Текст книги "Император Пограничья 23 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Молодой человек пошатнулся. Колени подогнулись, он опёрся здоровой рукой о подоконник и замер, тяжело дыша. Аура погасла почти полностью. Резерв пуст.

Потёмкин опустил жезл.

– Всё? – спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Усталость и что-то похожее на боль. – Закончил? Можем мы теперь поговорить?

Молодой человек поднял голову, и его глаза, злые, мокрые от слёз и крови, уставились на отца.

– Мне не о чем с тобой говорить, – прохрипел он.

Я прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Двое Потёмкиных повернулись ко мне одновременно.

– Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, – сказал я. – Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.

Глава 2

Кирилл Потёмкин сидел в кресле у окна, закинув одну ногу на подлокотник, и смотрел Деловой час без звука. Он мог предугадать каждое слово ещё до того, как Марина Сорокина его произнесла. Маговизор в его комнате был новейшей модели, плоский, с идеальной цветопередачей, встроенный в стену напротив книжных полок. На полках стояли учебники по электрокинетике вперемешку с художественной литературой, запрещёнными памфлетами Вольского кружка, подшивкой номеров самодельной газеты «Голоса равных» и двумя томами «Полной истории крестьянских бунтов», которые он купил через подставной аккаунт в Эфирнете. Всё это хранилось у него открыто, потому что отец давно перестал заходить в его комнаты, а прислуга читать не умела.

Экспериментальную программу Смоленской академии на тридцать мест для одарённых простолюдинов запустили, когда Кириллу было семнадцать. Суворин хвастался ею в интервью как доказательством прогрессивности Смоленска, отец упоминал на приёмах как пример «разумной социальной политики». Тридцать мест на всё княжество, при том что одарённых простолюдинов, не имевших доступа к образованию, насчитывались тысячи. Кирилл узнал об этом из университетского курса демографии, а подтвердил на первом же совместном занятии по боевой магии, когда простолюдин, чей магический потенциал превышал потенциал половины боярских отпрысков в группе, не смог правильно держать жезл, потому что до семнадцати лет ни разу не видел жезла вблизи.

Его звали Матвей Жилин. Сын ткача, самоучка, дотянувший до ранга Ученика третьей ступени без единого учебника, на одном незаурядном таланте, упрямстве и наблюдательности. Кирилл подошёл к нему после занятия, показал правильный хват и предложил заниматься вместе по вечерам. Матвей посмотрел на него с настороженным прищуром, который Кирилл потом видел у каждого простолюдина при первом контакте с аристократом: ожидание подвоха, насмешки и унижения. Подвоха не последовало. К концу первого семестра они стали лучшими друзьями, а к концу второго Кирилл знал о жизни простого народа в Смоленском княжестве больше, чем все аналитики отцовского аппарата вместе взятые.

Матвей рассказывал спокойно, без жалоб и надрыва. О том, как его мать копила шесть лет, чтобы оплатить диагностику, должную выявить предрасположенность сына к магии, и когда выяснилось, что у того задатки, минимум, Мастера, денег на академию всё равно не хватило. Если бы не экспериментальная программа, покрывавшая стоимость обучения из казны, не видать бы ему стен академии. О том, как на соседней с домом Матвея улице умер одарённый мальчишка двенадцати лет, потому что его дар проснулся стихийно, без контроля, и некому было объяснить, как с этим справляться.

Кирилл слушал и чувствовал, как трещит по швам тот мир, в котором он вырос. Мир обтекаемых формулировок и выверенных приёмов, где бедность называлась «социальной спецификой региона», а смерть одарённого ребёнка от неконтролируемого пробуждения дара числилась в отчётах «несчастным случаем бытового характера».

Княжич включил звук, когда камера наехала на лицо костромской боярыни с вышитым платочком. Голос женщины задрожал на фразе про отобранное имение, и Кирилл поморщился, узнавая Суворинскую режиссуру. Подобранная свидетельница, выверенная пауза, влажные глаза крупным планом. Александр Сергеевич монтировал такие сюжеты с точностью часовщика, а отец утверждал финальную версию за бокалом вечернего чая, вычёркивая абзацы и дописывая ремарки на полях аккуратным почерком. Кирилл видел эти правки дважды: один раз случайно, когда зашёл в кабинет за забытой книгой, второй раз намеренно, когда начал понимать, в чём именно состоит семейный «бизнес».

Он потянулся к пульту, собираясь переключить канал, и в этот момент Сорокина замолчала.

Пауза длилась секунды три. Кирилл знал хронометраж подобных передач: пауз в Деловом часе не существовало, каждая секунда эфирного времени была расписана и оплачена, в том числе рекламными интеграциями. Ведущая подняла листки сценария перед камерой. Молодой Потёмкин убрал палец с кнопки пульта.

Сорокина назвала материал грязной ложью.

Кирилл медленно опустил ногу с подлокотника и выпрямился. Ведущая заговорила быстро, отчётливо, и каждое её слово падало в тишину комнаты, как камень в колодец. Через минуту экран мигнул и погас. Заставка Содружества-24 с надписью «Технические неполадки» заполнила маговизор ровным голубым светом.

Кирилл вскочил на ноги. Пульт полетел на кровать, соскользнул с покрывала и упал на ковёр. Молодой человек стоял посреди комнаты, глядя на логотип канала, и чувствовал, как по спине ползёт холод, не имеющий отношения к температуре.

Он знал о тайном отцовском полигоне. Знал в том смысле, в каком знают о скелете в семейном шкафу: не подробности, а сам факт существования. Обрывки телефонных разговоров, которые отец обрывал, когда Кирилл входил в комнату. Папки с грифом «Конфиденциально» на письменном столе, исчезавшие в ящик при звуке шагов в коридоре. Однажды, года три назад, он услышал, как отец разговаривал с кем-то по защищённой линии, и слово «полигон» прозвучало дважды, а потом голос понизился до шёпота. Кирилл списал всё это на обычную княжескую паранойю: у каждого правителя имелись тайны, которые он прятал от семьи. Грязно, неприятно и до боли привычно.

Организация искусственного Гона не вписывалась в категорию «привычно».

Следующие десять минут он наблюдал голубой экран. Кирилл стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на логотип канала, который принадлежал человеку, работавшему на его отца. Вся медийная империя Суворина существовала на деньги Потёмкиных. Кирилл знал об этом с шестнадцати лет, когда впервые прочитал о структуре владения в публикации анонимного блогера, которую через два часа удалили из Эфирнета. Отец, узнав, что сын читает «эту грязь», пожал плечами и ответил в своей манере: «Информационное пространство требует ответственного управления. Если не мы, то кто?..»

Кирилл провёл пальцем по корешку и подумал о матери.

Княгиня Мария Потёмкина жила в восточном крыле, через два коридора от его комнат. Формально она оставалась хозяйкой дома, появлялась на приёмах, улыбалась гостям, носила фамильные украшения. Из её глаз пропал свет. Этот свет гас постепенно, год за годом, начиная с того вечера, когда Кириллу было шестнадцать и он случайно увидел отца в ложе Смоленского театра с незнакомой женщиной. Мать узнала позже. Скандала не было, Потёмкины не устраивали скандалов, потому что скандал требует огласки, а огласка для них равнялась поражению. Было тихое, медленное угасание: сначала общие ужины стали реже, потом исчезли общие завтраки, потом мать перестала спускаться к обеду. Она выполняла декоративную функцию княгини, и Кирилл видел, как с каждым приёмом, с каждой вынужденной улыбкой гостям, у неё в глазах остаётся всё меньше жизни.

Это стало первой трещиной. Любовница превратила мать в мебель, а отец говорил об этом с теми же обтекаемыми формулировками: «Личная жизнь не должна влиять на семейные обязательства», «Твоя мать понимает ситуацию», «Когда ты повзрослеешь, ты увидишь вещи иначе». Кирилл не повзрослел в отцовском понимании этого слова. Он ушёл из-за стола посреди ужина, когда отец начал рассуждать о «естественном порядке вещей», и больше за общий стол не садился.

А потом был третий курс академии, кружок Вольского, разговоры до рассвета в съёмной квартире на окраине Смоленска, где собирались молодые дворяне, которым тоже было тесно в отцовских рамках. Кружок не был ни революционным, ни заговорщическим. Никто не планировал переворотов и не писал манифестов с призывами к свержению. Они обсуждали реформы образования, доступ простолюдинов к магическому обучению, отмену сословных ограничений на торговлю. Кирилл тайно жертвовал деньги на две школы для простолюдинов – одну в пригороде Калуги, вторую в Ярославле – через подставное имя, потому что пожертвование от Потёмкина привлекло бы к нему внимание.

Отец, разумеется, знал. Когда Кирилл отказался присутствовать на ежегодном балу Боярской думы, Потёмкин вызвал его в кабинет и поинтересовался, не собирается ли сын «и дальше водиться с полуграмотными реформаторами, воображающими, будто мир можно починить памфлетами». Кирилл ответил, что починить памфлетами нельзя, а вот школами можно, и что одна школа для простолюдинов приносит больше пользы, чем десять балов. Потёмкин посмотрел на него с той снисходительной усталостью, которую приберегал для особых случаев.

«Перерастёт», – сказал он потом кому-то по магофону, думая, что Кирилл ушёл. Кирилл стоял за дверью и слышал каждое слово.

Он не перерос

Маговизор ожил. Суворин сидел в кресле ведущей. Растрёпанные усы, разбитая губа, тёмное пятно засохшей крови на подбородке, порванный рукав дорогого пиджака. Медиамагнат выглядел так, словно его протащили по лестнице лицом вниз.

Медимагнат заговорил. Каждое слово звучало так, словно его вытаскивали из горла клещами: надломленный голос, запинки, судорожные вдохи между фразами. Потом медиамагнат произнёс имя Потёмкина.

Кирилл услышал фамилию отца в контексте слов «заказчик» и «организатор искусственного Гона».

Он сел на край кровати. Ноги сами подогнулись. Суворин продолжал говорить, описывая в подробностях схему. Кирилл слушал про уничтоженные деревни, и привычная картина мира, в которой отец был циником и манипулятором, но не убийцей, разваливалась на куски с каждым новым словом. Циник не натравливает Бездушных на мирные деревни. Манипулятор не убивает крестьянских детей ради политической выгоды.

На экране появился Платонов. Кирилл видел его раньше: в записях интервью, в новостных сюжетах, в тех самых оппозиционных каналах Пульса, на которые был подписан тайно от отца. Высокий, широкоплечий, с прямым и непреклонным взглядом.

Он следил за тем, что делал Платонов в своих владениях, и с каждым месяцем осторожная надежда крепла. Академия в Угрюме, где простолюдины учились вместе с боярскими детьми. Кадетский корпус, куда забирали сирот с улицы и давали им крышу, еду и будущее. Процессы против Общества Призрения, которое десятилетиями торговало детьми, и ни один князь Содружества не пошевелил пальцем, пока Платонов не опубликовал информацию. Кирилл читал эти списки в Эфирнете и нашёл в них две фамилии смоленских чиновников, которых отец принимал у себя за ужином.

Платонов не был идеальным. Кирилл видел и аннексии, и войны, и жёсткие методы. Для него Платонов был доказательством того, что система может быть другой. Что можно управлять княжеством без эвфемизмов и без того, чтобы превращать собственную жену в декорацию.

Кирилл выключил маговизор. Экран погас, и комната погрузилась в полумрак: единственным источником света осталась настольная лампа на письменном столе. Молодой человек посидел на краю кровати ещё полминуты, глядя в тёмный экран, в котором отражалось его собственное лицо. Потом встал, подошёл к шкафу и достал жезл.

Артефакт лёг в ладонь привычной тяжестью: полированное дерево, серебряные контактные кольца, кристалл Эссенции в навершии. Академический жезл, выпускной подарок от матери. Она выбирала его лично, объехав три магазина в Смоленске, и вручила со словами: «Чтобы защищал тех, кто не может защитить себя сам». Мать, наверное, имела в виду защиту от Бездушных, но порой вовсе не они являлись главной угрозой… Кирилл сжал рукоять и пошёл к двери.

Коридор второго этажа был пуст. Ковровая дорожка глушила шаги.

Охрана особняка была уже поднята по тревоге. Отец, судя по суете в коридорах, отдал приказ готовить эвакуацию. Кирилл прошёл через восточное крыло, спустился по лестнице и двинулся к отцовскому кабинету, вырубая каждого, кто вставал на пути. Короткие точечные разряды молнии в область солнечного сплетения, ровно той мощности, которую отрабатывал на третьем курсе: обездвижить, не покалечить. Эти люди выполняли приказы, виноват был тот, кто их отдавал.

Он толкнул дверь кабинета.

Отец стоял у окна, спиной к входу, заложив руки за спину. Чашка чая на блюдце стояла на краю письменного стола, рядом с раскрытым блокнотом и двумя магофонами. Тёмно-бордовый домашний халат поверх белой рубашки, аккуратная бородка, прямая спина. Князь Смоленский выглядел так, словно готовился к обычному вечернему совещанию, а не к бегству из собственной резиденции.

– Я ждал, что ты придёшь, – Потёмкин не обернулся. – Садись. Нам нужно поговорить, и у нас мало времени.

– Мне не нужно садиться, – Кирилл остановился в трёх шагах от отца, сжимая жезл в правой руке. – Мне нужен ответ. Прямой. Без твоих «обстоятельств непреодолимого характера» и «побочных эффектов». Ты натравил Бездушных на людей?

Потёмкин наконец повернулся. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, с лёгкой тенью усталости вокруг глаз. Взгляд скользнул по жезлу в руке сына, задержался на мгновение и вернулся к его лицу.

– Отвечай на вопрос. Это правда?

Потёмкин вздохнул и отошёл от окна. Взял со стола чашку, сделал глоток чая, поставил обратно. Движения неторопливые, размеренные. Кирилл знал этот приём: отец тянул время, выстраивая ответ, подбирая формулировки, как подбирает инструменты опытный ювелир.

– Ситуация значительно сложнее, чем её подал Суворин, – Потёмкин опустился в кресло и сложил руки на подлокотниках. – Существуют стратегические обстоятельства, о которых ты не знаешь. Платонов строит объект, способный перевернуть мировой порядок. Если позволить ему закончить, через пять лет…

– Стоп, – перебил его сын. – Я спросил: это правда или нет? Без софистики и экивоков. Ты натравил Бездушных на людей?

Потёмкин посмотрел на сына долгим, оценивающим взглядом, чуть разочарованным, словно наследник опять не оправдал ожиданий.

– Операция предусматривала физическое воздействие на недостроенный промышленный объект, – ответил он наконец. – Побочные эффекты в виде ущерба гражданскому населению оказались сопутствующими потерями, не предусмотренными изначальным планом.

– «Сопутствующие потери», – повторил Кирилл, и собственный голос показался ему чужим. – Ты называешь убитых крестьян и детей «сопутствующими потерями».

– Я называю их тем, чем они являются в рамках стратегического планирования, – Потёмкин подался вперёд, и в его голосе впервые прорезалось раздражение. – Ты рассуждаешь, как ребёнок. Как те недоумки из твоего кружка реформаторов, которые пишут памфлеты о справедливости и думают, что идеальный мир можно построить по их манифестам. Так вот, это чушь. Невозможно управлять государством, не запачкав руки, так же как невозможно приготовить омлет, не разбив яиц.

– Что ты такое несёшь⁈ – Кирилл сделал шаг вперёд. – Ты убил людей. Тех самых простолюдинов, которых ты на своих приёмах называешь «опорой нации» и «главным ресурсом княжества». Ты натравил на них Бездушных!

Илларион Фаддеевич встал из кресла. Медленно, с достоинством человека, привыкшего, что его слово является последним в любом споре.

– Да, – произнёс он, и впервые в его голосе не было ни эвфемизмов, ни обтекаемых формулировок. – Да, Кирилл. Я согласовал операцию. Инструменты предоставил человек, чьё имя тебе знать не нужно. Гон должен был уничтожить Бастион Платонова и похоронить его амбиции. Деревни оказались на пути, и им пришлось заплатить за это цену. Такова грязная правда жизни. Если тебе от этого легче, я не планировал жертв среди населения. Если не легче, можешь осуждать, но сперва попробуй сесть в это кресло и принимать решения, от которых зависит будущее всего княжества.

Откровенность оказалась страшнее эвфемизмов.

За двадцать пять лет Кирилл привык к отцовским уловкам: «инцидент» вместо «преступление», «непредвиденные последствия» вместо «провал», «силовое урегулирование» вместо «война». Обтекаемые слова и литературные цитаты создавали пространство между говорящим и сутью, и в этом пространстве можно было спрятаться. Когда Илларион Фаддеевич наконец снял маску и заговорил прямо, между ним и пролитой им кровью не осталось ничего.

Кирилл ударил.

Молния сорвалась с навершия жезла и метнулась к отцу. Потёмкин принял разряд на щит, который поставил за долю секунды до удара, с той экономной точностью, которая отличала Магистра третьей ступени от Мастера первой. Щит загудел, но выдержал.

– Сдайся, – Кирилл стиснул зубы. – Сдайся добровольно. Выйди на суд и ответь за всё, что натворил.

– Не говори глупостей.

Второй удар. Третий. Потёмкин отклонял молнии жезлом, уходил от водяных потоков, ставил щиты. Кабинет начал разваливаться на части. Стол раскололся пополам от шального удара. Книжные шкафы опрокинулись, засыпав пол переплётами и гипсовой крошкой. Портрет прадеда загорелся ровным голубоватым пламенем. Кирилл бил всем, что имел, швыряя молнии и водяные потоки, переключаясь между стихиями, расходуя резерв быстрее, чем следовало.

Потёмкин отклонил очередную молнию жезлом, и разряд ударил в каминную полку. Мраморная плита лопнула, выбросив веер острых осколков. Один из них чиркнул Кирилла по брови, вспоров кожу до кости. Резкая, жгучая боль ослепила на мгновение, и тёплая кровь хлынула в левый глаз, заливая обзор. Кирилл отёр лицо тыльной стороной ладони, размазав красное по щеке, и ударил снова. Отец не целился в него. Осколок был случайностью, рикошетом. Князь Смоленский сдерживался, и от этого становилось ещё хуже.

Он знал, что проигрывает. Магистр третьей ступени мог раздавить Мастера первой одним направленным ударом. Отец ничего подобного не делал. Бил вполсилы, уходил от атак, ставил щиты, отклонял разряды в стороны. Обездвиживающие заклинания, которые он бросал, были рассчитаны на то, чтобы утомить, а не искалечить. Каждый раз, когда Кирилл пошатывался, Потёмкин делал паузу.

Княжич швырнул водяной поток вместо ответа. Отец перехватил контроль над водой одним движением жезла, развернул поток обратно и ударил им сыну в ноги, лишая равновесия. Кирилл отшатнулся, поскользнулся на мокром паркете, и его левый локоть врезался в угол опрокинутого шкафа на полной скорости. Сустав хрустнул, и рука прострелилась болью от пальцев до плеча. Кирилл сжал зубы, проглотив вскрик, перехватил жезл в правую руку и ударил молнией одной рукой, с пол-оборота.

– Хватит! – голос Потёмкина прорезал грохот. – Ты же себя убьёшь, прекрати!

Кирилл метнул очередное заклинание вместо ответа. Потёмкин принял его на щит, качнувшись на полшага назад.

– Ты знал! – выкрикнул Кирилл, и голос сорвался на хрип. – Знал, что они погибнут! Не ври мне, что не понимал этого!

– Ты рассуждаешь, как ребёнок, – князь отклонил молнию жезлом, и разряд угодил в потолочную балку. Балка треснула и просела, осыпав обоих штукатуркой. – Я управляю Бастионом, а не воскресной школой. Иногда приходится делать выбор между плохим и худшим!

Резерв таял. Аура мерцала, ноги подгибались, дыхание рвалось. Левая рука висела вдоль тела, согнутая в локте под неестественным углом, отказываясь слушаться. Кровь из рассечённой брови заливала левый глаз. Очередная молния вышла слабее предыдущей, и Кирилл понял, что следующей может не быть вовсе.

Колени подогнулись. Он опёрся здоровой рукой о подоконник разбитого окна и замер, тяжело дыша.

Отец опустил жезл.

– Всё? – спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Только усталость и что-то похожее на боль. – Закончил? Можем мы теперь поговорить?

Кирилл поднял голову. Глаза, злые и мокрые от слёз, смешавшихся с кровью, уставились на отца.

– Мне не о чем с тобой говорить, – прохрипел он.

В этот момент сбоку раздался голос человека, который ступил в комнату незамеченным.

– Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, – сказал Платонов. – Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.

Кирилл повернул голову и увидел в дверном проёме высокого широкоплечего мужчину, прислонившегося плечом к косяку со скрещёнными на груди руками. Лицо, которое два часа назад смотрело в записывающий кристалл на весь эфир Содружества.

Отец среагировал быстрее, чем Кирилл мог ожидать. Секунда, не больше: взгляд на Платонова в дверном проёме, мгновенная оценка, решение. Князь Смоленский не побежал и не поднял руки. Он атаковал.

Жезл описал короткую дугу, и со всех сторону к новоприбывшему рванули потоки. Вода собралась в пять плотных жгутов, закрученных спиралью, и устремилась к Платонову. Отвлекающие удар сверху, слева и справа, и основные едва заметно скользнули по полу из-за спины, целя в позвоночник. Многослойная атака, элегантная и расчётливая, выстроенная так, чтобы противник отразил часть ударов и пропустил самые критичные. Тактика человека, привыкшего побеждать обходными манёврами.

Платонов ответил одним движением.

Кирилл видел, как это произошло, хотя и не сразу осмыслил масштаб. Кабинет изменился. Металлические петли на остатках двери задрожали и выгнулись. Гвозди в половицах зашевелились, приподнимаясь из дерева. Латунные ручки на ящиках стола, каминная решётка, бронзовые рамы портретов, железные скобы книжных полок – каждый металлический предмет в радиусе десяти метров дёрнулся, подчиняясь чужой воле. Потёмкин бился на уровне отдельных заклинаний, выстраивая комбинации из водяных потоков. Платонов контролировал всё пространство целиком, превращая всю комнату, само пространство, в оружие.

Металл отбил прочь водяные жгуты, а каминная решётка, сорвавшись с петель, врезалась отцу в предплечье, ломая его и сбивая концентрацию. Князь отшатнулся, перехватил жезл левой рукой, попытался выставить щит. Жезл вырвался из его пальцев, словно намагниченный, пролетел через весь кабинет и влетел в раскрытую ладонь Платонова. Тот сжал чужой жезл и опустил руку.

Вся схватка заняла секунд пять. Может, шесть.

Кирилл стоял у стены, привалившись здоровым плечом к подоконнику, и смотрел на отца, которого только что обезоружили с той же лёгкостью, с какой взрослый отбирает палку, которой тот лупил крапиву, у ребёнка. Разница между Платоновым и отцом заключалась не в рангах, хотя и в них тоже. Один провёл жизнь за кулисами, управляя чужими руками. Другой строил свою империю мечом, и это чувствовалось в каждом движении, в каждой секунде боя.

Князь Смоленский стоял посреди разгромленного кабинета, прижатый к стене невидимым давлением, заставлявшим металлические предметы вокруг него чуть подрагивать в воздухе. Ни паники, ни мольбы. Он поправил полу обгоревшего халата, словно ему просто помяли лацкан, и провёл ладонью по растрепавшейся бородке. Голос, когда он заговорил, звучал ровно, с привычной интонацией образованного аристократа.

– Прохор Игнатьевич, – произнёс он, чуть склонив голову, – надо полагать, вы здесь не для светской беседы.

– Полагаете верно, – Платонов остановился в двух шагах от него, по-прежнему сжимая в руке отобранный жезл. – Вы знаете, зачем я пришёл.

– Полагаю, мы можем обсудить ситуацию, – Потёмкин говорил размеренно, выдерживая паузы между фразами. Только глаза выдавали его: быстро двигались, скользя от Платонова к двери, от двери к окну, просчитывая выходы, которых уже не осталось. – Инцидент с нежелательными последствиями…

– «Инцидент», – Платонов повторил слово, и Кирилл уловил в этом спокойном голосе нечто имеющее плотность и вес могильной плиты. – Вы имеете в виду спровоцированный вами Гон? Деревни, где мы нашли пустые дома с накрытыми к ужину столами?

– Операция вышла за рамки ожидаемых параметров, – Потёмкин не дрогнул. – Побочные эффекты, которых никто не предвидел…

– Люди погибли, – Платонов оборвал его. – Назовите вещи своими именами хотя бы сейчас, Илларион Фаддеевич, когда вам уже нечего терять.

Потёмкин поджал губы. На мгновение его лицо стало жёстким и каким-то незнакомым. Потом маска вернулась.

– Допустим, – произнёс он, чуть понизив голос. – Допустим, я назову вещи так, как вы хотите. Что дальше? Суд? Казнь? Вы ведь человек практический, Прохор Игнатьевич. Давайте поговорим о том, что я могу вам предложить.

– Вам нечего мне предложить.

– Отнюдь. Я владею информацией, а кто владеет информацией, владеет миром, – Потёмкин подался вперёд, и его глаза на мгновение блеснули прежним расчётом. – Я знаю, кто из князей Содружества находится под контролем Гильдии Целителей. Знаю, кто укрывал их агентов. У меня есть доступ к технологиям Бастионов, которые вы не получите ни на одном рынке. В Минске вы нашли изрядно устаревшие станки, но я могу снять эмбарго на поставки высокотехнологичных товаров во Владимир одним звонком. Вы получите самые современные разработки. Мои знания стоят свободы, и вы это понимаете.

Платонов молчал. Кирилл наблюдал за его лицом, пытаясь прочитать реакцию. Лицо оставалось неподвижным.

Отец повысил ставку. Голос стал тише, доверительнее. Князь, загнанный в угол, разыгрывал последнюю карту с тем же изяществом, с каким вёл светские приёмы.

– Вы думаете, я и есть вершина пирамиды? – спросил он. – За этой шахматной доской сидит ещё один игрок. Есть тот, кто дал мне инструменты, которых у Смоленска отродясь не было. Я бы в жизни не смог подчинить Кощея, тем более мёртвого. Вы не задавались вопросом, как всё произошедшее стало возможно? Имя этого игрока вас изрядно удивит, Прохор Игнатьевич. Отпустите меня, и я дам вам это имя.

Платонов помолчал секунду. Кирилл видел, как он чуть наклонил голову набок, словно прислушиваясь к чему-то, чего никто больше не слышал.

– Имя я услышу в любом случае, – ответил молодой князь. – Торга не будет.

Потёмкин открыл рот, собираясь возразить, но Платонов не дал ему заговорить.

– А знаете, что самое занятное, Илларион Фаддеевич? Ваша фамилия теперь войдёт в историю совсем не так, как вы рассчитывали. Вы должно быть слышали про «Эффект Потёмкина» после той истории с вашей любовницей?.. Когда попытка скрыть правду приводит к тому, что о ней узнаёт весь мир. До сегодняшнего вечера вы были для Содружества мудрым правителем Смоленска. Завтра вы останетесь в истории человеком, который натравил Бездушных на мирных граждан. И вот это, князь, вы уже не сумеете вычистить ни единым репортажем.

Маска треснула.

– Хватит издеваться надо мной, щенок! – Потёмкин дёрнулся вперёд, и его голос утратил всю обтекаемость и лоск. – Человек, захвативший четыре княжества за год читает мне нотации⁈ Думаешь, история тебя пощадит? Думаешь, тебя будут помнить как спасителя? История запомнит тебя как невменяемого завоевателя, который сломал порядок, державший Содружество веками, и подставил всех нас под удар!

Кирилл видел лицо отца. Впервые в жизни он видел его без привычного щита из иносказаний, метафор и отсылок. Лицо оказалось злым, старым и чертовски напуганным.

Воздух в кабинете изменился. Кирилл не мог описать это иначе: изменился, стал плотнее, тяжелее, словно атмосферное давление подскочило за секунду.

– Назовите имя! – потребовал Платонов.

Его голос прозвучал иначе. Тот же тембр, те же слова, произнесённые тем же ртом, и всё-таки другой голос. В нём звучало нечто, от чего у Кирилла свело мышцы живота и загорелось в затылке. Он не знал, как называется то, что делал Платонов. Он видел только результат.

– Назовите имя того, кто предоставил вам инструменты для организации Гона! – произнёс Платонов, и каждое слово упало на его собеседника, как каменная плита.

Потёмкин вздрогнул всем телом. Его голова повернулась к Платонову медленно, против воли, словно невидимая рука взяла его за подбородок. На лице князя проступило выражение, которого Кирилл никогда раньше не видел: смесь ярости и бессилия, понимание того, что иных ходов больше не осталось.

Отец облизнул пересохшие губы. Глаза метнулись к Кириллу, задержались на секунду, вернулись к Платонову.

– Хорошо, – произнёс Потёмкин сквозь зубы, и его голос зазвучал с неожиданной горечью. – Хотите имя? Получите. Пусть этот ублюдок ответит вместе со мной. За всем стоит правитель одного из Бастионов. Он…

Потёмкин замер на полуслове.

Кирилл видел, как это произошло. Отец открыл рот, чтобы произнести следующее слово, и его лицо окаменело. Зрачки расширились, заполнив радужку целиком, превратив глаза в два чёрных провала. Тело дёрнулось, как от удара электрическим разрядом, резко и неестественно. Жезла у Потёмкина не было, заклинание никто не бросал, в кабинете не изменилось ничего, кроме самого князя.

Из носа Потёмкина хлынула кровь. Тёмная струйка скользнула по губе и полилась на белую рубашку. Потом кровь пошла из ушей, из обоих одновременно, быстрыми густыми каплями. Потёмкин схватился за голову обеими руками, сдавил виски, и из его горла вырвался сдавленный, утробный звук, похожий не на крик, а на скрежет. Кирилл почувствовал, как магическое ядро отца, которое он всегда ощущал на периферии восприятия, как ощущают тепло от камина в соседней комнате, вспыхнуло. Резко, ярко, так что Кирилл зажмурился от фантомной вспышки за закрытыми веками. А потом ядро погасло. Разом, как перегоревший кристалл.

Потёмкин упал. Колени подогнулись, и тело рухнуло на пол среди обломков мебели, осколков графина и разорванных книжных переплётов. Халат задрался, обнажив бледную голень, покрытую сеткой варикозных вен.