Текст книги "Император Пограничья 23 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Ренар перечитал текст, поправил запятую во втором предложении. Цитата была вымышленной. Бриссон никогда не говорил никому ничего подобного. Тёплый, человечный некролог для человека, которого он приказал убить этим вечером. Маркиз сохранил текст и налил себе последний бокал вина.

За окном бронзовая рука статуи по-прежнему поднималась к небу. Ренар посмотрел на неё, сделал глоток и подумал о том, что Обвандияг был варваром, которому повезло. Англичане недооценили коалицию, шаманы оказались сильнее ожидаемого, французские перебежчики подсказали слабые места. Совпадение обстоятельств, которое потомки назвали гением. А везение – не стратегия. Стратегия – это Париж, реальная сила, тысячелетняя культура и герцог, стоящий за твоей спиной.

Глава 8

Из Новгорода я вернулся двенадцатого апреля. Дорога заняла несколько часов с пересадкой в Москве через портал Голицына, и к вечеру автомобиль уже вёз меня по мокрой от весеннего дождя дороге к Угрюму. Качество дорожного покрытия в кои-то веки радовало. Муромец не трясло и не подкидывало на ухабах. Значит, все вложенные усилия себя окупили.

Первые двое суток ушли на неотложные распоряжения по трём направлениям, которые я наметил ещё по дороге.

Портал в Гавриловом Посаде требовалось строить давно. Собственная телепортационная арка превращала Бастион из тупиковой точки на карте в узел логистической сети, связанный с Москвой, Новгородом и любым Бастионом, имеющим встречный портал. Технология была стандартной, обкатанной десятки раз в разных уголках мира, и здесь не требовалось изобретать велосипед. Коршунов по моему поручению ещё в марте связался с тремя независимыми пространственными магами через посредников в Гамбурге и Франкфурте. Двое оказались заняты, третий запросил сумму, от которой у Белозёрова начал дёргаться глаз, когда я показал ему смету. Четвёртого, как ни странно, нашёл наш архитектор фон Штайнер. Карл был знаком с ним с самого детства и отрекомендовал своего товарища, как человека ответственного и умеющего держать язык за зубами. Специалист должен был прибыть в Гаврилов Посад в течение недели, и процесс, по предварительным расчётам, займёт шесть недель. К середине мая портальная арка должна была заработать.

Второе направление касалось Зарецкого и подготовки к приёму первых внешних заказчиков на процедуру усиления. Совещание глав Бастионов в Новгороде открыло эту дверь, и теперь за ней нужно было выстроить коридор, по которому люди пойдут без запинки, не цепляясь плечами за косяки. Александр за неделю до моего отъезда представил список из сорока двух пунктов, требующих решения до первого клиента. Протоколы приёма и диагностики, прежде существовавшие только в голове самого алхимика, предстояло формализовать и стандартизировать так, чтобы любой из его подчинённых мог провести первичный осмотр бойца по единой схеме. Для иностранных заказчиков майор Веремеев выделял отдельное крыло с ограниченным доступом к остальному Бастиону, и сейчас его люди монтировали дополнительные двери с рунными замками на переходах между секциями. Стремянников-старший который день корпел над юридической формой контракта, чтобы избежать всевозможных проблем.

Запасы Реликтов в хранилище покрывали первые два-три потока, дальше требовались регулярные поставки, и Арсеньев вёл переговоры с тремя поставщиками параллельно. Команда Зарецкого к этому моменту выросла до шестнадцати человек, и каждому из них предстояло сдать внутренний экзамен, прежде чем Александр допустит его к работе с живыми людьми. Я читал отчёты главного технолога каждый вечер и оставался доволен. Зарецкий работал с той же яростной сосредоточенностью, с какой когда-то в тесной лаборатории под Угрюмом варил первые стабилизированные зелья, только масштаб изменился на порядок.

Третье направление было другого свойства. Оно зрело давно, ещё с тех пор, когда я баллотировался на пост князя Владимира и встречался с молодыми боярами, озвучив им свои мысли по поводу барщины и оброка – вещах, за которые при Веретинском можно было лишиться языка. Я тогда поставил себе зарубку на будущее, но руки были связаны: я только собирался взять бразды правления княжеством, которое, как позже оказалось, балансировало на краю банкротства. Армия его существовала на бумаге, а впереди маячили войны с неназванным противником. Сперва нужно было выжить. Потом укрепиться. Потом собрать достаточно ресурсов, чтобы не сломаться от внутреннего сопротивления.

Теперь шесть княжеств приносили значительный доход. Бастион заработал, а Гаврилов Посад позволял стабильно добывать Реликты. Аудиторский приказ Артёма Стремянникова выжал из казны каждую спрятанную копейку. Союзная сеть от Урала до Твери обеспечивала торговые пути и поставки. Экономика наконец стала достаточно ликвидной, чтобы попробовать побороть Левиафана под названием «крепостное право».

Семнадцатого апреля я собрал совещание в большом зале княжеского поместья в Угрюме. За длинным дубовым столом, на который падал дневной свет из трёх высоких окон, сидели десять человек. Артём Стремянников справа от меня, с неизменной стопкой бумаг, напротив – его дядя, Пётр Павлович Стремянников с чистым блокнотом и двумя остро отточенными карандашами. Германн Белозёров рядом, встревоженно протирающий очки. Крылов, прямой как шомпол, скрестил руки на груди. Коршунов ссутулился над чашкой чая, выглядя сонным. Захар занял место в конце стола, откуда видел всех одновременно. Из Мурома приехали Безбородко в новом графитовом пиджаке, который жена наконец убедила его носить, и сама Екатерина Терехова в элегантном платье. Из Костромы прибыли Черкасский, плюхнувшийся на стул с привычной непринуждённостью, и Полина Белозёрова, севшая рядом с отцом.

Я начал издалека, но не из осторожности, а из необходимости выстроить общую картину для людей с разным опытом и кругозором.

– За последний год я изучил четырнадцать трудов по экономике, социологии и государственному управлению, – сказал я, положив ладони на стол. – Разговаривал с Артёмом Николаевичем, – ободряющий кивок Стремянникову, – с главами Податного, Земледельческого и Дорожного приказов, с купцами первой гильдии и с деревенскими старостами. Выводы везде одинаковые. В наших шести княжествах существует проблема, которую нельзя решить косметически.

Я перечислил пять пунктов один за другим, не торопясь, давая каждому осесть в головах слушателей. Крепостная зависимость тормозит рынок труда: крестьянин привязан к поместью, не может переехать, устроиться на фабрику, уйти в город на стройку. Рабочая сила стоит на месте, а экономика княжества движется медленнее, чем могла бы. Меньше торговли, меньше промышленности, меньше оборота, меньше налогов. Принудительный труд убивает сельское хозяйство: крестьянин, лишённый свободы и защиты, не станет улучшать землю, вкладываться в инструмент или осваивать новые приёмы обработки земли. Зачем, если половину урожая заберёт барин, а другую половину – следующий барин, которому тебя перепродадут? Я привёл цифры из доклада Стремянникова: средняя урожайность на вольных землях Твери, принадлежавших княгине Разумовской, превышала урожайность на помещичьих полях Владимира на двадцать три процента при сопоставимом качестве почвы. Далее шла системная слабость. Княжество с крепостной экономикой хуже снабжает армию, медленнее модернизируется и проигрывает конкуренцию более мобильным западным державам, у которых свободный рынок труда давно стал нормой. Управление государством кривое: княжество не контролирует деревню напрямую, а действует через помещиков, которые собирают подати, вершат суд и по сути являются посредниками между казной и народом. Единой правовой рамки для крепостных не существует вовсе. Вместо неё – набор запретов, частных практик и местных обычаев, от которых Пётр Павлович хватался за голову всякий раз, когда пытался свести их в единый документ.

И наконец, хронический риск бунтов. Я перечислил три случая за последнее десятилетие: восстание шахтёров в Нижнем Новгороде, где людей Демидовых перебили собственные рабочие; крестьянский бунт в Астрахани, подавленный княжескими магами; поджоги помещичьих усадеб в Рязани, продолжавшиеся три месяца. Система держит деревню в подчинении, но одновременно превращает её в пороховую бочку.

– Исходя из этого, – произнёс я, обведя взглядом стол, – нам нужна полная отмена крепостной зависимости во всех шести княжествах. Вначале переход с барщины и оброка на аренду земли, а затем передача земли в собственность крестьян. Создание свободных фермеров, которые пополняют казну и стимулируют экономику.

Тишина длилась ровно три секунды. Потом заговорили почти все одновременно.

Я поднял руку, и гул стих.

– Здесь я вижу минимум пять вопросов, которые нам предстоит решить. Начнём с первого: личная свобода и механизм перехода.

Германн Белозёров заговорил первым. Казначей выпрямился, сложил руки перед собой и предложил осторожный вариант, взвешивая каждое слово.

– Прохор Игнатьевич, освободить крестьян лично мы можем указом. Вопрос в том, что произойдёт на следующий день. Если помещик в разгар посевной теряет всех работников, урожай погибнет. Я предложил бы переходный период. Два-три года так называемого временнообязанного состояния: крестьянин получает бумагу о свободе, но продолжает нести прежние повинности, пока казна не подготовит арендные договоры и не проведёт межевание.

Логика была понятной. Белозёров думал о стабильности, о том, чтобы система не рухнула в один день. Казначей по натуре был человеком, который предпочитал плавное течение резким поворотам.

– Германн Климентьевич, – ответил я, – если крестьянин получил бумагу о свободе, но ходит на барщину, он не свободен. Вы подменяете содержание формой. Через два года такого «переходного периода» помещики найдут способ продлить его на пять, потом на десять, а крестьяне озлобятся. Им пообещали свободу, а ничего не изменилось.

Белозёров открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил:

– Никакого промежуточного статуса. С момента указа крестьянин переходит на арендный договор. Если помещик теряет рабочие руки в сезон, он нанимает тех же людей за деньги, как свободных работников. Это и есть рынок.

Артём Стремянников поднял голову от своих бумаг, постукивая карандашом по столешнице.

– А если арендные договоры не готовы к моменту указа? Сотни деревень, тысячи участков. Физически невозможно подготовить документы за неделю.

Вопрос был практичным и своевременным. Я повернулся к Петру Павловичу, с которым предварительно уже обсуждал этот вопрос.

Стремянников-старший оторвался от записей и ответил ровным голосом, каким зачитывал бы судебный акт:

– Типовой арендный договор. Стандартная форма, которую заполняет казённая комиссия на месте. Не нужно индивидуально согласовывать каждый контракт. Шаблон и комиссия из трёх человек: казённый чиновник, крестьянин-арендатор и представитель помещика. Подписали, зарегистрировали в земельном реестре, перешли к следующему двору. На одну деревню уходит день, максимум два.

Артём кивнул, удовлетворённый ответом. Я перешёл ко второму блоку.

– Второй вопрос. После года аренды я намерен издать указ о передаче земли крестьянам в полную собственность. Помещикам, которые подчинились реформе, будет выплачена компенсация из казны по справедливой оценке. Помещики, которые саботировали реформу, столкнутся с конфискацией без компенсации.

Артём Стремянников отложил карандаш и посмотрел на меня взглядом, который за полтора года совместной работы я хорошо научился распознавать. Так финансист смотрел, когда собирался сказать нечто, что мне не понравится, но что мне просто необходимо услышать.

– Прохор Игнатьевич, если конфисковать землю даже у, как вы их назвали, «саботажников», без выплат, каждый помещик в Содружестве, включая тех, кто нам лоялен, решит, что собственность больше ничего не стоит. Что вы в любой момент можете забрать всё. Союзники начнут прятать активы. Инвесторы уйдут. Купцы из соседних княжеств перестанут вкладываться в наши территории, – Артём выдержал паузу. – Это удар не по врагам. Это удар по экономике.

Белозёров немедленно подхватил, наклонившись вперёд и расправив пенсне обратно на носу:

– И даже если платить всем честно, Прохор Игнатьевич, мы говорим о тысячах хозяйств. Миллионы рублей. Бастион и шахта приносят много, но не бесконечно. Каждый рубль, ушедший на компенсации, не пойдёт на армию, на строительство, на школы.

Я выслушал обоих. Артём был прав. В прошлой жизни я решал подобные вопросы проще: указ, перераспределение, непокорных в цепи. Земли было больше, чем людей, моё слово подкреплялось армией, какой не было ни у одного вассала, а дворяне ещё не набрали того политического веса, который имели здесь. Другие правила. Другое время.

– Хорошо, – произнёс я коротко. – Есть иные предложения?

Белозёров выпрямился с видом человека, ожидавшего именно этого вопроса.

– Финансовая схема. Казна выпускает процентные облигации. На вырученные средства немедленно компенсирует помещикам стоимость земли. Затем собирает с крестьян выкупные платежи в течение сорока-пятидесяти лет, из которых погашает облигации.

Казначей сцепил пальцы перед собой, и в его глазах мелькнуло удовлетворение конструктора, собравшего красивую и жизнеспособную модель.

– Помещики получают деньги немедленно и не бунтуют. Казна не тратит ни копейки из текущего бюджета: всё финансируется через долговой инструмент. Предсказуемый денежный поток от крестьян позволяет планировать бюджет на десятилетия вперёд.

Захар, до этого молчавший, шумно выдохнул и подал голос с дальнего конца стола. Старый слуга, ставший управляющим, говорил, как всегда, негромко и с ворчливой интонацией человека, чьи предки копали землю собственными руками и знали, чего это стоит.

– Красиво придумано, Германн Карлович. Для казны красиво. А мужику-то каково? Ему каждый год одну и ту же сумму плати, хоть град побей, хоть засуха выжги. В добрый год ещё стерпит. А в худой? Не заплатит, недоимка на следующий год ляжет, потом ещё, потом ещё. Через десять лет полдеревни в должниках перед казной. И что тогда, землю отбирать станем?

Я подхватил мысль Захара, потому что она совпадала с моей:

– Тогда мы получим то же крепостничество, только кредитором будет не помещик, а государство. Стимула к росту никакого: сколько бы крестьянин ни произвёл, долг не уменьшается, платёж тот же. Мы получим ту же нищету и озлобленных людей, которые будут злы уже не на помещика, а на князя.

Я обвёл взглядом стол и понял, что собравшиеся думают не о том, что было естественно, исходя из их родословных.

– Наша задача в первую очередь позаботиться о тех, на кого направлена реформа. О людях, которые обрабатывают землю. А не о тех, кто просто получает ренту, ничего не производя и не создавая.

Лица Тереховой и Белозёрова напряглись. Екатерина встретилась со мной взглядом. Лицо муромской ландграфини оставалось бесстрастным, но пальцы, сжимавшие карандаш, побелели.

– Прохор Игнатьевич, вы понимаете, что это объявление войны половине вашего дворянства? Даже если намерение справедливо, исполнение должно быть безупречным, иначе княжество надорвётся на этой задаче.

– Знаю, – ответил я. – Именно поэтому, нам нужно найти способ добиться цели, не погрузив землю в междоусобицу. Даже если у меня нет ни малейшего желания считаться с интересами тех, кто живёт чужим трудом.

Выдержав паузу, понял, что основной мой посыл всё сильнее теряется в спорах.

– Я хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Я не собираюсь уничтожать дворянство, разорять его или выживать из княжества. Дворяне – образованные, обученные люди, многие из которых владеют магией. Государство в них нуждается. Пусть идут в торговлю, в военную и гражданскую службу, в промышленность, пусть зарабатывают делом и приносят реальную пользу державе, а не сидят на земле, которую пашут за них другие люди. Мне претит видеть, что цвет нации проигрывает состояние в карты и на скачках или спускает его в пьяных дебошах, пока их крестьяне горбатятся от рассвета до заката за привилегию не быть выпоротыми, – сам того не желая, я ощутил, что злость окрасила мои слова, и заставил себя успокоиться.

Безбородко подал голос. Ландграф Муромский рубанул по-солдатски:

– Тогда просто дать крестьянам землю бесплатно, а помещикам заплатить из казны. Деньги есть, княжество богатое. Чего городить?

Артём повернулся к нему и покачал головой.

– Ваше Сиятельство, казна потянет, но рискует надорваться. Все средства, найденные в аудитах, вычищенные из коррупционных схем, всё, что мы откладывали на непредвиденные расходы, уйдёт на компенсации. Не останется никакой подушки безопасности. Даже с доходами от Бастиона и шахты это миллионы рублей одномоментно, – финансист загнул палец. – И второе. Если крестьяне получают землю вообще без обязательств, государство теряет налоговую связь с десятками тысяч новых собственников. Земля есть, а поступлений с неё нет. Фактически подарок.

Повисла пауза. Я видел, как Екатерина что-то быстро дописывает в блокноте, а Артём машинально выстраивает столбик цифр на полях своих бумаг. Решение пришло не от одного человека. Оно собралось по кускам, как мозаика.

– Нам нужен продовольственный налог, – произнёс Артём, отрываясь от расчётов. – Продналог.

Екатерина подняла голову, и на лице муромской княжны впервые за всё совещание появилось выражение, похожее на интерес.

– Механизм, – продолжил Стремянников, положив ладонь на стопку бумаг. – Казна компенсирует помещикам рыночную стоимость земли. Именно земли, а не «права владеть людьми». Стоимость крепостного как рабочей единицы не учитывается. Крестьянин получает землю в собственность бесплатно. Взамен платит ежегодный продналог – долю от реального урожая. Налог можно внести натурой или деньгами, на выбор плательщика.

Я кивнул и дополнил:

– Пускай ставка будет дифференцирована по качеству земли и объёму производства. В урожайный год крестьянин отдаёт больше в абсолютных цифрах, но у него остаётся излишек на продажу. В плохой год налоговое бремя снижается пропорционально. Никакого кабального долга на десятилетия. Всё, что сверх налога, – собственность крестьянина. Это прямой стимул: чем больше произвёл, тем больше оставил себе.

– Да, государство вкладывается одномоментно в компенсации, – подхватил Артём, и голос его окреп, как всегда бывало, когда финансист видел работающую модель, – но взамен получает сто тысяч новых налогоплательщиков. В краткосрочной перспективе удар по казне. В среднесрочной – крестьяне с излишками вовлекаются в товарно-денежные отношения: продают зерно, покупают инвентарь, нанимают работников. Растут поступления через торговые пошлины, акцизы, подоходные сборы. Налоговая база расширяется кратно.

Екатерина Терехова тяжело вздохнула и заговорила, не поднимая глаз от записей:

– Принцип правильный, но раз уж вы решили облагодетельствовать мужиков, ставку нельзя привязывать к категории земли. Крестьянин, превративший бесплодную пустошь в тучную пашню, при переоценке получит повышенную категорию и будет наказан за собственное усердие. Привяжите налог к реальному урожаю. Фиксированная доля от того, что собрал, независимо от качества участка. Распахал пустошь, собрал двадцать пудов, отдал два. Удобрил землю, собрал сорок, отдал четыре, но тридцать шесть осталось тебе вместо восемнадцати. Стимул растёт вместе с урожаем, а в неурожайный год бремя падает само.

Захар кашлянул в кулак и добавил:

– Продналог требует инфраструктуры. Приёмные пункты для зерна, склады, система учёта. Где нет казённых складов, придётся организовать приёмные точки при старостах.

– Это решаемо, – ответил я.

Крылов, просидевший всё совещание неподвижно, произнёс глуховатым голосом:

– Придётся серьёзно усилить надзор. Там, где появляется зерно и деньги, появляются руки, желающие всё это прибрать к рукам. Чиновники на местах будут воровать продналог, как воровали подушную подать при Сабурове. Нужен контроль из центра: проверки, ротация, наказания. И это я ещё не говорю про бандитов, которые могут расплодиться.

– Всё так.

Я запомнил это и перешёл к следующему решению.

– Насчёт княжеского произвола ты был прав, – сказал я, глядя на Артёма. – Конфискация без компенсации будет применяться не по личному решению князя, а только по решению суда за конкретные преступления. Саботаж указа, насилие над крестьянами, уничтожение документов. Это сохраняет принцип неприкосновенности собственности для всех, кто подчинился закону.

Артём медленно кивнул. Белозёров снял очки, протёр их и надел обратно, что обычно означало принятие неизбежного.

– Третий вопрос, – продолжил я. – Община или индивидуальная собственность?

Екатерина Терехова заговорила первой, и в её голосе звучала рассудительность управленца, прикидывающего затраты:

– Лучше закрепить землю за общиной, а не за отдельным крестьянином. Проще собирать налоги. Одна точка ответственности вместо сотен дворов. Община сама перераспределяет участки, отвечает за платежи и поддерживает порядок.

Безбородко покачал головой. Ландграф сложил руки на столе и ответил жене с прямолинейностью, которую я в нём ценил:

– Катя, это ловушка. Если земля общинная, крестьянин не станет вкладываться в свой участок. Через три года при переделе его перебросят на другое поле. Зачем удобрять, строить колодец, рыть канаву, если завтра твою землю отдадут соседу? Вместо помещика крестьянином будет управлять его община или, что вероятнее, староста.

– Простор для коррупции огромный, – буркнул Григорий Мартынович. – Будет брать мзду, чтобы участки получше отошли тем, кто заплатил.

Белозёров покачал головой, не соглашаясь с ландграфом:

– А как собирать налоги с тысяч отдельных дворов? У казны нет столько чиновников.

Артём Стремянников постучал карандашом по столу и ответил спокойно, как объяснял бы задачу стажёру в банке:

– Надо поступить иначе. Пускай налоги привязываются к участку, а не к человеку. Земельный кадастр фиксирует каждый участок и его владельца. Налог платится раз в год через старосту или напрямую в казначейство. Это не сложнее нынешней системы: просто вместо помещика в цепочке стоит казённый чиновник. А Аудиторский приказ проверяет, что чиновник не ворует.

Я выслушал каждого и подвёл черту:

– Земля идёт в индивидуальную собственность. С документом, с правом продажи, залога и передачи по наследству. Община может существовать как добровольная артель, но не как орган, перераспределяющий чужое имущество.

По лицам собравшихся я видел, что троих я убедил полностью, ещё трое приняли решение как данность, а остальные молча прикидывали масштаб работы, которая ляжет на их плечи. Захар скрёб подбородок, глядя в окно, Полина, молчавшая почти всё совещание, что-то тихо обсуждала с отцом, показывая ему свои записи.

Я выждал минуту и перешёл к четвёртому вопросу.

– Земельные наделы и защита от подмены. Кто определяет, какой именно участок получает крестьянин?

Германн ответил первой:

– Дать помещикам право самим определять, какую землю выделить в аренду. При условии, что общая площадь не меньше установленного минимума. Помещик лучше знает свою землю, а казна экономит время и людей на межевании.

Черкасский качнулся вперёд, и лёгкая расслабленность слетела с него, как шелуха.

– Категорически против, – отрезал Тимур. – Я видел, как это работает. На примере собственного отца, до того как мы потеряли наши владения. Если помещик сам решает, он отдаст худшие участки: суглинок, болотину, каменистый склон. Лучшую пашню оставит себе. Перекроет доступ к реке и лесу, а потом будет брать плату за воду и дрова. Крестьянин формально свободен, а реально ещё более зависим, чем был.

Артём Стремянников кивнул и добавил, постукивая карандашом по краю стола:

– Подтверждаю. За время аудитов в Ярославле и Костроме мои люди видели десятки таких случаев. Помещики перегораживали дороги к водопоям, заставляли платить за право прохода через «свою» землю. Если дать им эту лазейку, они ею воспользуются. Гарантирую.

Я выслушал обоих и сформулировал решение:

– Казённая земельная комиссия проводит межевание до начала аренды. Фиксируется тот участок, который крестьянин фактически обрабатывает. Конкретное поле, а не абстрактный «минимальный надел». Помещик не вправе перенарезать землю.

Пётр Павлович, не поднимая головы от блокнота, дополнил:

– Доступ к общим ресурсам – лесу, воде, дорогам – закрепляется юридически как сервитут. Право пользования, а не платная услуга помещика. Прецеденты есть, я адаптирую формулировки.

– А попытка отрезать у крестьянина часть обрабатываемой земли или перекрыть доступ к воде и лесу, – добавил я, – карается штрафом и может привести к принудительному выкупу всей земли помещика казной по заниженной оценке. Пётр Павлович, пропишите это в типовом договоре.

Старший Стремянников молча кивнул и поставил в блокноте жирную пометку.

– Далее… – продолжил я, однако Захар меня опередил.

Управляющий откашлялся и заговорил негромким, упрямым тоном. Похоже, думал об этом давно и ждал подходящего момента:

– Прохор Игнатьевич, мы всё говорим о земледельцах. А дворовые? Горничные, повара, конюхи, садовники. Они не обрабатывают землю, у них нет участков. Если просто дать им свободу, они окажутся на улице без средств, без крыши и без навыков для самостоятельного хозяйства. Половина из них всю жизнь прожила в барском доме и не знает, с какой стороны браться за плуг.

Вопрос был правильным, и мне он в голову не пришёл. Хорошо, что его поднял именно Захар, знавший быт простого народа не по книгам. Обсуждение пошло быстро, потому что люди за столом к этому моменту уже чувствовали общую логику реформы и достраивали её каждый в своей области.

Для тех дворовых, кто захочет землю, решили выделить бесплатные наделы из фонда конфискованных земель: участки осуждённых коррупционеров и помещиков, отказавшихся подчиниться указу. Первый год без арендной платы, чтобы человек успел встать на ноги. Для тех, кто предпочтёт остаться в городе, – трудоустройство. Либо у того же дворянина, но уже в виде свободного работника, либо среди растущей бюрократии моих Приказов, а также строительных артелей, мануфактур и новых производств при Бастионе. Им также выделят подъёмные из казны и окажут помощь с жильём. Программа заселения новых домов в Угрюме уже работала, аналогичные запускались во Владимире и Муроме.

Черкасский добавил, откинувшись на спинке стула:

– В Костроме текстильные мануфактуры и верфи постоянно нуждаются в рабочих руках. Готов принять людей хоть завтра.

Полина, молчавшая почти всё совещание, подтвердила коротким кивком:

– Я готова координировать трудоустройство по Костроме. Списки вакансий на мануфактурах обновляются каждую неделю.

Пётр Павлович поднял руку, опережая следующий вопрос. Юрист отложил карандаш, выпрямился и заговорил взвешенным голосом:

– Прохор Игнатьевич, недостаточно дать крестьянину землю, если он не может уехать. В нынешней системе крестьянин привязан к деревне. Без разрешения помещика он не покинет территорию, а если уйдёт самовольно, его вернут силой. Если реформа оставит этот механизм через общинную ответственность или налоговую привязку к месту, свобода будет фикцией.

– Не оставит, – ответил я. – С момента перевода на аренду крестьянин получает право свободного выхода. Может покинуть деревню, наняться на работу в городе, переехать в другое княжество. Нужно будет всем раздать документы. Никаких увольнительных от общины или помещика. Единственное условие: если есть арендный договор, крестьянин обязан либо дождаться его окончания, либо передать аренду другому лицу. Субаренда разрешена. Если участок уже в собственности, он волен продать его или оставить родственникам. Налоговые обязательства привязаны к участку и к тому, кто им пользуется, а не к личности крестьянина.

Артём поднял палец, привлекая внимание:

– Прошу зафиксировать: это касается и мобильности между нашими шестью княжествами. Единое экономическое пространство должно означать единое пространство для людей, а не только для товаров. Иначе мы создадим внутренние границы, которые сами же потом будем ломать.

Он был прав, и его замечание легло в протокол.

– Последний вопрос, – сказал я. – Самоуправление.

– Если отменить помещичий суд и помещичью власть, кто управляет деревней? – задал очевидный вопрос казначей. – Нельзя оставить вакуум. Крестьяне привыкли, что над ними есть барин, который решает споры, распределяет работы, наказывает виноватых. Убрать барина и не поставить никого, получим анархию.

– Выборные старосты, – ответил я. – По территориальному принципу. Без наследуемых привилегий, без усиленного голоса для бояр. Модель уже работает в Угрюме: восемь выборных старост городского совета, избранных жителями. Пускай дворяне участвуют в выборах наравне с крестьянами, если хотят влиять на местные дела.

– А суд? – уточнил Крылов с привычной краткостью.

– Выездной судья вместо помещичьего суда. Я обещал это во Владимире ещё до выборов, и система постепенно вводится. Расширяем её на все шесть княжеств. Нужно будет нанять или вырастить людей: честных, проверенных, знающих деревенский быт.

Крылов кивнул. Его Талант чувствовать ложь делал начальника стражи идеальным фильтром для отбора судей.

Совещание длилось почти четыре часа. За окнами стемнело, и прислуга дважды приносила закуски и чай. Люди устали, впрочем, начало было положено. Левиафан оказался не бессмертным. Его можно было разделать по частям.

Когда последний пункт протокола был зафиксирован, Екатерина Терехова закрыла свой блокнот и подчёркнуто вежливо задала вопрос, который висел в воздухе:

– Прохор Игнатьевич, механизм мы обсудили. А как вы планируете сломить инерцию? Дворяне будут сопротивляться. Крестьяне, как ни странно, тоже: половина из них не поверит, что свобода настоящая, и будет ждать подвоха. Как вы собираетесь заставить сотни лет привычки уступить одному указу?

Я посмотрел на неё, потом обвёл взглядом стол. Десять лиц, уставших, сосредоточенных, каждое по-своему обеспокоенных масштабом задачи. Лишь Черкасский смотрел на меня с выражением человека, привыкшего к тому, что у его сюзерена всегда есть козырь в рукаве.

Я позволил себе улыбнуться.

– У меня есть план.