Текст книги "Император Пограничья 23 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7

Я не ответил сразу. Повернул голову обратно к реке, и несколько секунд смотрел, как гружёная баржа тяжело режет волховскую воду, оставляя за кормой расходящийся пенный след. Детройт… Мнемокристаллы заокеанского производства в дронах, которые атаковали мою армию. И человек, оказавший помощь Потёмкину в организации Гона на Гаврилов Посад, предположительно спрятанный за стенами Бастиона на другом конце мира.

Светлояров терпеливо ждал, стоя у перил в двух шагах от меня, и не торопил. Я переварил услышанное, прежде чем задать вопрос, который напрашивался первым.

– Почему вы не озвучили это в зале? – спросил я, не отрывая взгляда от реки.

Собеседник ответил без промедления, и в его голосе не было ни секунды колебания.

– Потому что в зале собрались люди, которые привыкли говорить, Прохор Игнатьевич. Создавать комиссии. Писать резолюции. Формировать рабочие группы с многостраничными мандатами и ежеквартальными отчётами. Информация, озвученная перед двенадцатью правителями, через сутки станет достоянием дюжины свит, то есть сотен людей. А через неделю дойдёт до того, на кого она указывает.

Он чуть повернул голову и посмотрел мне в лицо.

– Вы же за тем столом были единственным, кто привык делать, а не обсуждать. Информация должна попасть к тому, кто успеет ей распорядиться, прежде чем цель вообще узнает, что на неё охотятся.

Я выслушал, не перебивая. Аргумент был разумным и подан через практическую логику, а не через комплимент. Светлояров всегда так выстраивал фразы – ты получал оценку собственных качеств как побочный продукт делового рассуждения, а не как прямое восхваление.

– Расскажите мне про Детройт, Артур Сергеевич, – попросил я. – У меня не было причины узнавать о нём подробности.

– Детройт – независимый Бастион, статус получил в начале двадцатого века, – начал собесденик, сложив руки на каменных перилах. – Специализация – высокотехнологичное оружие и боеприпасы, от стрелкового до тяжёлого. Формально ниша не уникальная, оружие делают все Бастионы, однако Детройт производит его так, как не умеет никто. Клиентов у них хватает, чтобы процветать без внешней зависимости. По сути, они отказались от специализации, потому что их продукция перекрывает весь спектр, и при этом у каждого Бастиона, включая мой, в арсенале найдётся что-нибудь детройтское.

Память подбросила картину двухлетней давности: термобарические гранаты «Дракон-ТБГ-1», по двадцать тысяч рублей за штуку, которые люди Демидова выпустили по моему Муромцу на лесной дороге из Москвы. Три гранаты с трёх направлений, рассчитанные на то, чтобы от меня и моих бойцов не осталось даже пепла. Допрос выживших показал, что Демидов закупал эти гранаты именно в Детройте. Слова Светлоярова обрели конкретный вес.

– Население – около двухсот пятидесяти тысяч, – продолжал новосибирский князь. – Смешанное, франко-индейское. Управляется Советом Двух Огней, во главе – выборный Хранитель. Бастион исторически закрытый, дорожит автономией. С европейскими державами поддерживает торговые, но не политические связи.

Артур замолчал, давая мне время переварить услышанное. Ветер за пределами сферы гнал по Волхову мелкую рябь, и гружёные баржи тяжело шли против течения, оставляя за дизельными кормами расходящиеся усы пены. Внутри сферы стояла неподвижная, ватная тишина.

– Ключевое здесь не в том, кто они, а в том, кому выгодно, – добавил Светлояров. – Детройт живёт продажей оружия. Вся их экономика построена на том, что мир нестабилен и княжества воюют. Содружество, объединённое под сильной рукой, покупает меньше, чем десяток враждующих княжеств. Человек, который натравливает Бездушных на чужие территории и стравливает правителей между собой, работает на интересы Детройта, осознанно или нет.

Аргумент был старым, как сама война. В прошлой жизни я видел, как ушлые купцы тайком продавали оружие обеим сторонам конфликта, подбрасывая дрова в костёр, который грел им руки. Масштаб другой, принцип тот же. Нестабильность как бизнес-модель. Если Детройт действительно снабжает половину Содружества, каждый всплеск хаоса отзывается в их кассе звонкой монетой. Корыстная логика, понятная и проверяемая.

Мой визави продолжил:

– Есть и ещё одна причина. Детройт достаточно закрыт и технологически самодостаточен, чтобы скрывать вещи, которые не скроешь в Париже или Берлине. Менталист такого уровня, что способен поставить закладку Потёмкину, – это штучный специалист. Таких людей в мире единицы, и заокеанский Бастион является идеальным местом, где такого человека можно держать вне поля зрения всего остального мира.

– Тогда тем более, – произнёс я, повернувшись к нему. – Почему не вынесли на совещание? Меровинг вызвался проверять реестр продаж своего вертолётного производства. Вы могли бы добавить ваши данные к общей картине. Совместная группа расследования создана для этого.

С лица Светлоярова ушла та лёгкая извиняющаяся ирония, которую я привык замечать при каждой нашей встрече. Осталась лишь усталость.

– Вы сами сказали в зале, что Потёмкин хотел назвать имя, – негромко произнёс собесденик. – И умер. Закладка сработала за долю секунды. Потёмкин был Магистром третьей ступени, опытным интриганом, осторожным человеком, и даже не подозревал, что у него в голове заложена бомба. Вы же уточнили, что для установки такой закладки требуется личный контакт. Значит, кто-то дотянулся до Потёмкина, встретился с ним, сидел с ним рядом. Достаточно близко, чтобы залезть ему в голову, и достаточно тихо, чтобы князь ничего не заметил.

Новосибирский князь опустил взгляд на свои руки, лежащие на перилах. Пальцы подрагивали, еле заметно, но это не укрылось от моих глаз.

– Я не знаю, есть ли такая же закладка у меня, – сказал он. – Или у кого-то из моих людей. Или в ком-то, кто делит со мной постель. Я не менталист, Прохор Игнатьевич. Я не в состоянии это проверить. И предпочёл бы вовсе не проверять на собственном опыте.

Серые глаза Артура встретились с моими.

– Именно поэтому я не вынес информацию на совещание. Если кукловод из Детройта смог дотянуться до Потёмкина в Смоленске, значит, у него есть агенты в Содружестве. Я не хочу, чтобы моё имя оказалось ассоциировано с расследованием раньше, чем появятся результаты. Предпочитаю передать данные тому, кто справится с проблемой, и отойти в сторону. Я, в отличие от вас, себя великим воином и полководцем не считаю.

Логика была стройной. Каждый элемент складывался в следующий. Я позволил тишине повиснуть между нами, давая ей набрать вес.

– Тогда зачем рассказывать вообще? Могли бы промолчать и жить себе спокойно.

Светлояров качнул головой.

– Молчать ещё опаснее. Кукловод уже продемонстрировал, что готов убирать инструменты, ставшие ненужными. Потёмкин был полезен, пока не стал обузой. Я – владелец Эфирнета, через который идёт половина мировых коммуникаций. Если кукловод решит, что я знаю слишком много, или стану неудобен, или просто попаду под подозрение, меня уберут так же тихо. Молчание – не защита, лишь отсрочка.

Он повернулся ко мне, и в голосе появилась сухая деловитость, которую я слышал у него при обсуждении условий продажи кристалла Эссенции из Кощея.

– А вы – единственный человек, которого я видел в деле. Который побеждал могущественных врагов на дуэлях и полях брани. Который разнёс Гильдию Целителей. Который пришёл сегодня в зал и заставил одиннадцать правителей проголосовать так, как ему было нужно. Я перечисляю факты, а не комплименты. Если кто-то может размотать этот клубок и дотянуться до человека в Детройте, это вы. Не комиссия, не рабочая группа, не Меровинг с его пустопорожними арбитражами.

Артур выпрямился и убрал руки за спину, приняв прежнюю позу.

– Я не прошу союза, не предлагаю сделку и не жду благодарности. Я делаю ставку на того, кто с наибольшей вероятностью решит проблему, потому что, будучи нерешённой, она угрожает в том числе и мне.

Я молчал, глядя на воду Волхова. Баржа с зерном уже прошла мимо и удалялась к Торговой стороне, оставляя за кормой мутноватый след. Мысли выстраивались в привычную последовательность, отфильтровывая шум от сигнала.

Информация была конкретной и проверяемой. Коршунов сможет независимо пробить след по компонентам дронов. Если Детройт действительно стоит в конце цепочки, разведка это подтвердит или опровергнет. Страх Светлоярова выглядел обоснованным – после услышанного в зале любой здравомыслящий человек задумался бы о собственной безопасности. Логика его действий тоже выдерживала проверку: молчать опаснее, чем действовать, и ставка на сильнейшего – разумный ход для человека, который сам не боец.

Светлояров уже трижды давал мне информацию, которая оказывалась правдивой. Предупреждение о зашифрованной переписке перед терактами Терехова в Угрюме позволило подготовиться к удару. Во время войны с Шереметьевым и Щербатовым он сообщил о появлении в Эфирнете тысяч боевых дронов, хоть и опоздал к тому моменту. Данные о закрытом совещании Бастионов, на котором Потёмкин продавливал экономическую блокаду, пришли вовремя и совпали с тем, что позже подтвердил Голицын по своим каналам. Человек, который дважды предупредил тебя об опасности и оба раза оказался прав, заслуживал того, чтобы к его словам отнеслись серьёзно.

Принимать информацию и перепроверять её я бы стал от кого угодно. Габсбурга, Посадника, даже Голицына. Не из недоверия к конкретному человеку, а из намертво вбитой в меня привычки: любые данные требуют независимого подтверждения, прежде чем на их основе принимаются стратегические решения.

– Благодарю за откровенность, Артур Сергеевич, – произнёс я. – Я изучу ваши данные.

Собеседник кивнул. Щёлкнул пальцами, и звуки Новгорода хлынули обратно: скрип канатов на причалах, далёкий колокольный звон с Софийской стороны, разноголосый гомон набережной, ветер, ударивший в лицо запахом речной воды. Заклинание растворилось мгновенно, и галерея снова стала частью живого города.

– Приятного вечера, Прохор Игнатьевич, – сказал Светлояров, и лёгкая обтекаемость вернулась в его голос.

Он развернулся и пошёл по галерее, аккуратно ступая по каменным плитам. Фигура новосибирского князя удалялась в сторону северного крыла, и ветер с реки трепал полы его пиджака. На полпути он поравнялся с двумя мужчинами из своей свиты, стоявшими у дальней арки, и те, не обменявшись с ним ни словом, молча пристроились по бокам.

Я смотрел ему вслед, пока все трое не скрылись за поворотом. Перила под ладонями были шершавыми и прохладными.

Коршунов получит задание сегодня вечером. Если следы ведут в Детройт, Родион это найдёт. Если не ведут, тоже.

* * *

Литейный двор «Северной мануфактуры» занимал шесть гектаров возле набережной, и ночью превращался в лабиринт из труб, козловых кранов и штабелей металлических болванок, освещённый редкими фонарями. Белый свет ложился пятнами на мокрый бетон, оставляя между пятнами густые провалы темноты, в которых можно было спрятать роту солдат. Эдуард Бриссон-Мигизи бежал через эту темноту, и лёгкие горели так, что каждый вдох отдавался хрипом.

Он свернул за угол разливочного цеха и прижался спиной к кирпичной стене, пытаясь унять дыхание. Воздух пах окалиной, машинным маслом и горячим металлом. Где-то слева, за рядом опрокинутых тиглей, гудела печь второй смены, и оранжевое зарево пульсировало в проёме ворот, отбрасывая на стены дрожащие тени. Бриссон прислушался. Шаги. Двое, может, трое. Размеренные, неторопливые, как у людей, которые знают, что добыча никуда не денется.

Проходная была в трёхстах метрах. Охрана, турникет, сенсоры, люди. Триста метров по открытому пространству мимо складских ангаров и погрузочной площадки. Бриссон оценил расстояние и понял, что не добежит. Ему было сорок семь лет, он курил с двадцати, а последний раз бегал, по-настоящему бегал, не трусцой до работы, лет пятнадцать назад. Он был инженером-калибровщиком, специалистом по рунным контурам генераторов третьего поколения, а не бойцом. Руки, привыкшие к микрометру и паяльной лупе, тряслись так, что он не смог бы расстегнуть карман куртки.

Шаги приблизились. Бриссон оттолкнулся от стены и побежал снова, уже не прячась, не пригибаясь. Просто вперёд, к проходной, к свету. Через пять секунд он понял, что ошибся поворотом: вместо прохода между ангарами открылся тупик, заставленный бочками с охлаждающей жидкостью. Развернулся. На выходе из тупика стояли двое: силуэты на фоне жёлтого фонаря, оба в рабочих комбинезонах, и от этого спокойного, будничного вида сделалось холодно в животе.

Эдуард открыл рот и закричал. Не по-французски, хотя говорил на этом языке всю жизнь, думал на нём, писал на нём свои отчёты и технические спецификации. Слова, вырвавшиеся из горла, были на анишинаабемовин – языке бабки, которая пела ему колыбельные в детстве и научила считать до десяти, прежде чем он выучил французские числа. Проклятие. Старое, хриплое, со свистящими согласными, которых нет ни в одном европейском языке. Бриссон сам не знал, что помнит эти слова. Они выскочили откуда-то из глубины, минуя рассудок.

Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Второй – в висок, коротким тяжёлым предметом, обёрнутым в ткань, чтобы не оставлять характерных ран. Бриссон упал на колени, потом лицом на бетон. Мир дёрнулся и поплыл. Последнее, что он увидел, было оранжевое зарево печи, мерцающее в проёме ворот.

Двое работали быстро и без лишних слов. Подхватили тело под руки, протащили к технологическому мостику над разливочным ковшом. Ковш стоял наклонённый, с остатками расплава на стенках, и корка шлака ещё светилась тусклым красным. Младший выломал секцию перил на мостике, расшатав крепёжные болты монтировкой так, чтобы металл выглядел «уставшим», а не срезанным. Затем оба перетащили тело наверх и перекинули через край мостика. Бриссон упал на бок, перевалился через закраину ковша и застрял: верхняя половина туловища и голова ушли в ещё горячий шлак, а ноги и таз остались снаружи, повиснув на краю. Запахло палёным.

Младший отвернулся. Старший посмотрел вниз, оценил картину и остался доволен: рабочий вышел на мостик без страховочного пояса, облокотился на разболтавшиеся перила, секция подломилась, тело упало в ковш. Ожоги, несовместимые с жизнью. Классический несчастный случай на производстве, каких на «Северной мануфактуре» случалось по два-три в год.

Старший достал из кармана амулет связи и произнёс в него четыре слова. Потом оба зашагали к проходной, не ускоряя шаг. Ночная смена продолжалась, печь гудела, и дым из трубы поднимался в безоблачное небо над Детройтом.

* * *

Особняк на Рю-дю-Флёв выходил фасадом на набережную, и в вечерних сумерках река за панорамными окнами гостиной отливала тёмным серебром. Маркиз Ренар де Понтиак стоял у окна с бокалом бордо в руке и смотрел на промышленные цеха вдали, которые обеспечивали маркизу его вино, его особняк и его коллекцию картин.

Гостиная была обставлена так, чтобы ни один предмет не указывал на местоположение дома. Мебель красного дерева в стиле Луи-Филиппа, привезённая из Парижа пятнадцать лет назад. Каминная полка из каррарского мрамора. Три полотна импрессионистов на стенах: Моне, Сислей и Базиль. На книжных полках – Вольтер, Монтескьё, Флобер. Ни одного предмета с индейским орнаментом, ни одной чёртовой берестяной шкатулки, ни одной бисерной ленты. Ренар де Понтиак, потомок великого вождя Обвандияга в двенадцатом поколении, Управляющий внешней торговлей Бастиона и член Совета Двух Огней, устроил себе кусочек Парижа на берегу реки, которую его предок когда-то отбил у англичан.

Магофон на столе завибрировал. Ренар взглянул на экран, поставил бокал и ответил.

– Добрый вечер, маркиз, – произнёс голос начальника службы безопасности Жерара Лавуа, сухой и ровный, как строчка в отчёте. – Проблема решена. Акт о происшествии будет подписан начальником смены утром. Вдове сообщат к полудню.

Ренар слушал, постукивая указательным пальцем по ножке бокала.

– Были сложности?

– Никаких.

– Свидетели?

– Сенсоры на этом участке отключены с прошлой недели – списаны по акту плановой замены. Всё чисто.

– Хорошо, – сказал маркиз и собрался прервать разговор.

– Одна деталь, – добавил Лавуа с той же бесстрастностью. – Перед смертью объект кричал. На анишинаабемовин. Какое-то проклятие. Мои люди не разобрали слов, но интонацию описал однозначно.

Ренар помолчал. Пальцы прекратили постукивать по ножке бокала.

– Благодарю, Жерар. Доброй ночи.

Он положил магофон на стол и подошёл к окну. Огни «Северной мануфактуры» горели на южном берегу – россыпь оранжевых и белых точек, которые не гаснут ни днём, ни ночью, потому что печи не терпят простоя. Левее, на мемориальной площади Обвандияга, бронзовая статуя вождя поднимала руку к небу, и зелёная патина на пальцах блестела в мерцании светокамней в фонарях. Ренар смотрел на статую, и внутри поднималось знакомое, привычное раздражение, которое он давно перестал подавлять.

Бриссон-Мигизи. Фамилия через дефис – сама по себе памятник провалу ассимиляции. Бриссон – от деда-француза, мастера-литейщика из Лиона, приехавшего в Детруа работать на военных заводах в начале века. Мигизи – от бабки-оджибве, которая подцепила молодого литейщика на каком-то фестивале и утащила его в семью с непроизносимой фамилией. Два поколения спустя их внук, инженер с парижским дипломом, обнаружил то, чего обнаруживать не должен был. Копии технической документации по новым системам детонации уходили не в архив, а в параллельный поток – аккуратный, незаметный, существовавший, судя по журналам доступа, не первый месяц. Бриссон попытался доложить по инстанции, и начальник отдела заверил его, что разберётся. Разобрался – позвонил начальнику его охраны. И в итоге этот человек с фамилией Бриссон, наполовину француз, с безупречным парижским акцентом, умер с индейским словом на губах.

Ренар отпил вино. Двести пятьдесят лет совместной жизни. Двести пятьдесят лет школ, мастерских, университетов, общих детей, общей работы, общего города. И всё равно, в последнюю секунду, побеждала кровь. Индейская половина вылезала из-под французской, как сорняк из-под мостовой, стоило надавить.

Он повернулся от окна и прошёлся по гостиной, разглядывая корешки книг на полках. История Детруа, которую преподавали в школах, была красивой сказкой о единении двух народов. Ренар знал другую историю.

Город за окном был старше многих княжеств и герцогств по всему миру. Ренар знал его историю наизусть, как знают наизусть болезнь, от которой ищут лекарство.

В 1701 году французский офицер Антуан де ла Мот Кадийяк основал на берегу пролива между Великими Озёрами форт Пон-Шартрен-дю-Детруа – торговую факторию и военный пост, контролировавший торговлю пушниной с индейскими племенами. Вокруг форта выросло смешанное поселение: французские колонисты, торговцы и союзные племена – оджибве, потаватоми, гуроны. Шестьдесят лет два народа жили бок о бок, торговали, заключали браки, учились друг у друга. В школьных учебниках этот период назывался «Временем Двух Рек». Ренар называл его временем, когда французы ещё помнили, кто они такие.

В середине восемнадцатого века форт оказался захвачен англичанами. Колония и без того висела на волоске: Гоны Бездушных в регионе были смертельной угрозой, даже опаснее, чем в Европе. Гарнизон нёс потери, а метрополия не желала тратиться на подкрепления ради пушнины. Новые хозяева урезали торговые привилегии индейцев, отменили обмен дарами с вождями и начали заселять земли без договоров.

В 1763 году вождь потаватоми Обвандияг, которого чужаки называли вождём Понтиаком, собрал коалицию из двадцати с лишним племён и осадил форт. Школьные учебники описывали это как «Великое Освобождение» – героическую борьбу коренных народов за свою землю. Ренар, листавший семейный архив с реальными цифрами, видел другое. Гарнизон был силён: мушкеты и пушки били на расстояние, недоступное для луков, а кроме них в форте проживало некоторое количество магов. Коалицию спасло двое союзников, которых комендант не учёл: многочисленные шаманы, владевшие стихийной магией и нейтрализовавшие артиллерию, и двадцать три франкоязычных охотника из числа местных поселенцев, недовольных жёсткой политикой гарнизонного начальства и показавших индейцам расположение пороховых складов и слабые места в стенах. Без этих двадцати трёх человек осада растянулась бы на год и закончилась провалом. Форт пал в августе, гарнизон изгнали.

Город получил двойное имя: внутри общины стал называться Ваавийатаноонг – «Там, где изгибается река» на анишинаабемовин, а чужаки, неспособные выговорить это слово, обходились коротким «Детруа», а позже и вовсе англизированным «Детройт».

Решение, определившее будущее города, Обвандияг принял после победы: он не тронул французское население. В школьных учебниках это подавалось как акт великодушия и мудрости великого вождя. Ренар, стоя у окна с бокалом бордо, видел холодный расчёт: варвару нужны были ремесленники. Их луки ничего не стоили против мушкетов, и вождь это понимал лучше, чем потомки, поставившие ему бронзовую статую. Колонисты получили выбор – уйти или остаться на условиях подчинения совету вождей. Большинство осталось. Связь с далёкими французскими княжествами, и без того тонкая через океан, вскоре оборвалась окончательно. Оставшиеся французы стали не колонистами, а местными жителями, чья судьба была привязана к Детруа, а не к метрополии. Ренар считал, что именно здесь, в этой точке, всё пошло не так: вместо того чтобы выстроить собственное французское общество, его предки растворились в чужом.

Обвандияг, умирая в 1769 году, завещал потомкам фразу, ставшую девизом города: «Мы победили один раз чудом. Следующий раз мы должны победить без чуда». Красивые слова, высеченные на постаменте той самой бронзовой статуи за окном. Весь Детруа знал эту фразу. Ренар видел в ней другое – слова человека, загнанного в угол, который понял одну простую вещь: в следующий раз колонизаторы вернутся с бо́льшим количеством пушек, и шаманов на всех не хватит. Отсюда и мания самодостаточности, отсюда одержимость собственным производством, отсюда культ «ни одного компонента извне». Не стратегия, а травма, возведённая в государственную политику.

Завет, впрочем, сработал. Коалиция племён, вместо того чтобы отвергнуть европейские технологии как чуждые, начала их осваивать с маниакальной целеустремлённостью. Французские оружейники стали учителями, их дети учились вместе с детьми вождей. К 1790-м годам в городе уже работала собственная литейная мастерская, производившая мушкеты. К середине девятнадцатого века Детруа превратился в один из крупнейших оружейных центров на континенте. Заслуга кого? Ренар знал ответ, который никто не произносил вслух. Каждый болт, каждый запатентованный контур в термобарической гранате «Дракон-ТБГ-1» восходил к французской инженерной школе – к династиям из Лиона, Руана, Нанта, привёзшим через океан навыки точной механики и металлургии. Учебники называли это «уникальной франко-индейской инженерной культурой». Ренар называл это присвоением чужого труда.

Статус Бастиона Детруа получил в начале двадцатого века, когда объём и качество его военной продукции сделали город незаменимым звеном в мировой системе. Высшим органом власти к тому времени стал Совет Двух Огней – два «огня» означали две общины: индейскую и франкоязычную. Красивая вывеска, за которой скрывалось, по мнению Ренара, одно: численное преимущество индейской общины на каждых выборах. Иллюзия равноправия, в которую французы позволили себе поверить и проиграли.

А сейчас – Мари-Луиз Текумсе-Дюваль, Хранительница Двух Огней. Метиска, формально от «индейского» огня, шаманка по образованию, дикарка по натуре. Третий год на посту, и великий оружейный Бастион управлялся женщиной, не способной провести голосование в Совете без того, чтобы обе фракции не плевали ей в спину. Последнее индейское недоразумение на этом посту, как Ренар называл её в узком кругу.

Маркиз допил вино и поставил бокал на каминную полку рядом с часами. Золотой маятник качался за стеклом, отсчитывая секунды с тихим щелчком. Посланник из Парижа опаздывал на двадцать минут. Ренар не нервничал – Гийом Шартье всегда опаздывал, и маркиз привык списывать это на парижские привычки.

Гость появился в двадцать один тридцать: среднего роста, в сером дорожном костюме и с портфелем из телячьей кожи. Официально – коммерческий представитель парижского оборонного концерна «Дассо-Меровинг», обсуждающий закупку боеприпасов для авиации. Неофициально – доверенный агент герцога Хильдеберта VIII в Детройте.

– Пробки на мосту, – сказал Шартье, кланяясь маркизу. – Какой-то конвой из портовой зоны. Прошу прощения, Ваше Сиятельство.

– Ничего, я нашёл, чем занять время, – ответил маркиз, провожая гостя в столовую.

Стол был накрыт на двоих: утиный конфи, салат из руколы с козьим сыром, хлебная корзина, два бокала и бутылка «Шато Латур» 1987 года. Повар-француз готовил по парижским рецептам, и Ренар этим гордился. Шартье оценил вино, кивнул, и первые двадцать минут ужина прошли за светским разговором: парижские новости, перестановки при дворе Меровинга, слухи о романе младшего наследника герцога с оперной певицей из Милана. Ренар слушал жадно, задавал уточняющие вопросы, просил подробностей. Для него эти крохи парижской жизни были ниточками, связывавшими его с настоящей цивилизацией, и каждый визит Шартье утолял голод, который ничто в Детройте утолить не могло.

После десерта и второго бокала Шартье промокнул губы салфеткой и перешёл к делу.

– Герцог ценит вашу работу, Ренар, – сказал он, откинувшись на стуле. – Последняя партия чертежей по модульной системе детонации оказалась исключительно полезной. Наши инженеры сэкономили два года разработки.

– Рад слышать.

– Есть новые инструкции. Первое: ускорить передачу документации по линейке тяжёлого вооружения. Герцог хочет иметь полный комплект до конца квартала. Второе: очередной транш на культурные проекты поступит через франкфуртские фонды в обычном порядке. Сумма увеличена на треть.

Ренар принял информацию, не меняя выражения лица. Поднял бокал, посмотрел вино на свет.

– Треть – это щедро. Чего хочет герцог взамен?

– Разведданные о внутренней политике Совета, – Шартье достал из портфеля тонкую папку и положил её на стол рядом с хлебной корзиной. – Здесь – информация, собранная нашими людьми. Расстановка сил в обеих фракциях, финансовые потоки, связи ключевых советников Хранительницы. Кое-что из этого вам пригодится, а кое-что, полагаю, станет для вас новостью. Герцог считает, что мы должны координировать усилия плотнее, и предоставляет этот материал как жест доброй воли.

Маркиз протянул руку и взял папку. Пролистал первые страницы. Данные были подробными, с номерами банковских счетов и датами встреч. Парижская агентура знала о Детройте вещи, которых не знал сам Ренар, и дозировала эту информацию, выдавая ровно столько, сколько нужно, чтобы маркиз чувствовал себя нужным, и ровно столько, чтобы понимал свою зависимость. Ренар распознавал этот приём, потому что сам использовал его в отношении собственных подчинённых.

– Я хочу обсудить гарантии, – произнёс он, закрывая папку.

Шартье поднял бровь.

– После воссоединения, – уточнил маркиз. – Когда Детруа вернётся в лоно Франции, я хочу гарантий, что назначение наместника будет согласовано со мной. Я не прошу кресло – я прошу голос при выборе того, кто его займёт.

Парижанин улыбнулся той улыбкой, которую Ренар хорошо знал: вежливой и ни к чему необязывающей.

– Герцог ценит вашу преданность, Ренар. Подробности будут обсуждаться в своё время.

Маркиз понял ответ. Меровинг обещаний не давал. Для герцога Ренар оставался инструментом: полезным, пока работает, и заменимым, когда перестанет. Доверчивый роялист, которого можно подвинуть, когда тот сделает своё дело. Ренар знал это и принимал, но доверчивым его назвал бы только очень наивный человек. Он верил, что сумеет стать незаменимым – по тем же чертежам и разведданным, которые передавал Парижу. Каждая папка, каждый комплект документации делали его ценнее, потому что никто другой не имел его доступа и его позиции в Совете.

– Ещё одна тема, – Шартье подлил себе вина. – Хранительница. По нашим данным, она начала негласную проверку финансовых потоков внутри Совета.

Ренар замер с вилкой на полпути ко рту.

– Какого рода проверку?

– Аудит внешнеторговых контрактов. Тихий, без объявления, через независимых бухгалтеров. Предварительный, насколько мы знаем. Пока охватывает только последние два года.

Маркиз опустил вилку на тарелку. Последние два года – это период, за который через его кабинет прошли множество чертежей, скопированных и переданных в Париж. Деньги из франкфуртских фондов проходили через подставные структуры, зарегистрированные на имена людей, не связанных с Ренаром напрямую, но аудит – это нитка, за которую можно тянуть, и Текумсе-Дюваль, при всей её неуживчивости, умела читать цифры.

– Я приму меры, – сказал он ровным голосом.

– Примите, Ваше Сиятельство, – согласился Шартье. – Герцог был бы огорчён потерей столь ценного партнёра.

Разговор перешёл на другие темы. Шартье вскользь упомянул некоего нового игрока из русских княжеств, объявившего о собственном Бастионе.

– Герцог хочет понимать, – сказал парижанин, – насколько это угрожает рынку вооружений Детройта. И, соответственно, нашим интересам.

Ренар пожал плечами.

– Русский варвар с кузницей в подвале. Он производит холодное оружие из Сумеречной стали. Только-только зарождающееся огнестрельное производство, ни одной оружейной линии промышленного масштаба. Его «Бастион» – амбар с претензией на нечто большее. Детройту он не конкурент.

– Его Светлость считает иначе, – заметил Шартье.

– Его Светлость – параноик, – ответил Ренар.

И тут же поспешно добавил:

– Не цитируй меня.

Шартье рассмеялся, и на этом тема была закрыта.

Парижанин уехал в половине двенадцатого, забрав с собой папку с техническими данными, которую Ренар передал ему в прихожей. Маркиз проводил гостя до двери, проследил, как автомобиль с тонированными стёклами выехал за ворота, и вернулся в кабинет.

На столе лежал доклад Лавуа, который Ренар отложил в начале вечера. Рядом лежала скрижаль с открытым шаблоном заводской газеты «Голос Мануфактуры». Маркиз сел в кресло, придвинул артефакт и начал набирать.

«С глубоким прискорбием сообщаем о гибели Эдуарда Бриссона-Мигизи, инженера-калибровщика цеха точной сборки „Северной мануфактуры“, в результате несчастного случая на литейном участке в ночь на 11 апреля. Эдуард посвятил заводу двадцать два года безупречной службы. Коллеги запомнят его как человека исключительной добросовестности, тихого юмора и преданности делу. Незадолго до гибели Эдуард говорил коллегам: „Каждый калибр, вышедший из моих рук, – это чья-то жизнь на другом конце мира. Я не могу позволить себе халтуру“. Совет Двух Огней и дирекция „Северной мануфактуры“ выражают глубочайшие соболезнования семье покойного».