведь если не видеть чудеса в малом, то и в большем они тебя не тронут, так и останешься слепым и нищим.
Произнеся этот спич, я сжал его плечо и, отпустив, повернулся к своему столу, который был завален бумагами, и это меня удручало гораздо больше, чем предстоящая разборка с Александром Александровичем.
Я ещё не вступил полностью в должность, а уже дел просто Торгова куча!
8 мая 1891 года.
Москва. Кремль. Никольский дворец.
Придя во дворец с утреннего богослужении, я обнаружил там фельдъегеря с телеграммой из Гатчины.
«Сергей, ожидаю твоего скорейшего приезда. Александр».
Подойдя ко мне, Елизавета посмотрела на меня вопросительно.
– Вызывают в Гатчину, – сказав это, протянул телеграмму Элле.
Она мельком посмотрела на неё, а после с испугом и растерянностью в глазах взглянула на меня.
– Не волнуйся, думаю, за неделю или даже меньше обернусь, – попробовалеё успокоить, но кажется, сделал только хуже.
– Я с тобой поеду, не оставляй меня одну… – прошептала она, глядя мне в глаза.
«Ну, может, и к лучшему. Будет свидетель, а то мало ли, что там наговорили про меня» – промелькнуло у меня в голове.
– Конечно, не оставлю, любимая! Поехали вместе, но надо поспешить, брат явно торопится, – тут же поправился я. – Отправимся завтра.
И наскоро написав ответ, отдал его фельдъегерю.
После трапезы Елизавета развела кипучую деятельность, а я скрылся от этих забот в кабинете, прихватив с собою Стенбока. Озадачив того нашими планами и поручением Императора, решил поинтересоваться слухами. Ведь с чего-то так всполошились в Столице?
– Сергей Александрович, какие слухи?! Да, там толпа собралась огромная, из калек и верующих! Полиция не знает, что с ними делать! – эмоционально начал он говорить. – За воротами Кремля не пройти из-за столпотворения народа!
«Дааа, а вот и моя несдержанность. Мучило меня безделье! Вот теперь иди и не скучай!» – думал я, подперев голову руками.
– Вызови мне начальника охраны и отца Корнилия. И, кстати, а где Павел Павлович? Когда требуется его нелегко найти… – проворчал я.
– Если, честно, Ваше Императорское Высочество, то сегодня очень трудно попасть в Кремль, вполне возможно, что он просто за воротами.
В общем, так и оказалось.
Шувалов пробился через толпу и доложился, и тут же был отправлен за билетами на поезд.
Я решил, что он мне может понадобиться в поездке. Так обрадовал и его известием о променаде в Гатчину.
Явное неудовольствие он не высказал, но вид у него стал смущённый.
Архимандрит явился достаточно быстро, и стал мне тут же в мягкой форме пенять на неосторожность. Да и вообще, лечить – дело врачей, а исцелять – дело Божие, а представители Небесной канцелярии здесь – Матерь Церковь.
На этом я его перебил, уточнив, что может быть, он знает, требуются ли священники в Дальневосточный край?
Намёк был понят, и проповедь была окончена.
– Отец Корнилий, а где сейчас мощи того святого, что я видел в склепе, под Чудовой церковью? – решил уточнить мною пропущенную информацию.
– Дык, там же и лежат. Там же прах один! Мы и решили его опять замуровать. Ведь не знаем же, кто там лежит. Вот как узнаем, так с молитвою и откроем. – стал разводить руками этот черноризец. А глаза у него такие честные-честные, что я тут же понял – не отдадут.
Не стал настаивать: если мои замыслы будут воплощаться, то сами принесут и отдадут, ещё и умолять будут. А нет, значит, нет.
Попросил его организовать Крестный ход вокруг Кремля, с выносом икон и мощей, пусть народ пройдётся и успокоится немного.
Провожая архимандрита, мы спустились в холл, у входных дверей была какая-то суета, и мне стало любопытно поглядеть, что там происходит.
Снаружи у подъезда двое моих казачков из охраны разговаривали на повышенных тонах, с каким-то невзрачным, но очень голосистым мужичонкой.
– Отставить! – гаркнул я. – Ко мне! Доложить по форме!
Эти крикуны вытянулись, и самый старший, промаршировав ко мне по лестнице(!), доложился. Что вот, мол, неустановленная личность прорывается на приём ко мне, и называет себя журналистом из "Российских ведомостей".
– Подойдите, сударь, – сухо обратился я к этому господину. Одет он был просто и вид его не вызывал у меня особого доверия.
На нём была не новая тёмно-синяя шинель, каракулевая шапка-пирожок, а на ногах видавшие виды сапоги.
Он подлетел ко мне, ни мало не чинясь, представился:
– Владимир Алексеевич Гиляровский, из разночинцев, журналист. Представляю здесь «Российские ведомости». Если у Вас, Ваше Императорское Высочество, есть несколько минут свободных, чтобы разъяснить нашим многочисленным читателям некоторые моменты из Вашего посещения больниц Москвы, был бы очень благодарен! – он выпалил это на одном дыхании.
Не смотря на то, что шинель изрядно скрывала его фигуру, в его движениях чувствовалась так знакомая мне пластика.
И я решил просветить этот момент.
– Вы воевали, Владимир Алексеевич?
У Гиляровского от удивления чуть скинулись брови. Но он быстро взял себя в руки, и, выпрямившись в подобии стойки «смирно», ответил мне молодцевато.
– Так точно, воевал, Ваше Императорское Высочество, вольноопределяющимся в 161-м Александропольском полку! – пробасил он громко и чётко.
– Хорошо, Владимир Алексеевич, пройдёмте в мой кабинет, там и пообщаемся, – сказал я, и, не оглядываясь, пошёл наверх.
Зайдя в кабинет сел в кресло за журнальный столик и предложил Гиляровскому кресло напротив.
Тот выглядел чуть рассеяно и взволнованно. Он явно находился не всвоей тарелке. Ну и конечно явно не ожидал, что его пригласит генерал-губернатор к себе в кабинет. Пообщаться так-сказать.
– И давайте здесь без чинов. – предложил я, видя что Гиляровский слегка «не в форме». И не дождавшись реакции продолжил сам.
– И что же интересует ваших читателей? – немного развязно поинтересовался я, так как за этот день уже притомился.
– Наших читателей интересует очень много чего. – немного не впопад продолжил журналист, но видно взял себя в руки и продолжил.
– Конечно самый нашумевший вопрос, что всполошил буквально всю Москву – было Чудо или нет?
«А какой дерзец, но харизматичный, это да», – думал я, разглядывая этого журналиста, у которого, как по волшебству, в руках появился блокнот и карандаш.
– В этом Мире всё Чудо. Что вы имеете в виду под этим словом, Владимир Алексеевич?
– Мне и нашим читателям хотелось бы узнать, что произошло в отделении травматологии, что при Первой градской больнице находится? – начал наводить меня на мысль Гиляровский.
– Вы имеете в виду, когда я решил помолиться об Андрее-студенте?
– Да, совершенно верно, Сергей Александрович, я именно это и имел в виду!
– Если честно, то опять не понимаю, в чём вопрос. Я увидел, что этот юноша страдает, подошел к нему, сел на кровать. Он начал с большой болью о чём-то говорить. Не помню, правда, о чём. Понял, что надо о нём помолиться. Положил руку ему на голову и молился. Всё. Потом встали и поехали в другие больницы, – рассказал я и развёл руки в стороны.
А Гиляровский строчил своим карандашом с огромной скоростью, перелистывая одну страничку блокнота за другой. На минуту повисла тишина, а я отхлебнул из чашки чай, который нам подали, пока излагал свою версию событий.
Он смотрел на меня слегка расфокусированным взглядом, как-бы и сквозь меня, это вызывало доверие, при этом не чувствовалось, что ты находишься на допросе.
– Я Вас понял, Сергей Александрович, – проговорил Гиляровский. – Но многие очевидцы видели свет, исходящий из Ваших рук, что лежали на голове Андрея, и врачи, что после его освидетельствовали, говорили о том, что он выздоровел и не стал калекой благодаря Вашим молитвам?
Повисло несколько напряжённое молчание.
На самом деле мня совершенно не интересовало, что подумают эти людишки. Кто они такие, чтоб оценивать мои поступки!? Плебс! Голыдьба!...
Но мне отчётливо было ясно, что если не смогу вести нормальный диалог с читателями этой газетёнки, да и с другими подобными ей изданиями, то лучше вообще сбежать из этой страны куда-нибудь за границу. А ещё лучше на другой континент. Так как управлять местными можно только посредством идей зарождённых именно такими инструмента, как эта газетёнка, чей представитель сидит и хлебает мой чай.
– Владимир Алексеевич, как Вы считаете, что есть Чудо? Давайте я сам опишу свои мысли об этом, – решил я повернуть эту беседу в нужную мне сторону.
– Ведь в этом Мире чудесно всё! …-Вот Вы, как человек повоевавший, знаете, что смерть всегда рядом находится. И множество раз видели, как солдат остаётся целым там, где все получили ранение или даже смерть! А ведь мы с вами живы благодаря Чуду. Но сейчас у многих молодых и образованных на уме учение Дарвина! Который утверждает, что люди произошли от обезьян! Да, есть некоторое сходство с человеком у этих животных. Но скажите мне тогда, от кого произошли дятлы? – спросил я, смотря, как за мною записывает Гиляровский. Вот он дописал и остановился.
– Сергей Александрович, а что с ними не так? Птичка как птичка, – сказал он и пожал плечами.
– Да, верно. Птица. Обычная. Но Вы знаете, что язык дятла оборачивается вокруг головы, через ноздри и выходит изо рта?! Что это за "эволюция"? Как это?! И таких Чудес Божьих очень много. Просто мы с вами не хотим их замечать. Устали мы от них. А когда Великий Князь над бунтовщиком помолился, это у нас стало Чудом, – устало проговорил я, меня уже утомила эта беседа, и хотелось поскорее закончить.
– Да, Вы совершенно правы, Сергей Александрович, мы стали очень равнодушны, но какой лично Вы предлагаете рецепт от равнодушия к Божьему Чуду? – спросил у меня этот хитрец.
– Самоё большое чудо Творца – это жизнь. В общем, её понимании конечно. Я предлагаю нашим подданным подумать о том, как её можно облегчить своим ближним. Например, как новый градоначальник хочу первым делом наладить отвод канализационных стоков в Москве. И предлагаю всем желающим поучаствовать в этом деле. Сначала выберем инженерный проект, согласуем и после очистим наш город от зловонных выгребных ям. А потом займёмся водоснабжением города.
В руках Гиляровского мелькал карандаш с устрашающей скоростью, а я думал о том, что надо обязательно взять эту статью на редактирование, да и вообще надо вернуться из Гатчины для начала. А то братец может и не погладить меня по головке за мои исследовательские выкрутасы.
Журналист ещё задавал мне разные вопросы, правда надо признать делал это тактично и в общей канве беседы. Так что было это не утомительно, и даже как то интересно. Он будто бы помогал мне приоткрывать покровы памяти своими не настойчивыми, но при этом очень правильными уточнениями.
Мы пили чай и кушали какую-то сдобную мелочь, пообсуждали кулинарию и начинку пирожков.
Беседовали мы с ним минут сорок, договорились, что обязательно даст мне статью на редактирование перед печатью.
Когда я его выпроводил, то ещё минут пять седел и размышлял, куда можно пристроить такого человека. Ведь он бесспорно талантлив и умён, у него не дюжая сила и острый ум.
В общем, он мне понравился, а значит надо его приставить к какому-нибудь делу.
_____________________________________________________________
Дорогие мои читатели! Если хотите поблагодарить меня за труд, то есть кнопочка с "сердечком", её нужно нажать!
И комментарии! Пжлт! Ваше мнение о моем труде очень, прям очень очень важно!!))
Глава девятая
10 мая 1891 года
Гатчина. Гатчинский дворец.
Император орал. Он делал это обстоятельно и со вкусом. Не верещал, как инфантильный юноша или глупая женщина. Не брызгал слюной и не крутил глазами, как безумец. Нет. Он стоял у стола, оперев на него свои огромные кулаки и, смотря на меня сверху вниз, орал.
Можно сказать, что громко рычал, и если бы мне было чуть меньше лет, мог бы и обмочиться от страха. Было в нём что-то от медведя, вставшего на задние лапы. Оглушительно взрыкивал и даже почти не плевался.
... – Тебе и этого мало! Так ты ещё и жидов жалеешь! Ты совсем в прелесть впал со своими молитвами! Святым себя почувствовал! – и ощутив, что в порыве чувств его занесло, решил сгладить эмоциональный накал.
– Я же тебя просил, помоги! Москва – место тяжёлое, сложное. Долгорукий там развёл рассадник жидовский. А ты начал… чудотворствовать!
Он на несколько секунд замолчал.
– Что за видение у тебя было в поезде на Петербург? Ты же, вроде, не увлекался опиумом? – произнёс Александр Третий и приземлил своё седалище обратно за стол.
«Здоровый, как орк. И зачем мне этот хуманс нужен? Убить его и всё, и поставить на это место сыночка его, Никсу. Вот уж кто-кто, а он точно не будет на меня голос повышать».
Такие холодные и спокойные мысли проносились у меня в голове, пока на меня выплёскивал своё раздражение, этот, когда огромный, а сейчас обрюзгший, мужиковатого вида Властелин одной шестой части, этого захолустного мирка.
Мы прибыли в Гатчину вчера вечером, но у Саши было совещание, и мы с ним не увиделись. А утром после легкого завтрака мы поднялись в его кабинет, где он и решил мне сделать выволочку и как старший брат, и как Император.
«Видно, кто-то в моём окружении пишет очень подробные доклады, и, кажется, эти записки имеют явно негативный окрас. И этот кто-то не очень близко ко мне, или он специально меня очерняет. Ну и хорошо, мне давно стоило взяться за свою дворню, а то после переселения я слишком сильно погрузился в местную жизнь и как-то слишком размяк».
Голос Александра меня вывел из задумчивости.
– Что молчишь? Думаешь, мне легко с этими свиньями общаться? – произнёс он и чуть оттолкнул от себя бумаги, что стопкой лежали перед ним.
– Ты, Сергей, даже не представляешь, сколько дерьма несёт в себе эта дипломатическая работа! Немцы душат наших торгашей и поднимают тарифы! Лягушатники лезут со своими кредитами! И ты начал тут чудотворствовать!?
Вообще весь кабинет был буквально завален перепиской, документами, какими-то подшивками и разными книгами.
«Царь-труженик, Торг тебя дери. Безопасность на нулевом уровне, вот и некому делегировать эту бумажную работу. Спрятался, как черепаха в панцирь. Ждёт, когда его на угли положат, костёр-то, судя по всему, уже зажжён».
– Саша, а у тебя давно в левом боку тянет? – захотелось мне немного сбить с него спесь.
Я смотрел в его глаза и ждал реакции. А он просто моргнул, и всё. «Кремень Торгов!»
– Давай помогу. Это будет не больно. Я же вижу, что у тебя с почками не порядок, да работаешь ты очень много, – чуть подначил я и пожалел его. – Дай руку, это будет не больно и недолго.
Я встал с плетёного стула и протянул ему руку.
Он смотрел на меня, и во взгляде его сквозило недоумение, ему проще было поверить в брата-наркомана, чем в существование чего-то мистического. Но вот братские чувства всё же перевесили, и он протянул мне свою здоровую, почти медвежью, лапу.
8 мая 1891 года
Москва.
Мы выехали из Кремля почти инкогнито. Самые простые ландо, почти без охраны, и разными воротами. То есть я и Элли – Никольскими, а охрана и двор – Спасскими. До вокзала мы добрались без происшествий. Нет, конечно, мы попали в затор из ломовых телег, и ещё почти у вокзала на нас вышел Крестный ход, с иконами, хоругвями и толпой народу. Но так как нас это не касалось, мы просто перекрестились, постояли чуть, их пропуская, и двинулись на вокзал. Там спокойно загрузились в поезд и двинулись в Петербург.
Купе первого класса было, конечно, странным местечком. Нам добираться до конечной станции почти сутки, а спальных мест нет, какие-то кресла, столик, и всё.
Соблюдая местные приличия, мы с Элли разделились: она заняла купе с Александрой Илларионовной, а я с Павлом Павловичем – соседнее. Хотел сначала всех в одно купе посадить, а потом понял, что устал от женского общества. Хотелось чего-то более простого и откровенного.
Когда мы сели и паровоз потянул наши вагоны от перрона Николаевского вокзала, предложил:
– А давайте коньяку немножечко, граф. Употребим, Праздника ради, а? Как Вы на это смотрите, Павел Павлович?
Шувалов был растерян. Его начальник почти никогда не употреблял спиртное, кроме вина в большие праздники, а тут – коньяка предлагает. А так как он был зажат своими противоречивыми мыслями, так что был согласен почти на всё, и как только появился официант, я попросил коньяку, шоколада и лимона.
Мы с графом изрядно напились, точнее он напился, а я больше имитировал опьянение: в нынешнем теле мне, чтобы опьянеть, надо нырнуть в бочку с коньяком.
– Вот, Сергей Александрович, скажи. Вы святой или нет? Не, подождите немного, я ж сейчас ...Я же сам видел! Свет!..
Я решил, что хватит откровенностей, и усыпил его. К нам заглядывала фрейлина, но густой коньячный дух и два тела в креслах напротив друг друга расставили всё по местам. А я сидел, размышлял и вскоре задремал...
–
24 день уведания 3673 года от закладки Светлого Дворца.
«где у подножия Сароматских гор»
Вокруг было дымно и смрадно. Строй нашей панцирной пехоты стоял перед нами, и они были уже сильно посечены. Многие были обмотаны грязными тряпками, заменяющими бинты. Да и, в общем, было понятно, что в уже давно находятся в походе.
А так как лекари и обоз отстали от нас ещё неделю назад, то раненых было проще добить и поднять умертвиями, чем дождаться магов жизни. Которые были ещё вчерашними студентами, собственно, как и все маги на этой войне. Её после так и назвали – «Студенческая Заварушка».
Ну, это, конечно, меж магами, а обычники её называли – Третья Имперская.
– Левый фланг! Торг вас дери, проваливается левый фланг! Сомкнуть строй! Сомкнуть строй, ублюдки!!! Кто хоть на шаг сдаст, того я сам выпотрошу! Душу выпью, уроды! Маги!!! Сдохните, но щит держать, студентки херовы! – орал наш капитан, он был орком-полукровкой и в роду имел шаманов, так что про душу он не шутил. Выпить всю прану и магическую составляющую мог.
Вообще мне, конечно, повезло тогда, я попал в очень сильный и удачливый отряд, а самое главное, всем было насрать, что я увлекаюсь некромантией и могу после смерти поставить тебя обратно в строй. Все понимали, что твою душу это не коснётся: всё-таки некромант не шаман, что мог и повязать тебя с помощью какой-нибудь сущности.
А смерть… Смерть не самое страшное, что может с тобой на войне случиться.
Я стоял по щиколотку в грязи и крови, в груди щипало от переизбытка некроэнергии, но сбросить её было некуда – кругом свои, и надо было терпеть, так как манны другой нет, а есть только эта грязь из эманаций боли и смерти, напополам со страхом и отчаянием.
Мой магический источник аритмично бился у меня в груди, посылая по временам вспышки боли и сбивая касты заклинаний, и мне хотелось только одного. Дико хотелось вцепиться ногтями и зубами в глотку того ублюдка, что развязал эту мясорубку, а теперь кричит на весь просвещённый мир, что он несчастная жертва агрессии!
Вот и откликнулись мне мои внеклассные занятия: первая война и всё – вперед под звуки марша. Ибо магов жизни только в обоз, а всех остальных-вперёд. «Держать щиты, Торговы студентики!» – как выражался наш капитан.
Так я и оказался в этой грязи, состоящей из крови и кишок разумных, что укладывали свои и чужие жизни ради не понятных, но очень важных целей.
А теперь я остался один. Моя боевая тройка превратилась в боевую единичку, так как эти олухи не умели в некромантию. А та магия, что была вокруг разлита, для них была как отравленный источник. Попить можно, но один раз.
И в последние секунды своей жизни, когда начали вычерпывать уже не свою манну, так как накопители уже опустели, а прану или, если угодно, энергию жизни, как ещё её называют. Тогда они и хлебнули сполна некроэнергии, чтоб разразиться своим последним и самым мощным заклятием.
Но потом конечно сдохли. А чтоб личами не поднялись, им наша охрана сразу и головы отрубила.
А я что, мне нормально. Ну, кроме жжения в грудине от грязной энергии, ну ещё от насекомых и паразитов, ну и грязь кругом, сух паёк и гнилая вода, вечно мокрая палатка, ну конечно, вечно вонючие соседи. И как можно забыть о постоянно мокрой обуви…
Очнулся в грязи, надо мной стоял капитан и орал, с его клыков срывалась пена, и красноватые глаза собирались вылезти от его крика.
– Хер ли ты тут разлёгся, тварь?! Кто щит будет ставить? Пока ты, Торгов выпердыш, решил полежать на мягком!? Мои броненосцы гибнут! Встать и держать щит!!! – он орал, а мои конечности сами собой подтягивались и пытались поднять моё обессиленное тело. Что-то схватило меня за шиворот, буквально с чавканьем выдернуло из той вонючей жижи, в которую я упал.
И тут же мне в рот и пищевод потекла река огня. Закашлявшись и поняв, что это была гномья «Грибная настойка» или, как мы её называли «Грибнуха», дико крепкая и крышесносная вещь.
– Очнулся? Вперёд, ставь щит на левый край! Быстрее, а то глаз высосу, понял?! – клацнул он своими клыками у меня перед носом и тут же отпустим меня, отчего я опять чуть не упал, заорал.
– Шаг вперёд, Торговы копыта, шаг вперёд!
А я сосредоточился и всю боль, ненависть и грязь, что копилась у меня внутри с начала этой войны, выплеснул паутиной заклинания щита перед левофланговыми копейщиками, что уже почти закончились, так как их добивали арбалетчики противника.
Щит выплеснулся огромной мутно-грязной кляксой и вместо того, чтобы застыть и ограждать левый фланг, он быстро двинулся вперёд серым маревом и накрыл строй противника, откуда пару раз блеснули защитные амулеты.
И когда марево рассеялось, то на месте врагов осталась только груда полуразложившихся тел в латах и доспехах.
Все кругом застыли: и мы, и противники. Ведь таких заклинаний ещё никто ни видел, а некромантов на ту войну не приглашали из-за каких-то предрассудков.
– Что ты опять замер, студент?! – заорал голос капитана у меня над ухом. – Теперь также на правый край! Быстрее сопли подобрал и вперед, магич!!!
Он ещё что-то рычал и кричал, а я, собирая всю некроэнергия вокруг, просто радовался тому, что у меня хоть что-то получилось отлично.
С того боя у меня появилось прозвище «Студент», и мне не было за него стыдно, я даже гордился некоторое время, ведь прозвище в нашем отряде надо было заслужить, а мне дали в первый крупный бой.
А ещё мне тогда дали возможность пускать в ход некромантию.
