Текст книги "Император Пограничья 23 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

На лице Мамлеева, сидевшего двумя рядами ниже, застыло кислое выражение. Долгоруков топил печаль в шампанском, методично опустошая бокал за бокалом.

* * *

Меж тем, на контрольной точке союз трещал по швам. Капитан новгородской команды, тот самый, что утром насмехался над Пелагеей, шагнул к маяку.

– Хватит ждать, – бросил он. – Так никаких резервов не хватит! Пять минут выдержим.

Капитан москвичей перехватил его за плечо.

– И победить, конечно, должна твоя команда? Ага, разбежался!

Новгородец стряхнул его руку.

– Мы первыми дошли до точки. Мы и активируем.

– Уговор был иным, – огрызнулся москвич. – Золото вам не достанется!

Астраханский капитан, пытавшийся одновременно контролировать своего перепуганного бойца и следить за лесом, откуда продолжали лететь заклинания, не выдержал:

– Я вообще не понимаю, зачем мы тут ждём! Они засели в лесу и сюда не сунутся. Давайте каждый за себя, как обсуждали. Кто победит, тот и молодец.

Тверской капитан молчал, но его команда нервничала: с каждой волной Бездушных их фланг, самый потрёпанный ещё с маршрута, слабел.

* * *

В этот момент Пелагея, лежавшая за поваленной сосной, открыла глаза и повернулась к Воскобойникову.

– Стрига, – сказала она тихо. – Бежит на шум. Большая. Я смогу перехватить контроль, но ненадолго. Секунд 60–90, не больше.

Воскобойников посмотрел на неё, потом на поляну, потом снова на неё. Его зрачки сузились.

– Вот как поступим…

* * *

Рязанская команда, потрёпанная и опоздавшая, вышла из леса с юга. Четверо, без двоих, которых потеряли на загоне. Капитан отряда остановился на краю поляны, тяжело дыша, и несколько секунд смотрел на то, что открылось перед ним. Бездушные ломились из зарослей. Из леса летели непонятно чьи заклинания. Четыре капитана у маяка орали друг на друга, размахивая руками.

Тверской фланг, самый потрёпанный, еле держался: двое магов стояли спина к спине, отбиваясь от Трухляка, третий перевязывал обожжённую руку товарищу.

Лидер, чьи обещанные «дивиденды» обесценились с каждой прошедшей секундой, принял решение мгновенно. Вместо того чтобы присоединиться к обороне, рязанцы ударили в спину тверичанам.

Первый же маг рухнул на спину, защищённый от магии, но выведенный из строя артефактом. И в этот момент единогласие между отрядами на поляне распалось, как карточный домик. Из леса выбежала Стрига, сметая тонкую ольху. Массивная тварь, когда-то бывшая медведем, покрытая хитиновыми пластинами, с волочащимися по земле щупальцами. Пелагея вцепилась в её сознание, удерживая на расстоянии от своих, но Стрига рвалась к живым, и некромантка чувствовала, как контроль ускользает из пальцев.

Астраханцы побежали. Капитан пытался остановить своих, но тот самый перепуганный боец рванул в лес, голося во всю глотку и высоко задирая колени на бегу, а за ним, один за другим, остальные. Паника оказалась заразнее чумы.

Московский капитан использовал хаос. Он метнулся к маяку и активировал его. Кристаллическая сфера вспыхнула синим, и на табло побежал обратный отсчёт: пять минут.

Новгородский капитан увидел вспышку, развернулся и заорал:

– Ах ты ж паскуда!

Новгородцы и москвичи сцепились прямо на поляне, рядом с маяком, и заклинания засвистели во все стороны. Тверичане, зажатые между рязанцами и ломящейся Стригой, начали отступать. Поляна превратилась в месиво, в котором каждый дрался за себя.

Воскобойников поднялся из-за укрытия.

– Вот теперь пора. Погнали!

Шестеро угрюмцев ударили единым кулаком. Кузнецов выбросил огненную завесу, отрезавшую новгородцев и москвичей от маяка: стена пламени в три метра высотой, жаркая и плотная, перекрыла подход с запада. Воскобойников заморозил землю вокруг маяка, превратив подступы в каток, на котором обороняющиеся скользили и падали. Подбежавший Полетаев деактивировал чужой маяк коротким выбросом энергии, сбившим настройку кристалла. Синяя вспышка погасла. Дмитрий шагнул к постаменту и приложил ладонь к маяку. Кристалл вспыхнул зелёным. Отсчёт пошёл заново.

Ни один не проверил Пелагею. Ни один не крикнул «ты справишься?» или «тебе помочь?». Они просто повернулись к твари спиной и пошли делать своё дело, потому что доверяли ей безоговорочно.

Троекурова в этот момент стояла на краю поляны и удерживала внимание Стриги на магах противников. Некротическая нить, связывавшая волю Пелагеи с рудиментарным сознанием твари, вибрировала и истончалась с каждой секундой. Чужое сознание, горячее и склизкое, билось в её хватке. Контролировать Трухляков было легко: тусклые огоньки, почти лишённые воли, послушные, как угольки в костре.

Стрига представляло собой нечто иное. Её сознание билось, выворачивалось, скользило сквозь пальцы, и удерживать его было всё равно что сжимать мокрую рыбу голыми руками. Пелагея чувствовала, как по вискам скатываются капли пота, как дрожат пальцы, как перед глазами плывут тёмные пятна.

На поляне Стрига делала ровно то, чего хотела Пелагея: ломилась через строй магов, и все участники, забыв про маяк, забыв друг про друга, лупили в тварь всем, что имели.

Некромантка удерживала тварь на дистанции, давая команде окно для захвата маяка. Стрига дёрнулась с такой силой, что Пелагею качнуло вперёд. Волна чужой злобы прокатилась по нити и хлестнула Пелагею по сознанию. Девушка вцепилась в контроль, как вцепляются в канат над пропастью, и удержала. Она осталась стоять, потому что если бы она упала, то упали бы все. В ушах гудело. Во рту стоял привкус крови, потому что она прокусила губу и не заметила.

Она знала эту боль. Она жила с ней с двенадцати лет, с того дня, когда впервые почувствовала мёртвую крысу под полом кухни. Не увидела и не унюхала, а именно почувствовала: тусклое пятно угасшей жизни, холодное и неподвижное. Она тогда сказала об этом маме, и та нашла трупик именно там. После чего посмотрела на дочь долгим, непонятным взглядом и ничего не сказала. А через неделю заезжий маг определил её дар и написал в заключении: «Некромантия. Развивать не рекомендую».

Эти слова определили следующие пять лет её жизни. Тётка перестала оставлять с Пелагеей своих детей. Соседский мальчишка Стёпка, сын боярина, чьё поместье граничило землёй с их собственным, и с которым они до этого вместе лазили по деревьям, сказал ей при всех, скорчив гримасу: «Мамка говорит, ты мертвечину чуешь». Пелагея ушла домой и просидела весь вечер у окна, не зажигая света. В тот день она поняла, что боль душевная порой гораздо тяжелее боли физической.

Однако именно Угрюм дал ей нечто, позволяющее сейчас стоять, упираясь пятками в землю, и держать грозную тварь.

Право быть собой.

* * *

На трибунах стояла оглушительная тишина, длившаяся несколько секунд. Зрители видели через сенсоры весь путь угрюмцев: координированную атаку двух команд, прорыв через лес, тактическое ожидание у поляны, и вот теперь прорыв через свалку двух десятков магов, грызущихся между собой. Шестеро пробились через всё это и теперь стояли у маяка.

Тишина распалась на лоскуты. Кто-то захлопал на левой трибуне, и аплодисменты покатились волной, набирая силу.

* * *

На поляне оставшиеся команды могли попытаться отбить маяк. Теоретически. Москвичи и новгородцы грызлись насмерть. Тверичане, потрёпанные рязанцами и Бездушными, отступили к краю поляны и дальше не двигались. Двое рязанцев, потерявшие ещё одного бойца, сидели в кустах и зализывали раны. Астраханцы разбежались по лесу.

В этом хаосе никто не атаковал угрюмцев целенаправленно, но шальные заклинания летели во все стороны, и часть из них доставалась шестёрке у маяка. Ледяной осколок от чьей-то промахнувшейся атаки чиркнул Кузнецова по барьеру. Воздушный серп, предназначавшийся москвичу, ушёл мимо цели и ударил в щит Воскобойникова. Одинцов перехватил молнию, которую новгородец запустил по московскому капитану и которая срикошетила от его защиты в сторону маяка.

Угрюмцы стояли, спина к спине, вокруг зелёного огня. Молодые маги в боевом построении выглядели собранными, с бесстрастными глазами людей, для которых этот хаос был рабочей обстановкой. Они гасили то, что прилетало, и не лезли в чужую драку. Вокруг них два десятка магов из разных команд колотили друг друга, забыв и про маяк, и про Угрюм, и про всё на свете, кроме ближайшего противника, который только что ударил тебя в спину.

Новгородский капитан попытался взять эту вакханалию под контроль. Он отступил от свалки на два шага, набрал воздуха в лёгкие и заорал, перекрикивая грохот:

– Маяк! Все на маяк, потом разберёмся!

Его не услышали. Заклинания чертили поляну из стороны в сторону. Новгородец набрал воздуха снова, шагнул вперёд, широко раскинув руки, словно собирался обнять всю поляну, и в этот момент земляной снаряд, пущенный неизвестно кем и неизвестно в кого, ударил его в бок. Капитана подбросило, крутануло в воздухе и швырнуло наземь. Артефакт-амортизатор вспыхнул, смягчая удар. Новгородец остался лежать, хватая ртом воздух. Единственный человек, пытавшийся собрать толпу в кулак, выбыл из игры по чистой случайности, и вместе с ним пропал последний шанс перехватить артефакт.

Пять минут тянулись долго. Несколько раз из леса выходили Трухляки, привлечённые шумом. Стрига, наконец, пала под совместными залпами полдюжины различных магов.

Маяк мигнул зелёным в последний раз и загорелся ровным светом.

Пять минут истекли.

Глава 13

Маяк потух, аплодисменты прокатились по трибунам, и ещё какое-то время люди на местах продолжали стоя хлопать, переговариваясь и качая головами. Я наблюдал за всем этим с балкона, ожидая второго акта, который должен был начаться с минуты на минуту.

И он не заставил себя ждать.

Казанский ректор встал первым. Побагровевший, с выступившими на лбу венами, он шагнул к центральной площадке для выступлений и заговорил срывающимся голосом, адресуя свои претензии одновременно мне и Старицкому. Мол, результаты группового этапа ничтожны, потому что формат состязания изначально разработан под сильные стороны Угрюма: боевая полоса в лесу, где угрюмцы тренируются каждую неделю, а не нейтральная площадка с равными условиями для всех участников. Это, дескать, не состязание, а экзамен на чужом полигоне.

Рязанский ректор поддержал коллегу из-за спины, заявив, что Бездушных намеренно включили в состязание, чтобы дать неоправданное преимущество команде Угрюма, зная, что в её составе будет некромант. Организаторы, по его словам, заранее создали условия, в которых перенаправление тварей на команды противников становится решающим оружием, и это ставит под вопрос легитимность победы.

Новгородский ректор потребовал пересмотра итоговых баллов, заявив, что хаос на контрольной точке сделал невозможной объективную оценку, и предложил аннулировать результаты третьего этапа, оставив в зачёте только первые два.

Астраханский ректор тявкнул реплику о «нарушении правил безопасности» и «неспортивном поведении» команды Угрюма, которая якобы использовала некроманта для управления тварями, что «граничит с запрещённой практикой». Не остались в стороне и остальные ректора.

Я дал им договорить. Не из вежливости, а потому что каждое произнесённое ими слово закапывало их всё глубже. Когда московский ректор набрал воздуха для очередного тезиса, я поднял руку, и в его открытый рот влетела тишина.

– Я с удовольствием обсужу регламент, – произнёс я, не повышая голоса. – Сразу после того, как вы объясните уважаемому собранию, почему шесть команд из ваших академий вчера вечером договорились затравить одну команду силами всех остальных. Тридцать шесть магов против шестерых – это тоже было в регламенте⁈ – мой голос лязгнул сталью, заставив собеседников дёрнуться назад.

На трибунах стало очень тихо. Казанский ректор дёрнул щекой и промолчал. Рязанский ректор открыл рот, закрыл его снова и посмотрел на Долгорукова, ища поддержки. Поддержки он не нашёл. Князь смотрел прямо перед собой с выражением человека, раскусившего лимон.

Старицкий поднялся со своего места в ложе Академического совета. Галактион выпрямился во весь свой немалый рост, и усталое интеллигентное лицо на мгновение сделалось жёстким.

– Сенсоры во время группового этапа фиксировали действия всех семи команд с момента старта, – сообщил он ровным тоном, обращаясь к залу. – Две команды развернулись и пошли не к центру, а навстречу третьей. Четыре оставшиеся прибыли на контрольную точку практически одновременно и заняли совместную оборону. Эти данные будут включены в официальный протокол турнира. Если кто-либо из присутствующих желает оспорить результаты, я предлагаю начать с объяснения вот этих фактов.

Он коснулся маговизора, и на проекции высветились траектории движения всех команд. Две стрелки, чётко развернувшиеся навстречу угрюмцам, и четыре, мирно соседствующие друг с другом в центре, выглядели красноречивее любого обвинительного заключения.

Голицын тем временем поднялся на ноги и повернулся к ректору собственной академии, грузному человеку с окладистой бородой, пристыженный облик которого выглядел неуместно, учитывая его представительную внешность. Голос Дмитрия Валерьяновича звучал негромко, и тем не менее каждое слово падало отчётливо, как удар молотка по наковальне.

– Никанор Петрович, – обратился он к своему ректору. – Мне сейчас потребуется от вас одно. Молчание. Ваши воспитанники вышли на арену и на глазах всего Содружества продемонстрировали, что для московского дворянина слово «честь» стало пустым звуком. Они заключили тайный сговор, как торговцы на ярмарке, а когда афера развалилась, принялись бить друг друга в спину. Для дворянина такое бесчестье хуже смерти. Потому что если у аристократа нет чести, у него нет ничего. Я разберусь с вами в Москве. Лично!

Ректор побледнел и сел, уткнувшись взглядом в собственные колени.

Посадник не стал даже вставать. Он лишь повернул голову к новгородскому ректору и произнёс слова, которых оказалось достаточно:

– Мы обязательно обсудим произошедшее в понедельник, Михаил Леонтьевич.

Новгородский ректор кивнул, не поднимая глаз.

Разумовская и вовсе обошлась без слов. Она посмотрела на тверского ректора, и тот, перехватив её красноречивый взгляд, стал незаметнее, будто воздух из него выпустили.

Возмущение, ещё минуту назад грозившее перерасти в полноценный скандал, схлынуло, оставив за собой тяжёлое, неловкое молчание. Пристыженные ректора больше не пытались замести под ковёр собственный позор, и тогда повисла тишина, которая наступает, когда все понимают, что жребий брошен.

Галактион воспользовался паузой. Он снова вышел к центральной площадке, поправил очки на переносице и заговорил уже другим тоном, официальным и размеренным.

– Академический совет, от лица которого я уполномочен выступать, признаёт результаты турнира. Все три этапа проведены в соответствии с регламентом, утверждённым до начала соревнований. По совокупности очков первое место занимает команда Академии Угрюма. Я хочу сказать больше. То, что мы увидели за эти два дня, выходит далеко за рамки обычных студенческих состязаний. Методика подготовки, внедрённая князем Платоновым и реализуемая ректором Карповым, принесла результат, который невозможно ни отрицать, ни объяснить случайностью. Совет отдаёт должное этой работе.

Несколько секунд я слушал, как с трибун снова поднимаются аплодисменты, и позволил себе короткий кивок в сторону Старицкого. Тот ответил едва заметным наклоном головы.

После выступления главы Академического совета ко мне один за другим подошли трое ректоров. Тверской, потом новгородский, потом, нехотя, московский. Каждый формулировал просьбу по-своему, подбирая разные слова, однако суть сводилась к одному: им нужна встреча с Карповым для «обмена опытом» и «наведения мостов». Я ответил всем троим одинаково: Леонид Борисович будет рад обсудить сотрудничество. Он хороший ректор и человек весьма открытый.

Когда ректора разошлись, Старицкий оказался рядом. Он стоял, заложив руки за спину, и говорил вполголоса, чтобы слышал только я.

– Ты понимаешь, что после этого половина академий Содружества начнёт копировать твои методы?

– На это и был расчёт, – ответил я.

Галактион чуть прищурился, изучая моё лицо, словно пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно.

– Мне не нужна монополия, – добавил я, потому что этот человек заслуживал честного ответа. – Мне нужно, чтобы уровень подготовки магов вырос по всему Содружеству. Я уже устал повторять, что Бездушным всё равно, в какой академии ты учился магии. Им всё равно, какой у тебя герб на перстне. Когда Стрига ломится сквозь стену, имеет значение только одно: умеешь ты с ней справиться или нет. Чем больше магов будут уметь её остановить, тем меньше людей погибнет при следующем Гоне.

Старицкий помолчал, потом кивнул. Лёгкая усмешка тронула его губы.

– Я передам твои слова тем ректорам, которые сегодня не присутствовали. Думаю, они оценят.

Посадник подошёл последним, когда я уже собирался спуститься к арене для церемонии награждения. Михаил Степанович двигался неторопливо, руки в карманах, и на его лице не отражалось ровным счётом ничего, что могло бы выдать мысли. Он остановился передо мной, вынул руки из кармана и протянул правую для рукопожатия, а затем накрыл мою собственную левой.

Ладонь у Посадника оставалась всё такой же сухой и крепкой.

– Думаю, мы расширим программу целевого обучения, Прохор Игнатьевич. Втрое. Предлагаю обсудить детали на неделе.

Я лишь кивнул с усмешкой.

– Непременно обсудим.

Лидер Новгорода развернулся и ушёл. Ни одного лишнего слова. Ни одного комплимента. Напыщенные комплименты Михаил Степанович оставлял придворным. Сам он привык выражать одобрение единственным доступным ему способом: деньгами.

Церемония награждения прошла быстро и без лишней помпы. Угрюм получил золото, Новгород – серебро по совокупности очков за первые два этапа, Москва – бронзу. Помимо командных наград вручались и индивидуальные призы тем, кто отличился в ходе состязаний, и когда мои ученики выходили к постаменту, трибуны каждый раз отвечали аплодисментами, густыми и долгими. Даже казанский ректор хлопал, пусть и с выражением, словно у него клещам тянут зуб без наркоза.

После награждения толпа рассыпалась по территории полигона. Формальная часть закончилась, и люди потянулись к шатрам, где были накрыты столы с едой и питьём. Я стоял в стороне и наблюдал.

Мои ученики собрались вместе на скамьях возле восточной стены полигона. Аристократы и простолюдины вперемешку, не разделяясь на группы по происхождению. Разговоры велись шумно, все одновременно, и в этом шуме не было ничего показного. Это была привычка. Они так жили каждый день в Угрюме, бок о бок, и сословные границы давно стёрлись для них, как стираются тропинки, по которым перестали ходить.

Их пришли поддержать и семьи: родители, братья, сёстры.

Алексей Морозов сидел на краю скамьи и рассказывал что-то, размахивая руками. До меня долетали обрывки слов.

– … и чему меня там научили? Вот этому вот, – он сложил пальцы в жест, изображающий нечто крошечное. – Светские фокусы. Водяную розочку делать для дам на балу. Тысяча рублей за чёртову водяную розочку!

Он рассмеялся, запрокинув голову. В этом смехе не было горечи. Скорее облегчение человека, который сбросил тяжёлую ношу и впервые распрямил плечи. Воскобойников, сидевший рядом, обнял его за плечо и кивнул. Они оба приехали из Казани и оба знали, каково это, когда тебя три года учат красивому, но бесполезному, а потом ты попадаешь в Угрюм, где за полтора года получаешь больше, чем за все предыдущие годы обучения.

Чуть дальше Одинцов сидел с Вороновым. Оба склонились друг к другу и говорили тихо, сосредоточенно, водя пальцами по воображаемой карте на скамье. Разбирали тактику командного боя, как я понял по обрывкам фраз: Павел показывал направление отступления в подлесок, Воронов возражал, тыча пальцем куда-то влево. Профессиональный разговор равных. Костромской аристократ и деревенский парень, спорящие о расположении отрядов, как два офицера после учений. Без снисхождения и без подобострастия. Просто двое людей, которые вместе дрались, вместе выиграли и теперь вместе разбирали ошибки, чтобы в следующий раз отработать чище.

Фёдор Кузнецов стоял в стороне от общей группы, и рядом с ним находился его отец. Худощавый мужчина с обветренным лицом и натруженными руками, тот самый, что три дня вёз сына из Суханихи в Угрюм, потому что считал, что если у ребёнка есть дар, то грех его закапывать в землю. Сейчас он обнимал Фёдора крепко, по-медвежьи, вцепившись так, словно боялся, что тот исчезнет. Плечи отца вздрагивали. Он плакал, не скрывая слёз, которые катились по бурым от загара щекам и терялись в клочковатой бороде.

– Бать, ну хватит, – пробормотал Кузнецов-младший, отводя взгляд в сторону. – Люди смотрят.

– Пускай смотрят, – ответил отец глухим, севшим голосом, не разжимая рук.

Я видел эту сцену и не стал отворачиваться. Во мне шевельнулось что-то знакомое. Тысячу лет назад, в другой жизни я порой наблюдал такие же лица. Старый крестьянин, который обнимает сына-дружинника после первого похода и понимает, что мальчик, выросший в поле и при скотине, только что ступил на дорогу, о которой его отцы не смели даже мечтать. Лица были иными, одежда другой, слова сейчас показались бы чудными, а вот выражение глаз осталось тем же самым. Оно не менялось за века. Тихое, ошеломлённое осознание того, что жизнь их детей будет другой. Лучше…

Боярыня Шукаловская стояла неподалёку, ровная и прямая, как натянутая струна. К ней подошёл тверской аристократ и символически поклонился.

– Ваш сын – сильный маг, сударыня, – произнёс он с уважительным кивком.

– Благодарю вас, сударь, – ответила Евдокия ровным голосом, по которому невозможно было прочитать ничего, кроме отработанной за годы вежливости.

Евдокия проводила его взглядом, потом на секунду прикрыла глаза и улыбнулась. Тихо, для себя. Эта женщина восемь лет тянула троих детей, выгрызая каждую копейку, отбиваясь от родственников, которые тащили у неё имущество, и не позволяя себе слабости ни на людях, ни в одиночестве. Сейчас, на одну короткую секунду, она позволила. Потом снова выпрямилась и стала прежней бесстрастной дамой.

Сергей Полетаев, отец Дмитрия, нашёл сына у стены, где тот пил воду из фляги. Тверской боярин сел рядом, потёр ладонями колени и заговорил своим обычным сдержанным тоном.

– Личную дуэль ты проиграл. Знаю. Ты тоже знаешь. Обсуждать не будем, – он помолчал. – Зато я видел, как ты нашёл овраг, когда остальные смотрели на тропу. Видел, как ты обнаружил четыре ловушки подряд и провёл команду мимо каждой. И видел, как ты деактивировал чужой маяк и запустил свой. Маяк, Дима. Все дрались вокруг, а ты подошёл и сделал то, ради чего вообще весь этот этап задумывался.

Полетаев-младший молча смотрел на отца, и кадык на его худой шее дёрнулся.

– Ты мог бы родиться магом, который станет Магистром с бездонным резервом, – продолжил Сергей Михайлович, глядя прямо перед собой. – Мог бы, да не родился. Ну и ладно. Я тоже не из той породы. Не всем суждено быть могучими боевыми магами. Любому отряду нужен человек с холодной головой и острым взглядом. Тот, кто видит то, чего другие не замечают. Тот, кто думает, когда остальные бьют. Ценность такого человека неоспорима, потому что без него отряд слеп. Ты сегодня был глазами своей команды, и они победили. Я горжусь тобой, сын!

Дмитрий кивнул, отвернулся и вытер глаза рукавом. Сергей Михайлович положил ладонь ему на шею, обхватив затылок и оставил её там, смотря с теплом.

Я ушёл с арены, когда гул голосов за спиной начал понемногу стихать. Семьи разбредались по территории, ученики потянулись к столам, а ректора, наставники и прочие важные персоны наконец дорвались до фуршета. Я шёл по тропинке вдоль восточной стены академии, мимо хозяйственных построек и складов, туда, где территория упиралась в старый яблоневый сад, оставшийся ещё с тех времён, когда на этом месте стоял обычный дом воеводы.

Егора я нашёл там, где и ожидал. Невысокий, коренастый парень сидел на поваленном стволе старой яблони, привалившись спиной к живому дереву, и смотрел на закатное небо. Это было его место ещё с тех пор, когда он был просто сыном кузнеца. Парень приходил сюда каждый раз, когда хотел побыть один: после первого прорыва ранга, после ссоры с отцом из-за боевых тренировок, после тяжёлых занятий. Здесь, в стороне от полигонов, общежитий и шумных компаний, пахло прелыми яблоками и сырой корой, и тишина стояла такая, что слышно было, как ветер перебирает листья.

Я подошёл, не скрываясь. Егор повернул голову, увидел меня и начал было подниматься, но я качнул ладонью: сиди, мол. Опустился рядом на ствол. Кора была шершавой и чуть влажной. Внизу под ногами лежали старые яблоки, потемневшие и мягкие.

Какое-то время мы сидели молча. Мой ученик не заговаривал первым, потому что при мне он всегда ждал, пока заговорю я, привычка, оставшаяся с первых месяцев. Я не торопился. Слушал ветер в кронах и смотрел на золотистый свет, растекавшийся по верхушкам деревьев.

Потом я протянул руку и хлопнул его по плечу. Крепко и коротко.

– Горжусь тобой, Егор.

Парень ничего не ответил. Только кивнул и отвернулся, чтобы я не видел его лица. Плечо под моей ладонью вздрогнуло один раз.

Мы сидели так, пока солнце не спряталось за кроны.

* * *

Лаборатория Зарецкого располагалась на минус втором уровне нового Бастиона, куда я спускался по широкой лестнице из полированного гранита. Стены здесь уже обшили панелями с артефактами вентиляции, освещение давали плоские светокамни в нишах потолка. Воздух был сухой, слегка отдавал травами и спиртом. По дороге я миновал две двери с магическими замками и двоих охранников, которые молча отдали честь. Еженедельный визит в Бастион я превратил в ритуал не ради формального контроля, а ради живой картины: кто как работает, где затыки, что нужно решать руками самого князя.

Зарецкий ждал меня в своём кабинете, самом дальнем помещении лаборатории, с отдельным входом и вторым выходом в коридор экстренной эвакуации. Помещение было небольшое, метров двенадцать, заставленное так плотно, что напоминало скорее склад. Два письменных стола, составленные буквой «Г», были завалены бумагами, образцами Реликтов в стеклянных колбах и раскрытыми трактатами. На стене висела схема циклов усиления, исчёрканная поправками. В углу монотонно работал магический охладитель.

Александр сидел за столом и при моём появлении поднялся, отодвинув папку в сторону.

– Прохор Игнатьевич, хорошо, что зашли, – алхимик указал на стул напротив. – Я как раз собирался просить о встрече. Дело важное и отлагательств не терпит.

Присев на предложенный стул, я оценил внешний вид собеседника. Зарецкий был собран, не дёргался. Значит, проблема серьёзная, однако не конец света.

– Выкладывай, – кивнул я.

Александр пододвинул ко мне папку в кожаном переплёте.

– Поступили первые конкретные заявки на процедуру, – с нажимом проговорил Зарецкий, – от Бастионов. Подготовительная фаза завершена, пришла пора реализовывать заключённые контракты. Вот информация, – он протянул мне папку.

Раскрыв её, я пробежал глазами по верхнему листу. Таблица была составлена аккуратно: графа заказчика, количество бойцов, ранги, сроки, краткая биография. Ереван стоял первым. Князь Давид Багратуни запрашивал партию в сорок человек с опцией расширения. Рядом с его строкой карандашом было дописано: «торопит, третий запрос за две недели». Дальше шли Москва, Новгород, Киев, Варшава, Берлин, Копенгаген. Замыкал список Баку с осторожной пробной заявкой на восемь бойцов.

– Баргратуни буквально копытом бьёт, – пояснил Зарецкий. – Его помощник дважды звонил мне лично за последнюю неделю, предлагал авансом двойную ставку за первое место в очереди.

Ситуация на бумаге выглядела ровно так, как мы её планировали полгода назад. Угрюм становился поставщиком уникальной услуги, за которой выстраивалась очередь из правителей. Я перевернул страницу и мой взгляд зацепился за правый столбец.

– Маги, – произнёс я, не поднимая глаз от таблицы.

– Именно, – алхимик сцепил пальцы перед собой. – У Еревана из сорока запрошенных восемнадцать магов рангом от Ученика до Мастера третьей ступени. У Москвы треть. У Варшавы двое, но оба Магистры первой ступени. Почти каждый заказчик включил в заявку своих одарённых. Кто-то единицами, кто-то десятками.

Подняв голову, я встретился с Зарецким взглядом. Мы оба понимали, что это и есть настоящая повестка встречи, а не цифры по объёмам.

– Излагай полностью, – я отодвинул папку. – С самого начала.

Алхимик кивнул, собрался и заговорил размеренно, как на лекции. Я знал эту его манеру. Когда Зарецкий не был уверен в выводах, он выстраивал изложение поэтапно, не позволяя себе пропусков.

– Статистики у меня нет, Прохор Игнатьевич. Никто до нас программу безопасных улучшений не ставил на поток. Гильдия Целителей работала вслепую и только на немагах из своих узников. Маги были слишком ценным ресурсом, чтобы пускать их в расход, да и результат на них никто не замерял. Всё, чем я располагаю, это теоретические расчёты плюс несколько косвенных наблюдений по Дмитрию и Раисе. Ребята прошли улучшения до пробуждения дара, и это принципиально другой случай, к нему я ещё вернусь.

Александр перевёл дыхание, поправил на носу очки в тонкой оправе.

– Механику программы напомню для точности. Мы внедряем в тело микродозы Реликтов-Чернотрав циклами: зелье, нагрузка, покой. Энергетическая оболочка человека постепенно синхронизируется с изменённым телом. После семи-десяти циклов изменения закрепляются навсегда. Это работает, потому что у обычного человека оболочка пластична, она не занята магической работой и после курса свободно перестраивается под новые ткани. У мага ситуация иная. Оболочка мага структурирована: через магические каналы, резерв, стихийную специализацию и, у высоких рангов, через зрелое магическое ядро, которое формирует устойчивые структуры в самой ткани оболочки. Чем выше ранг и чем глубже проработано ядро, тем жёстче структура, тем сильнее оболочка застыла в конфигурации, оптимизированной под магическую работу. Я для себя назвал это принципом сформированности магической структуры.

Многие слушатели в этот момент осоловело хлопали бы глазами, но я всё же уследил за непросто сформулированной основной мыслью собеседника. Хотя мне всё ещё хотелось тряхнуть головой, чтобы выбросить из неё пару особенно тяжеловесных существительных.

Зарецкий сделал паузу, давая мне время усвоить формулировку.

– Когда в тело с такой оболочкой внедряются Реликты для постоянного закрепления, возникает конфликт. Оболочка физически не может одновременно поддерживать два противоречивых паттерна, магический и биомодификационный. Реликты для неё становятся посторонними узлами в уже выстроенной системе. Организм вынужден выбирать приоритет и сохраняет то, что уже работает.