Текст книги "Император Пограничья 23 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

Большой зал Новгородского кремля встретил меня высокими сводчатыми потолками и гулким пространством, рассчитанным на три десятка человек, но заполненным едва на треть. Овальный стол тёмного дерева занимал центр помещения, вокруг него расставлены кресла с высокими спинками, и за половиной из них уже сидели люди. Стены облицованы белым камнем, между узкими стрельчатыми окнами висели гобелены с гербами Великого Новгорода и Купеческой гильдии Содружества, а у дальней стены тихо расположился столик с напитками и закусками. Я вошёл один, оставив людей в коридоре, и прошёл к свободному креслу, выбрав то, что стояло ближе к выходу.

Лица большинства присутствующих, прибывших порталами в Новгород, я знал по досье Коршунова, а не по личному знакомству: князь Артур Светлояров из Новосибирска, герцог Хильдеберт Меровинг из Парижа, герцог Альбрехт Габсбург из Берлина, княгиня Ядвига Ягеллонка из Варшавы, хан Ибрагим Джеванширов из Баку, князь Давид Багратуни из Еревана, и, наконец, князь Мирослав Мономахов из Киева.

Имена, ранги, политические позиции я изучил по справкам разведки, однако бумага и живой человек редко совпадают. Исключением являлись ещё трое человек, участвовавших во встрече. Голицын, Посадник и Данила Рогволодов, сидевший через два кресла от хозяина дворца. Белорусский князь, с которым мы прошли минскую кампанию плечом к плечу. Метаморф, двадцать лет воевавший за свой Бастион и потерявший руку от удара в спину. Левый рукав его тёмного пиджака был аккуратно подвёрнут и заколот серебряной фибулой с зубром на фоне крепостной стены. Данила перехватил мой взгляд и с улыбкой кивнул. Коротко, по-солдатски. Я ответил тем же.

Голицын сидел по правую руку от Посадника, откинувшись в кресле с привычной невозмутимостью. Михаил Степанович занимал председательское место, положив перед собой стопку бумаг.

Правитель Новгорода дождался, пока я сяду, и негромко постучал костяшкой пальца по столу, привлекая внимание.

– Дамы и господа, спасибо, что нашли время в своём занятом графике, чтобы собраться на это совещание лично. Мы все несомненно видели эфир «Содружества-24», – начал он, и голос первого среди равных в Совете купцов заполнил зал ровно настолько, чтобы каждый слышал без усилия. – Мы все ознакомились с материалами, распространёнными князем Платоновым. Смоленский князь Илларион Фаддеевич скончался в ходе событий той ночи от магического воздействия, природа которого устанавливается. Следует отметить, что князь Платонов действовал по собственной инициативе, без санкции Содружества и без предварительной координации с кем-либо из присутствующих.

Формулировка была хирургически точной. Посадник зафиксировал моё самоуправство, не превращая его в обвинение. Констатация факта, а не приговор.

– Прежде чем обсуждать последствия, – продолжил он, – полагаю, нам стоит выслушать единственного свидетеля гибели князя Потёмкина.

И сразу передал слово Кириллу, не дав залу времени превратить процедурный вопрос в суд. Грамотно.

Я обвёл взглядом собравшихся, считывая реакции. Голицын слушал с непроницаемым лицом. Он просчитывал ситуацию на ходу, выбирая позицию. Через секунду его лицо приняло выражение глубокой озабоченности. Габсбург нервничал заметно, пальцы левой руки постукивали по подлокотнику. Ядвига молчала, наблюдала, делала пометки в блокноте тонкой серебряной ручкой. Джеванширов поглаживал подбородок, демонстрируя ленивую невозмутимость, но глаза его бегали от одного лица к другому, ни на ком не задерживаясь. Багратуни сидел каменным истуканом, скрестив руки на груди. Светлояров смотрел в стол, и лицо его не выражало ничего, что стоило бы читать. Мономахов, киевский князь, изучал собственные ногти.

Французский герцог Меровинг улыбался, сложив пальцы домиком перед лицом. Он единственный из всех присутствующих выглядел так, словно получал удовольствие от происходящего.

Кирилл Потёмкин поднялся с кресла в конце стола. Он выглядел старше своих двадцати пяти лет, и я подумал, что за последнюю неделю он постарел на десяток.

– Я присутствовал при аресте отца, – произнёс Кирилл, и голос его звучал глухо, без подготовленных интонаций. – Узнал правду из эфира Сорокиной. Пришёл к отцу потребовать объяснений. Он отказался отвечать прямо. Затем появился князь Платонов.

Кирилл не смотрел на меня. Смотрел на стол перед собой, на собственные пальцы, лежавшие на полированном дереве.

– Прохор Игнатьевич пришёл арестовать отца, – продолжил он. – Бой длился несколько секунд. Отец проиграл.

В зале было тихо. Потёмкин-младший перешёл к последним минутам, и я увидел, как напряглись мышцы его челюсти.

– Отец попытался назвать имя сообщника. Произнёс: «правитель одного из Бастионов». И тогда его лицо изменилось, – Кирилл сглотнул. – Глаза остекленели. Кровь хлынула из носа и ушей. Тело дёрнулось, и…

Голос дал трещину. Молодой Потёмкин замолчал, сжав челюсть так, что побелели желваки. Две секунды тишины. Зал замер. Я видел, как Ядвига перестала писать, как рука Джеванширова застыла на подбородке, как Данила Рогволодов чуть подался вперёд.

Кирилл начал фразу заново, ровным, выдавленным из себя голосом:

– Отец упал и больше не поднялся. Ментальная команда, о которой он не знал, уничтожила его разум.

Секунда, когда голос парня сломался, ударила по залу сильнее любых аргументов. Даже самым недоверчивым стало очевидно, что перед ними сидел не подставной свидетель. Сын, который не так давно похоронил отца.

Голицын, слушая о причине смерти смоленского князя, на долю секунды утратил невозмутимость. Рука поднялась к перстню на пальце. Дмитрий Валерьянович думал о том, о чём думал сейчас каждый в этом зале: подобная закладка могла быть установлена кому угодно. Кому угодно из присутствующих…

– Князь Платонов не убивал моего отца, – закончил Кирилл. – Отца убил тот, кто его использовал в своих целях, а потом уничтожил, чтобы не допустить разоблачения.

Зал реагировал по-разному. Рогволодов смотрел на молодого Потёмкина тяжело, не мигая, стиснув единственный кулак на подлокотнике кресла. Джеванширов демонстративно вздохнул, покачал головой. Багратуни не шевельнулся. Ядвига снова что-то записала. Мономахов продолжил рассматривать свои ногти.

Голицын подался вперёд.

– У вас есть предположения, кто мог сотворить подобное с вашим батюшкой? – спросил московский князь, и тон его звучал ровно, выверенно, как на светском рауте.

Кирилл покачал головой.

– Отец не рассказывал о сообщнике при мне. Я не знаю имени.

Герцог Альбрехт Седьмой Габсбург взял слово. Высокий лоб, открывающий залысины, бледность кожи, тонкие бескровные губы, которые шевелились так, словно каждое слово проходило предварительную калибровку. Узкие плечи обтянуты мундиром прусского покроя с воротником-стойкой, на лацкане – миниатюрный орден, названия которого я не знал.

– Свидетельство князя Потёмкина-младшего заслуживает внимания, – произнёс он, чеканя слова с характерной немецкой сухостью. – Однако свидетель – сын убитого, лично участвовавший в бою, находившийся в состоянии шока. Его показания нуждаются в независимой проверке, прежде чем мы станем строить на них какие бы то ни было выводы.

Холодная, рациональная попытка обесценить искренность наследника. Я отметил формулировку: Габсбург не называл Потёмкина преступником. Называл «убитым». Пытался сохранить пространство для того, чтобы поставить под сомнение само обвинение.

Рогволодов оборвал его на полуслове.

– Дело ясное, – бросил белорусский князь, и голос его прозвучал как удар кулака по столешнице, – оспаривать слова человека, только что похоронившего родителя, чтобы выгородить мертвеца, которого уже не спасёт никакая перепроверка, можно только в одном случае. Если в этом зале есть кто-то, кому выгодно замять правду, – острый взгляд Данилы впился в Габсбурга. – Так может, уточните, Альбрехт, не о вас ли речь?

Габсбург побледнел ещё сильнее, и тонкие губы его сжались в нитку.

– Я нахожу ваши инсинуации оскорбительными, – прошипел он.

Вмешательство Данилы было не политическим, а личным, и именно поэтому возымело подобный эффект. Белорусский князь, потерявший руку в войне с Орденом, чей двоюродный дед Всеслав Чародей лишился семьи от рук предателя, наверняка видел в Кирилле себя: парня, у которого отняли отца и который вынужден об этом свидетельствовать перед залом чужих людей.

Герцог Меровинг наблюдал за Кириллом с выражением мягкого сочувствия, которому я не верил ни на секунду. Высокий, сухопарый мужчина лет шестидесяти с узким лицом и тонкими губами, одетый с безупречной парижской элегантностью: тёмно-серый костюм без единой складки, запонки тусклого серебра, шёлковый платок в нагрудном кармане, сложенный тремя точными углами. От него исходил аромат дорогого одеколона, лёгкий, ненавязчивый, подобранный так, чтобы запоминался, но не раздражал.

Французский владыка говорил мягко, улыбался при каждом обращении, и за этой мягкостью угадывалась железная воля. Я мгновенно узнал тип: правитель, который предпочитает, чтобы его боялись без единого выстрела. Из досье Коршунова я узнал о нём многое. Предпочитает управлять через сеть агентов, дипломатию, экономическое давление. Любит роскошь, балы, искусство. Под маской гедониста скрывается хищник. Маг ранга Магистр второй ступени, компенсирующий не самый высокий уровень личной силы умом и связями. Полная противоположность мне. В моём мире перед лицом абсолютной силы любые хитрости теряют смысл. В его мире сила – признак того, что хитрости не хватило. Как охарактеризовал его Родион: «Улыбается тебе, когда отдаёт приказ о твоём убийстве, но убивает, только когда это действительно нужно».

Хильдеберт повернулся к Посаднику и произнёс негромко, но так, чтобы слышал весь зал:

– Позволю себе не согласиться с уважаемым Альбрехтом. Свидетельство звучало убедительно. Юноша заслуживает уважения за мужество выступить перед собранием так скоро после гибели отца. Полагаю, ставить под сомнение слова человека, продемонстрировавшего подобную честность, было бы неприлично.

Формулировка дипломатическая, а смысл прозрачен: Париж принял показания Кирилла. Сигнал остальным был считан мгновенно. Габсбург нахмурился и дёрнул уголком рта. Джеванширов кивнул, словно всегда так думал. Ядвига закрыла блокнот.

Кирилл, вернувшись на место, прошёл мимо моего кресла, и на секунду наши взгляды пересеклись. Молодой Потёмкин не кивнул мне и не произнёс ни слова благодарности, да и я не стал задерживать на нём взгляд дольше необходимого. Между нами не было ни союза, ни долга. Только общее знание: мы оба видели, как лицо его отца исказилось в последнюю секунду, и оба понимали, что человек, вложивший убийственную мину в разум Потёмкина, до сих пор жив и свободен.

Нужно отдать должное парню, его показания фактически снимали с меня обвинение в убийстве. Без этого свидетельства другие князья могли бы использовать гибель Потёмкина как предлог для давления, и некоторые из них наверняка планировали сделать именно это.

Посадник, воспользовавшись тем, что внимание зала всё ещё приковано к Кириллу, перешёл к следующему вопросу:

– Коль скоро мы выслушали наследника Смоленского княжества, считаю уместным затронуть сопутствующий вопрос, – он сцепил пальцы перед собой на столе. – Вопрос престолонаследования является внутренним делом Смоленска, и совещание не обладает полномочиями назначать или утверждать нового князя. Однако Кирилл Илларионович присутствует в этом зале, и если у кого-то из собравшихся есть к нему вопросы, полагаю, лучшего момента для них не представится

Вопросов по существу не последовало. Никто не хотел публично вмешиваться во внутренние дела княжества, чей бывший правитель недавно оказался обвинён в массовых убийствах. Кирилл коротко заявил, что намерен закрыть полигон «Чёрная Верста» и провести полный аудит деятельности отца. Голос его звучал ровно. Решение принадлежало ему самому, не будучи навязано текущим собрания.

Несколько князей кивнули. Я молча оценивал: правильный ход и формулировка, подходящий момент. Парень учился быстро. Неделю назад он ссорился с отцом в разгромленном кабинете, сегодня выступал перед главами Бастионов и произносил именно те слова, которые от него ждали. Закрытие полигона и аудит выбивали почву из-под ног любого, кто захотел бы обвинить наследника в продолжении грязных дел отца.

Меровинг негромко подал голос:

– Если потребуется помощь в реорганизации медийных активов Смоленска, Кирилл Илларионович, Париж готов оказать содействие. Специалисты, консультации, инфраструктурный аудит. Достаточно обратиться.

Жест щедрый на поверхности: Париж протягивает руку помощи осиротевшему княжеству. Я слышал другое. Герцог хотел впиться зубами в информационную империю Суворина, пока та лишилась покровителя. Стремительный бросок зверя, элегантный в своей простоте, почуявшего запах крови раньше остальных.

Я едва удержал улыбку. Хильдеберт тянулся к медийным активам Смоленска с ловкостью карманника на ярмарке, не подозревая, что карман давно пуст. Суворин присягнул мне на верность, и Содружество-24 вместе со всей его сетью уже работало в моих интересах. Щедрое предложение Парижа запоздало, хотя объяснять это герцогу я, разумеется, не собирался.

Дождавшись, пока зал переварит показания Кирилла и вопрос о Смоленске, я взял слово. Материалы я разослал заранее. Каждый из присутствующих получил папку с доказательствами, фотографиями, показаниями и документами ещё до начала совещания. Поэтому я не стал тратить время на подробности, которые каждый мог прочитать самостоятельно, и сосредоточился на выводах.

– Мои владения пострадали от действий покойного князя Потёмкина, – начал я, и по залу прошла едва заметная волна напряжения.

Я достал из папки отдельный лист, положил его на стол перед собой и негромко хлопнул по нему ладонью.

– Это список погибших, – произнёс я, не повышая голоса. – Подданные моего княжества и уважаемого князя Тюфякина из Суздаля, мирные жители, чьи дома встали на пути волны Бездушных. Рекомендую ознакомиться на досуге. Чтобы в следующий раз, когда кто-нибудь из вас услышит, что сосед ведёт себя странно, и решит отвести взгляд в другую сторону, он помнил, к чему приводит такой выбор.

Несколько участников отвели глаза. Джеванширов перестал поглаживать подбородок. Ядвига замерла с ручкой над блокнотом. Я не повышал голос и не драматизировал. Положил лист бумаги на стол и сказал, что на нём написано. Этого было достаточно.

Рогволодов слушал с каменным лицом. Для него подобные списки не были откровением. Партизанская война за Минск приучили белорусского князя к арифметике смерти.

– Далее, – продолжил я, – Потёмкин не просто организовал нападение на мою территорию. Он организовал направленный Гон Бездушных. Это подтверждено вещественными доказательствами и показаниями Суворина. Кто-то научился натравливать Бездушных на чужие города, и каждому в этом зале стоит задуматься, что это означает.

На секунду в зале повисла тишина, а потом я увидел, как осознание масштаба угрозы проходит по лицам волной. Искусственный Гон. Вся система Бастионов, всё Содружество, весь миропорядок были построены на одной аксиоме: Гоны представляют собой природное явление, непредсказуемое и неуправляемое, от которого Бастионы, на словах, защищают человечество, сосредоточив все опасные технологии у себя. Если Гон можно направить, аксиома рухнула. И если один князь сумел это сделать, сумеет и другой. Каждый правитель в зале понимал: он может стать следующей мишенью.

Первой отреагировала Ядвига Ягеллонка. Женщина лет пятидесяти с высокой причёской и холодным выражением лица, которая весь день слушала больше, чем говорила. Варшавская правительница сидела с ледяным безразличием, словно обсуждение касалось кого-то другого, но, когда заговорила, голос её прозвучал ровно, без единого интонационного пика, и от этого каждое слово весило вдвое больше.

– Содружество нуждается в немедленном совместном расследовании механизма направленной миграции, – произнесла она, глядя не на меня, а на Посадника. – Речь Посполитая проигнорировала попытки покойного князя Потёмкина втянуть нас в конфликт с князем Платоновым. Мы считали это провинциальной грызнёй. Искусственный Гон меняет масштаб проблемы. Это угроза, которая не остановится на границах Содружества.

Меровинг отреагировал вторым и сделал нечто неожиданное: встал. До этого момента парижский герцог не поднимался с кресла, предпочитая говорить из позы расслабленного наблюдателя, и его подъём заставил зал насторожиться.

– Если технология управления Бездушными существует, – заговорил Хильдеберт, и голос его звучал мягко, как всегда, но с нажимом, которого я раньше у него не слышал, – каждый Бастион обязан немедленно раскрыть собственные исследования в этой области. Включая закрытые программы. Включая архивы. Включая то, что десятилетиями прятали друг от друга. Полная прозрачность и немедленно. Потому что если кто-то в этом зале знает больше, чем говорит, и через полгода выяснится, что он молчал, пока другие были под угрозой, последствия для него будут необратимыми.

Он произнёс это с улыбкой, и именно поэтому угроза прозвучала так убедительно. Я поймал себя на мысли, что при других обстоятельствах с этим противоречивым человеком было бы интересно выпить вина. Меровинг не был трусом и не был глупцом. Он был гроссмейстером, который выбирал моменты для атаки с точностью опытного фехтовальщика.

Прежде чем дискуссия успела развернуться, откашлялся князь Мирослав Игоревич Мономахов, древняя ветвь Мономашичей – моих потомков. До этой встречи в роли правителя Киевского Бастиона я ожидал увидеть типичного аристократа. Вместо этого за столом расположился крепкий шатен среднего роста в очках с толстыми стёклами, одетый в костюм, который сидел на нём с очевидной непривычностью, словно хозяин предпочёл бы рабочую куртку. Руки в застарелых мозолях, ранняя седина в тёмных волосах, спокойный, внимательный взгляд из-за линз. Из досье Коршунова: бывший главный инженер Киевского Бастиона, ставший князем десять лет назад после смерти дяди, двадцать лет провёл в цехах и лабораториях. Управлял Бастионом как производственным предприятием, говорил мало, формулировал точно, терпеть не мог пустословия. Специализация Киева включала в себя удобрения, гербициды, семенной фонд, консерванты для длительного хранения зерна, оборудование для переработки продовольствия и сельскохозяйственная техника. То есть всё, что требовалось каждому Бастиону и княжеству.

– Какова подтверждённая природа артефакта, обнаруженного в теле Кощея? – спросил киевский князь, протирая очки краем платка. – Каковы известные ограничения воздействия и существуют ли методы обнаружения подобных устройств до их активации?

Вопрос прозвучал бесстрастно, как запрос на техническую спецификацию. Несколько участников бросили на Мономахова раздражённые взгляды, словно ожидали от него не инженерного допроса, а эмоциональной реакции. Киевский князь их заметил и не счёл существенными. Я ответил то, что знал: артефакт вживлён в череп Кощея, сочетает руническую матрицу с менталистским компонентом, ограничения неизвестны, методы обнаружения в процессе разработки. Мирослав кивнул и записал, и я поймал себя на мысли, что вопросы он задал по делу. За тысячу лет я научился ценить тех, кто видит суть за эмоциями.

Данила Рогволодов подался вперёд, положив единственную руку на стол.

– Дело ясное, – произнёс белорусский князь, и горькая усмешка в его голосе не оставляла сомнений в настроении, – Полвека назад Орден подстроил гибель семьи моего предка под прорыв Бездушных, и этой лжи оказалось достаточно, чтобы сломить его и отнять у нас Бастион. Потёмкину ложь уже не понадобилась: он научился направлять тварей по-настоящему. И если кто-то в этом зале думает, что это проблема одного Угрюмского княжества, он ошибается. Любой, кто способен направлять Бездушных, представляет угрозу для каждого государства на континенте. Поэтому предлагаю не комиссию по расследованию, а объединённую оперативную группу. Комиссия пишет отчёты, группа действует! – свою речь он подытожил размашистым рубленым жестом.

Габсбург нервничал всё заметнее. Пальцы левой руки отбивали дробь по подлокотнику кресла, а тонкие губы то и дело сжимались в нитку. Ходили слухи, что на прошлом совещании он поддерживал жёсткую позицию Потёмкина. Теперь его союзник оказался массовым убийцей, и Габсбург пытался дистанцироваться.

– Позвольте уточнить, – вклинился он, стараясь придать голосу прежнюю чеканность. – Поддержка, которую Берлин оказывал князю Потёмкину на предыдущем совещании, касалась исключительно вопросов экономической блокады. К каким-либо инцидентам Берлин не имеет отношения.

Никто не ответил. Никто и не спрашивал. Оправдание, произнесённое без обвинения, выглядело хуже признания.

Джеванширов пробасил что-то о необходимости «не терять головы и действовать по протоколу». Багратуни произнёс единственное слово: «Поддерживаю», имея в виду предложение Рогволодова. Мономахов согласно качнул головой. Светлояров, мужчина лет пятидесяти с аккуратной бородкой и спокойными серыми глазами, говоривший негромко, с сильным сибирским говором, выразил «глубокую обеспокоенность» и согласился с необходимостью расследования.

Я удивился тому, сколь непримечательно выглядел человек, создавший Эфирнет и управлявший крупнейшей информационной инфраструктурой мира. Серый чиновник среди ярких правителей.

Посадник зафиксировал итог: резолюция о создании совместной группы расследования принята. Каждый Бастион обязуется предоставить данные о собственных исследованиях Бездушных. По итогам короткой дискуссии появилось ещё одно дополнение: направление Бездушных на территорию любого государства приравнивается к акту войны, караемому коллективным ответом. Подобной нормы прежде не существовало, потому что никому не приходило в голову, что такое возможно.

Я продолжил, не дожидаясь, пока зал переключится на процедурные вопросы.

– Потёмкин перед смертью назвал своим сообщником правителя одного из Бастионов, – произнёс я, и зал снова замер. – Кто-то из тех, кто сидит за этим столом или сидел бы за ним при иных обстоятельствах, с большой вероятностью снабдил покойного князя артефактами, вертолётом, менталистом и технологией направления Бездушных. А затем заминировал его разум, чтобы уничтожить при попытке заговорить.

Я выдержал паузу и обвёл зал взглядом, задерживаясь на каждом лице.

– Кто-то из вас снабдил Потёмкина средствами для массового убийства моих подданных, – сказал я. – Я найду этого человека. И заставлю его ответить. Если кто-то сомневается в силе моей клятвы, пусть взглянет на Гильдию Целителей.

Я замолчал, давая залу секунду на то, чтобы вспомнить, что глядеть уже не на кого.

Габсбург вскинулся первым:

– Я не потерплю голословных обвинений в адрес присутствующих!

Ядвига холодно перебила его, обратившись ко мне:

– Обвинение направлено против неназванного лица, Прохор Игнатьевич. Это означает, что под подозрением каждый из присутствующих. Вы готовы уточнить, кого именно имеете в виду?

– Пока нет, – ответил я, – но когда узнаю, даже не сомневайтесь, об этом услышит каждый.

Хан Ибрагим Джеванширов кашлянул в кулак. Я впервые рассмотрел его вблизи: грузный, широкий в плечах, с густыми бровями, нависающими над глазами, как козырьки, и тяжёлыми веками, придававшими лицу сонное выражение. Впечатление обманчивое: за этой ленцой угадывался расчётливый ум человека, построившего нефтяную империю на каспийском побережье. Когда он говорил, низкий бас заполнял пространство, а ленивая уверенность в каждом слове выдавала человека, повидавшего достаточно, чтобы не удивляться ничему.

– Предлагаю не нагнетать атмосферу подозрительности, – пробасил хан, погладив подбородок. – Сосредоточимся на фактах.

Князь Давид Багратуни, молчавший большую часть совещания, подал голос. Невысокий, жилистый мужчина с тяжёлым лицом, изрезанным глубокими морщинами, коротко стриженными седыми волосами и тёмными глазами, в которых отражался расчёт, а не эмоции. Багратуни говорил мало и весомо, каждое слово роняя, словно золотую монету на прилавок.

– Давайте сохранять спокойствие, – произнёс он. – Пока обвинение не подкреплено конкретным именем, у нас есть основания для расследования, а не для взаимных подозрений.

– Если виновный найдётся, – добавил Данила Рогволодов, и голос его звучал тяжело, как удар молота по наковальне, – Минск поддержит любые карательные меры. Любые!

Артур Светлояров произнёс пару фраз о поддержке, настолько обтекаемых, что я при всём желании не смог бы пересказать их содержание через минуту. Человек умел говорить так, чтобы после его слов в воздухе не оставалось ничего, за что можно зацепиться. Талант. Редкий и, по-своему, впечатляющий.

Мономахов снял очки, протёр их и задал единственный вопрос:

– Ментальная закладка, убившая Потёмкина. Она могла быть установлена дистанционно или требовала личного контакта?

– Из моего понимания ментальной магии, – ответил я, – требовался личный контакт.

Киевский князь кивнул и записал что-то в блокноте. Вопрос сужал круг подозреваемых до тех, кто физически встречался с Потёмкиным, и каждый в зале это понял.

Меровинг сложил пальцы домиком перед лицом и заметил с характерной полуулыбкой:

– Вертолёт марки «Кондор», найденный во владения князя Платонова, как известно, был создан на парижском производстве. Я лично проконтролирую проверку реестра продаж и лицензий. Париж также готов предоставить собственных следователей для участия в расследовании.

Жест двусмысленный: либо демонстрация чистой совести, либо попытка контролировать расследование изнутри. Я мысленно переместил Меровинга на полпозиции вверх в списке подозреваемых: слишком гладко для непричастного.

– Благодарю за готовность к сотрудничеству, герцог, – ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. – Было бы ещё лучше, если бы вы с такой же решительностью вернули денежные средства покойного Сабурова, которые ваш банк продолжает незаконно удерживать. Аудит подтвердил, что четыреста тридцать семь тысяч рублей на тайном парижском счету являются результатом хищений из казны Владимирского княжества.

Вежливая маска Хильдеберта дала трещину. Улыбка не исчезла, но стала жёсткой, как натянутая струна, и глаза парижского герцога на мгновение утратили теплоту.

– Князь Платонов, – произнёс он сквозь зубы, сохраняя показную любезность, – я уже направлял вам развёрнутый ответ по данному вопросу. Законодательство Парижского герцогства не позволяет конфисковать банковские счета без решения международного суда. Женевский Арбитраж в вашем распоряжении.

– Непременно воспользуюсь, – кивнул я. – Когда у меня появится лишний десяток лет на ожидание их решения.

В зале кто-то хмыкнул. Меровинг промолчал, и в этом молчании я прочитал больше, чем в любых его словах: герцог запомнил публичный укол и не собирался его прощать.

Я перешёл ко второму пункту. Не попросил слова. Не стал ждать разрешения. Просто продолжил говорить, и этот переход сам по себе показывал каждому, с кем они имеют дело: я не гость на этом совещании, я полноправный участник, определяющий повестку.

– Вы знаете, что я строю, – сказал я, и голос мой звучал ровно, без вызова и без извинений. – Некоторые из вас знали об этом давно. Некоторые узнали недавно. Полагаю, пора перестать делать вид, что ничего не происходит. Бастион в Гавриловом Посаде создан, функционирует и всем присутствующим стоит с этим смириться.

На секунду зал замер, переваривая услышанное, а потом тишину разорвало, словно плотину.