Текст книги "Император Пограничья 23 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Я кивал, следя за логикой. Александр говорил уверенно, и там, где он был уверен, аргументы держались.

– У Мастеров и ниже магическая структура ещё не затвердела окончательно, – продолжил алхимик. – Каналы и ядро ещё не выстроены. Оболочка пластична, и Реликты приживаются почти как у немага. Наши гвардейцы-маги, прошедшие программу, все были Пробуждёнными, Учениками и Подмастерьями. Ни одного Мастера и выше я в курс не пускал, и теперь понимаю, насколько правильно действовал по наитию. У Дмитрия и Раисы дар как раз пробудился в процессе экспериментов Фонда Добродетели. Их структура была предельно пластичной, оболочка адаптировалась к Реликтам одновременно с формированием магической системы. Они фактически вросли в Реликты с нуля. Повторить такой случай почти невозможно. Пробуждение дара под воздействием смертельных доз Реликтов это лотерея, которую Фонд себе позволял, а мы – нет.

Александр откинулся на спинку стула.

– А вот мага, чья оболочка уже затвердела, при попытке закрепить Реликты ожидает постоянная фоновая нагрузка. Налог, который он будет платить каждую секунду всю оставшуюся жизнь.

– Конкретнее, – потребовал я. – Что этот налог означает на практике?

– Три последствия, – Зарецкий загнул палец. – Первое: замедление усвоения Эссенции. Часть магических каналов постоянно занята обслуживанием модификаций в теле. Через оставшуюся пропускную способность энергия проходит медленнее. По моим расчётам, в полтора-два раза, но это пальцем в небо. Проверять не доводилось. Теоретический потолок ранга у мага сохраняется. Принцип мироздания никто не отменял, любой маг при достаточном доступе к Эссенции и мастерстве для прохождения испытаний может дойти хоть до Грандмагистра. Вопрос не в потолке, а в сроках. Пятнадцать лет работы превращаются в двадцать пять. Двадцать в сорок. Часть магов успеет, часть нет. Это уже их выбор.

Алхимик загнул ещё один палец.

– Второе: снижение эффективности работы с энергией на каждом ранге. Часть ресурсов оболочки будет постоянно отвлечена на поддержание синхронизации с телом. Боевая мощь упадёт. Для мага, который выходит на поединок с противником равного уровня, это становится разницей между победой и поражением. Для придворного мага-шаркуна разница будет не принципиальна.

Александр загнул последний палец и замедлился.

– Третье последствие самое опасное и самое непроверенное. Прорывы на высокие ранги требуют предельной концентрации всей оболочки в одной точке, все каналы должны работать на пределе. У улучшенного мага часть оболочки всегда занята телом и не может быть высвобождена даже временно. Я не знаю, что произойдёт на практике, потому что никто этого не пробовал. Предполагаю, что переходы на ранг Магистра и выше будут сопровождаться серьёзным риском. И без того опасный ритуал станет ещё опаснее. Возможно, смертельно опасным. То есть высшие ранги для таких магов станут фактически закрыты. Статистики нет, сам принцип заставляет меня быть предельно осторожным в прогнозах.

Он развёл руками.

– Теперь про Архимагистров. Здесь я выхожу в область чистой теории, потому что не только статистики, но и прецедентов нет нигде в известной мне истории. На ранге Архимагистра формируется домен, вынесенная наружу часть оболочки, ставшая законом в определённом радиусе. Внедрение Реликтов потребует, чтобы оболочка фактически поделилась между доменом и тканями. Один из двух исходов почти гарантирован. Либо домен схлопывается, и тогда энергия домена выжигает носителя изнутри. Либо Реликты отторгаются с разрушением тканей, и тогда не выдерживает тело. Третьего варианта я себе представить не могу.

Зарецкий помолчал, собираясь.

– Важно ещё одно, Прохор Игнатьевич. Временные зелья для кратковременного усиления тела таких эффектов не дают. То, что мы в гарнизоне раздаём перед вылазками или пили во время Гона, безопасно для любого мага любого ранга, включая Магистров и Архимагистров. Эффект ограничен во времени, оболочка не обязана перестраиваться. Вредит только постоянное закрепление.

Выслушав, я некоторое время молча смотрел на таблицу в раскрытой папке.

– Главный аргумент ты не назвал, – произнёс я. – Один ранг даёт больше, чем полный курс Реликтов. Переход от Мастера к Магистру это качественный скачок, обесценивающий любые алхимические прибавки. Магу высокого ранга рациональнее вложиться в следующую ступень, чем в модификацию тела. Курс окупается для того, у кого мало потенциала или кто уже упёрся в свой темп развития и не надеется на прорыв в ближайшие годы.

– Именно так, – согласился Зарецкий.

Он поколебался, поправил папку на столе и добавил, глядя мне в глаза:

– Кстати, меня давно мучает один вопрос. Вы никогда не просили улучшить себя. Ни в первые месяцы программы, ни позже. Я готовил аргументы на случай такого разговора, но он не состоялся.

Александр смотрел на меня без вызова, с откровенным профессиональным любопытством. Я прокрутил в голове ответ и решил, что нет смысла скрывать правду.

– Я всегда чувствовал, что для меня этот путь закрыт, – ответил я ровно. – Не мог сформулировать даже для себя, почему именно, просто знал, что лезть туда нельзя. Сейчас, слушая твои выкладки, получил объяснение хоть и задним числом.

– Бывает так, что чутьё опережает логику на годы, – кивнул Зарецкий. – У сильных магов интуиция иногда работает как ранняя система оповещения. Энергетическая оболочка чует угрозу раньше, чем разум способен её сформулировать.

Коснувшись переносицы, я сменил тему.

– Теперь по делу. Что делаем с заявками?

Александр сложил руки на столе.

– Вопрос ребром, Прохор Игнатьевич. Продаём магам или отказываем? Если продаём, предупреждаем или нет?

– Честность по последствиям обязательна, – я начал с того, что было для меня принципиально. – Заказчик должен понимать, во что ввязывается, особенно если отправляет на процедуру своих одарённых. Скрыть последствия и получить через пять лет десяток обозлённых князей, обнаруживших, что их маги застряли на своём ранге и стали слабее коллег, это конец всему Бастиону. Репутация в таких делах важнее разовой выручки.

– Согласен, – собеседник кивнул. – Есть встречная проблема. Если я опишу последствия через механику, через синхронизацию оболочки и тела, через магическое ядро, я фактически вручу конкурентам дорожную карту. Первыми подсуетятся агенты Гильдии Целителей. За ними кто угодно, у кого есть алхимик среднего уровня и доступ к Реликтам. Ещё один момент меня беспокоит. Те же выкладки при обратной постановке задачи дают методику ослабления чужих магов. Я не хочу такого эффекта от своей работы.

– Значит, компромисс, – я откинулся на спинку стула. – Заказчик получает документ с исчерпывающим описанием последствий. Замедление усвоения Эссенции в полтора-два раза, снижение эффективности на каждом ранге, высокий риск при прорывах на Магистра и выше. Без объяснения, почему именно так. Продаём результат, не механику. Формулировки должны быть юридически чёткими, чтобы потом самые «адекватные» не заявили, что их не предупредили.

– Разумно. Я подготовлю проект.

– Дальше дифференцированная политика по рангам, – продолжил я. – Магов не выше Подмастерья берём без особых оговорок. Для них ограничения минимальны. Мастеров берём только при наличии письменного согласия, где прямо прописано понимание рисков и последствий, с подписью самого мага, а не только князя. Магистрам и выше отказываем категорически. Ссылаемся на несовместимость процедуры с высоким рангом. Если заказчик начинает давить, подключается моя канцелярия. Я лично говорю с князем и объясняю, что Угрюм не берётся за то, что может убить его мага.

– А если Багратуни упрётся? – уточнил Зарецкий. – В его заявке три Мастера третьей ступени и один Магистр первой.

– С Миротворцем поговорю сам. Он человек практичный, услышит аргументы. Магистра снимем с заявки категорически, Мастеров возьмём с согласием. Если заартачится, пусть ищет другого поставщика. У нас очередь из желающих.

Александр коротко усмехнулся. Его всегда забавляла моя манера резать гордиевы узлы.

– Принято, Прохор Игнатьевич. К утру подготовлю проект справки для клиентов по несовместимости улучшений с даром. Формулировки предварительно покажу Коршунову, чтобы лишнего не проскочило, а потом юристам.

– Верно, – я поднялся. – И вот ещё что. Когда будешь писать справку, держи в голове, что она может попасть к Гильдии. Исходи из этого.

Зарецкий тоже встал, одёрнул халат.

– Безусловно! Каждая фраза будет вычитана дважды.

Покидая кабинет, я думал о запланированной поездке в Детройт.

Глава 14

Коршунов положил на стол папку и опустился в кресло напротив. Утренний свет пробивался сквозь высокие окна моего кабинета в Угрюме и ложился косыми полосами на карты, расстеленные поверх дубовой столешницы. Родион провёл ладонью по щеке, покрытой щетиной, сморщился, как от кислого, и без предисловий выложил главное.

– Последний отчёт, Прохор Игнатьевич. Пусто, ядрёна-матрёна! По всем трём линиям пусто…

Папку я пододвинул к себе, раскрыл и принялся листать. Почерк у коршуновских аналитиков был ровный и на диво понятный.

– Докладывай по порядку, – попросил я, не отрывая взгляда от страниц.

– По менталистам Содружества отработали поимённо. Специализация редкая, сами знаете, их здесь едва ли три десятка наберётся с учётом захолустных академий. Мастеров – четверо. Ни один из них не имеет ни мотива, ни возможностей. Двое владеют поместьями за Уралом, один ведёт кафедру в Новгороде и последние два года из аудитории носу не кажет. Четвёртый служит лейб-медиком у князя Долгорукова.

– Дальше.

– Даже самый сильный из них с учётом найденного артефакта-усилителя не потянул бы волну Бездушных, которая пошла на Гаврилов Посад. Это не вопрос техники, а вопрос возможностей. Мастер – это Мастер, сколько артефактов на него ни навешай. Искусственный Гон такого масштаба требует Магистра минимум, а лучше Архимагистра с профильной специализацией. У нас в Содружестве такого специалиста просто нет.

В папке замерли сухие имена с пометками: проверен – чисто, проверен – чисто… Коршунов работал, как полагается старому разведчику, без фантазий, с перекрёстными подтверждениями.

– Документы Гильдии? – спросил я.

Начальник разведки покачал головой.

– Аналитики повторно всё перебрали. Счета, переписка, внутренние протоколы совета – всё просеяно частым гребнем. Есть за что упечь на каторгу половину чиновников Содружества, есть компромат на полдюжины князей, есть расшифровка схем по детским приютам. Про искусственный Гон и про менталиста, работавшего с Потёмкиным, в бумагах ни строки. В одном файле есть упоминание резервных объектов Гильдии, но без конкретики.

– Кирилл?

– Молодой Потёмкин по нашей просьбе за две недели прочёл всё наследство отца от корки до корки. Ноль. Даже в список любовниц заглянул, покойный князь был большим затейником и записывал все свои любовные похождения.

Я перевернул ещё один лист. Обломки дронов занимали отдельный раздел, с фотографиями и схемами.

– Независимая экспертиза по дронам что дала?

– Ни подтвердить, ни опровергнуть информацию Светлоярова она не смогла. Его тезис про Детройт держится на мнемокристаллах и компоновке корпуса, это сильный аргумент, но не окончательный. Наши специалисты отмечают, что часть элементов могла быть произведена в Детройте, а собрана где угодно. Америка велика. Зацепиться не за что, пока не увидим производственные линии собственными глазами.

Коршунов замолчал, сложил руки на столе. В его молчании читалась привычная добросовестность: он озвучил всё, что имел, ну а дальше решать уже мне.

Я откинулся в кресле и посмотрел поверх папки в сторону окна. Во дворе гвардейцы устроили спарринг. Где-то за стеной слышался отдалённый и неразборчивый голос Ярославы. Обычное утро.

– Итог получается простой, – проговорил я медленно, словно пробуя мысль на вкус. – Единственная непроверенная ниточка ведёт в Детройт. Подтверждения реальности этой версии нет, но это хоть что-то.

– Прохор Игнатьевич, – Родион подобрался, – ехать в чужой Бастион, где потенциально сидит тот, кто взял под контроль, а потом устранил, Потёмкина…

– Знаю, – оборвал я. – Заведомая угроза делегации, плотный контроль со стороны местных, ограниченная свобода манёвра, возможная ловушка в любой форме. Всё понимаю.

– Сидеть и ждать следующего удара тоже не вариант… – буркнул собеседник.

– Именно поэтому я и поеду.

Коршунов не возражал. Он знал меня достаточно, чтобы понимать, когда можно попытаться переубедить, а когда – решение уже принято.

В голове на секунду всплыло лицо отца. Большое, угловатое, с седой бородой, припорошённой морозом. Мне было лет десять, мы стояли у края снежной поляны, и он показывал мне следы волка, обходившего овечий загон. «Чтобы поймать зверя, сын, нужна наживка, – говорил отец негромко, голос у него был, как скрежет камня о камень. – Загонная охота хороша, когда зверь глуп. А когда он умный, ты сам ложишься в снег и ждёшь, пока он подойдёт на дистанцию выстрела». Я мальчишкой пропустил эти слова мимо ушей, счёл за обычную охотничью присказку. Потом понял, что из всех уроков отцовских этот оказался самым полезным.

Так вот, иногда лучшая наживка – это ты сам.

– Готовь торговую миссию в Детройт, – произнёс я. – Настоящую, поедем реально закупаться. Легенда должна выдержать не только поверхностную проверку, но и пристальное наблюдение.

Родион кивнул, поднял карандаш.

– Что закупаем?

– Ракетные комплексы и термобарические боеприпасы, тяжёлые пулемётные установки, миномёты с боеприпасами повышенной точности. Формальная причина: усиление гарнизонов Владимирского княжества и нового Бастиона в Гавриловом Посаде.

– Что взамен?

– Сумеречная сталь.

Родион чуть приподнял бровь.

– Жирно, ядрёна-матрёна!

– Зато по-честному. У них этого ресурса нет, и ближайшие поставщики за океаном их не балуют. Детройт будет в этом однозначно заинтересован.

– По объёмам?..

– Считай сам, чтобы и им, и нам было интересно. Главное – блюсти свою выгоду всерьёз. Подозрительно сговорчивый партнёр вызывает больше вопросов, чем несговорчивый. Торгуемся по каждому пункту, как если бы ехали исключительно за железом.

– Состав делегации?

– Узкий. Федот с десятком гвардейцев из тех, кто прошёл второй курс усиления в двухступенчатой системе. Гаврила, Евсей, Михаил, Ярослав и остальные на усмотрение Бабурина. Василиса и Сигурд тоже едут. Оба уже не раз показали, чего стоят. Тем более Голицына – княжна, её ранг и фамилия дают делегации вес. В качестве эксперта по вооружению возьму Семёна Вахлова…

Бывший сослуживец Грановского, в минном деле настоящий спец.

– … и одного инженера из команды Бирмана, пусть сам выберет, кого отдаст для поездки.

Арсеньева и Сазанова трогать не имело смысла – оба сидели на производственных линиях Бастиона, и снимать их ради поездки означало обрушить два ключевых участка разом. Инженера Бирман отдаст без скандала, у него команда позволяет.

– Принято, – Родион сделал несколько пометок. – Что им всем скажем?

– Просто торговая миссия. Настоящую цель пусть знают только Федот и Василиса.

Поиск вражеского менталиста – это информация, которую нельзя засветить даже перед союзниками. Утечка может обойтись слишком дорого.

Коршунов кивнул и откашлялся.

– Тогда слушайте, что мы имеем по Детройту, Прохор Игнатьевич. Населения – тысяч двести пятьдесят. Управляет всем Совет Двух Огней, названьице, прямо скажем, с намёком: у них там в одном котле два вида раков варятся и никак не сварятся. Сверху сидит Хранительница, некая Мари-Луиз Текумсе-Дюваль, дамочка с двойной фамилией и двойным ворохом проблем. По слухам, кресло под ней качается, как телега на разбитой гати.

– Почему качается?

– Две фракции её за полы тянут в разные стороны, ну чисто лебедь, рак и щука. С одной стороны франкоязычная верхушка, потомки первых поселенцев, городская аристократия, промышленность и банки под ними. С другой – потомки коренного населения, индейские рода, старая кровь тех земель. Хранительница наша с обеих сторон собрала крови, брак у её предков лет сто назад слепили как политический компромисс. Компромисс, судя по всему, начал разваливаться.

– У кого именно будем покупать оружие?

– Внешняя торговля завязана на одном маркизе. Ренар де Понтиак, по материнской линии потомок вождя Обвандияга в двенадцатом поколении, по отцовской – французский аристократ чистых кровей. С виду чистый парижанин: живопись собирает, бургундское цедит, дом обставил так, словно он выходит на Сену, а не на Великие озёра. В общем, с ним вам, Прохор Игнатьевич, и налаживать контакт в первую очередь. По всему выходит, мужик умный и осторожный, а что у него в голове – одному дьяволу известно.

– Раскол в городе насколько серьёзный?

– Куда серьёзнее, чем год назад. За последние месяцы трещина поползла с самого фундамента, а с чего именно – мои люди на месте выяснить не успели. И сразу оговорюсь, чтобы потом не было претензий. Данные двухмесячной давности, в этом тумане сам чёрт ногу сломит. Агента в Детройте у меня нет, всё через третьи руки да заокеанских посредников. Берите, Прохор Игнатьевич, как есть, с поправкой на ошибки.

– Учту, – сухо ответил я.

Папка закрылась с сухим щелчком. Коршунов поднялся, одёрнул куртку.

– Время на подготовку? – уточнил он.

– Неделя, – отозвался я. – Раньше не выйдет, позже потеряем темп.

Когда Родион ушёл, я ещё какое-то время сидел за столом и смотрел в огонь. Город, в котором нарастает кризис, пытающаяся усидеть Хранительница, колоритный маркиз с двенадцатью поколениями индейской крови за спиной. Именно там, по всей видимости, сидит тот, кто заткнул рот Потёмкину, направлял Бездушных на Гаврилов Посад и поставлял дронов Шереметьеву и Щербатову. Остаётся одно – ехать и работать на месте. Из кабинета такие вещи не выясняются.

Подготовка заняла ровно семь дней. Будущий контракт на поставку Сумеречной стали Стремянников прописал за два вечера. Семён Вахлов, когда ему объявили, что едет с князем в американский Бастион, сперва переспросил – не ослышался ли, потом коротко кивнул и пошёл собирать вещи в дорогу. К вечеру явился со списком вопросов по номенклатуре вооружения, которое рассчитывал увидеть.

Инженер, которого выделил Бирман, Курт Нойманн родом из из Пруссии, воспринял поездку иначе. Кивнул, попросил уточнить задачу и ответил, что не подведёт. По нему было видно: человек понимает, что ему дают шанс, и шанса этого не упустит.

Гвардейцы проверили снаряжение на случай, если придётся говорить не на языке контрактов, а на языке пуль и взрывчатки. После второго раунда улучшений и прежде крайне опасные бойцы двигались с ленивой грацией тигров, которые в любую секунду могут взорваться вихрем ударов.

Василиса, узнав истинную цель, пообещала не говорить лишнего шведскому кронпринцу и начала собирать в дорогу половину своего гардероба.

Сигурд на известие о поездке оживился: глаза чуть сощурились и плечи едва заметно расправились. Шведу, запертому уже полгода в стенах Угрюма, дальняя дорога пришлась по сердцу.

– За океан я ещё не ходил, – сказал он с тягучим акцентом. – Отец ходил, дед ходил. Моя очередь. Василиса тоже поедет?

– Поедет.

Он кивнул, как человек, у которого все сомнения разрешились одной фразой. Лишних вопросов задавать не стал.

Вечер перед отъездом я провёл дома.

Детская кроватка сына прилегала к нашей собственной, и я слышал ровное дыхание Михаила ещё от двери. Ярослава сидела на краю постели в простой ночной рубахе. Распущенные медно-рыжие волосы падали на плечи, а шрам на скуле в полусвете ночной лампы казался просто тенью, а не отметиной давней сабли. Люлька у изголовья кровати чуть покачивалась. Сын спал, сжав крохотный кулак у щеки. Чёрный пушок на его макушке шевельнулся, когда я подошёл.

Жена подняла на меня глаза, но не спросила, зачем, как не попросила она и остаться. Лишь уточнила тихо, чтобы не разбудить ребёнка:

– Сколько займёт?

Я сел рядом, провёл ладонью по её волосам и наклонился ближе, вдыхая их цветочный аромат.

– Не знаю, – ответил честно. – Постараюсь вернуться как можно скорее.

Ярослава накрыла мою руку своей. Ладонь у неё была тёплой и такой родной. Она ничего не стала дальше говорить. Смотрела мне в лицо долго, вбирая, как пьют воду перед дальней дорогой по степи, когда неизвестно, где будет следующий колодец.

Михаил во сне сморщил нос, причмокнул и снова затих. Я наклонился над люлькой. Сын пах молоком и слегка хмурился. Глядя на него я ощущал умиротворение и всеобъемлющую любовь.

Ярослава подошла вплотную и уткнулась лбом мне в грудь. Волосы защекотали подбородок. Я обнял её, положив одну ладонь между лопатками, другую на затылок, и простоял так, наверное, минуту, может две. Время в таких случаях меряется не минутами.

– Возвращайся целым, – выдохнула она мне в рубаху.

– Иначе не умею.

Ярослава коротко, почти беззвучно усмехнулась, и вскоре мы заснули.

* * *

Портал в Москве гудел низким басом, выдававшим запредельную нагрузку на кристаллы. Дежурный маг проверил сопроводительные бумаги, кивнул нам и подал знак оператору. Арка засветилась ровным синим, воздух по её периметру пошёл рябью. Делегация встала в очерёдности, которую мы отработали заранее. Впереди шли Федот и трое гвардейцев, Гаврила и Евсей с боков, за ними я с Василисой и Сигурдом, дальше Вахлов с Куртом, последними – ещё четверо гвардейцев. Собственный портал в Гавриловом Посаде строился по графику, но сейчас нам пришлось идти через московский, что означало уплату пошлины и лишнюю пару недружественных глаз на нашем маршруте. Я принял это как неизбежность.

Шаг в синеву отнял секунду реального времени и часа два внутреннего. Портальный переход через океан всегда давался тяжелее, чем локальный прыжок между княжествами. Так гласила информация в Эфирнете, и она полностью подтвердилась. Расстояние надавило на виски, перед глазами поплыло марево, в ушах тонко зазвенело. Когда зрение вернулось ко мне, я стоял на отполированной базальтовой площадке в высоком зале со стеклянным куполом над головой. Свет здесь был другим, непривычным для глаза, желтоватым и мягким.

Нас встречал сам маркиз.

Ренар де Понтиак оказался именно таким, как его описал Коршунов. Высокий, худощавый, лет сорока пяти, с породистыми скулами и коротко стриженной тёмной бородкой, в которой серебрились первые седые нити. На нём был костюм французского покроя, белоснежная манишка и тонкий галстук с бриллиантовой булавкой. Лицо практически, европейское, не смотря на присутствие индейской крови. Разглядеть её можно было только в разрезе глаз и в линии скул, если знать, куда смотреть. Руки держал расслабленно, но ступал с той чуть пружинистой мягкостью, которая выдаёт человека, знакомого не только с паркетом, но и с фехтованием.

– Князь Платонов, – произнёс он по-французски, слегка наклонив голову, – добро пожаловать в Детруа. Для меня честь приветствовать вас лично.

Артефакт-переводчик на моей шее тихо щёлкнул и начал транслировать по-русски, не запаздывая ни на такт. Хорошая работа.

Я поблагодарил, представил спутников. Де Понтиак отвечал ровно той мерой любезности, которую предписывал протокол для встречи владетельного князя. Ни на каплю теплее, ни на каплю холоднее. Внутренне я отметил это как первый значимый сигнал. Человек, дозирующий вежливость с точностью аптекаря, либо очень боится ошибиться, либо привык жить в среде, где ошибка стоит дорого. Впрочем, одно другого не исключало.

Взгляд маркиза задержался на Сигурде на долю секунды дольше, чем на остальных. Это тоже было понятно. Шведская кровь и осанка считывались с первого взгляда, и де Понтиак наверняка уже прикидывал, что делает северный кронпринца в моей свите.

– Позвольте пригласить вас в резиденцию, – продолжил маркиз. – По пути я буду рад показать вам часть города.

Мы вышли через высокие арочные двери наружу, и я впервые увидел Детройт.

Город раскинулся внизу с холма, на котором стояло портальное здание. Первое впечатление получилось двойственным. Слева, ближе к реке, тянулся квартал, который мог бы украсить предместья Парижа: аккуратные кварталы из светлого песчаника, черепичные крыши, бульвары с ровной шеренгой платанов, купола муниципальных зданий, шпиль собора. Справа, за излучиной, картина менялась до неузнаваемости. Там до самого горизонта уходили литейные дворы, почернелые от копоти корпуса цехов, трубы с оранжевыми языками пламени на концах, железнодорожные ветки, катушки дыма над доменными печами. Металлический звон доносился оттуда непрерывно, ровный, двухтактный, как дыхание огромного спящего зверя, и по словам сопровождающего маркиза не замолкал даже ночью.

Река рассекала город пополам, широкая, серо-стальная в зимнем свете. По ней шли баржи с рудой и брёвнами, буксиры, пассажирский катер с флагом Совета Двух Огней на мачте. Противоположный берег уходил в тонкую дымку, и где-то там заканчивался Бастион.

Архитектура ломалась на каждом перекрёстке. Рядом с французской колоннадой банковского здания тянулся длинный дом с покатой крышей и резными балками по фасаду. Орнаменты на балках складывались в фигуры зверей и птиц, мне непривычные, но читаемые по общей логике северных искусств. На соседнем квартале стояла серая громада заводского управления, а за ней – невысокая часовня с витражом святого Михаила над входом. Воздух отдавал гарью и машинным маслом, и газоны были присыпаны мелкой сажевой крупой.

Машина, длинный чёрный автомобиль с эмблемой Совета на капоте, повезла нас через мост на французскую сторону. Де Понтиак, сидевший напротив меня в салоне, с видимым удовольствием давал пояснения, показывая то здание оперы, то особняк городского казначея, то новый мост инженера Моро, построенный пять лет назад и являвшийся, по его словам, «самым элегантным в Северной Америке». Я кивал вежливо, фиксируя детали. Фамилии импрессионистов, чьи картины ждали нас на стенах резиденции, маркиз упомянул в той же интонации, что и повара, «выписанного из Лиона» специально для приёма русской делегации. Его удовольствие от демонстрации европейских признаков выглядело искренним и в то же время намеренным. Человек показывал нам ту сторону Детройта, которую сам любил и которую, видимо, хотел, чтобы полюбили и мы.

Особняк, отведённый делегации, стоял в тихом квартале для иностранных представительств. Двухэтажный, из тёсаного песчаника, с коваными решётками на окнах и небольшим зимним садом во внутреннем дворе. Внутри действительно обнаружились Моне над мраморным камином и Сислей в гостиной на втором этаже, а в столовой нас ожидала батарея бутылок «Шато Латур» разных годов, выставленных с любовной небрежностью, которую изображают знатоки, желающие произвести впечатление. Федот обескураженно прошёлся по комнатам, обходя мебель и прикладывая ладонь к стенам, Василиса в это время задавала помощнику де Понтиака уточняющие вопросы о расположении служебных помещений, а Сигурд молча встал у окна и смотрел во двор.

Когда маркиз откланялся, пообещав заехать за нами утром, Федот достал артефакт и покрутил его в руках из стороны в сторону, коротко кивнув мне.

– Слушают, – произнёс он вполголоса. – Три точки в гостиной, две в столовой, по одной в каждой спальне.

– Демонтировать, – отрывисто приказал я и ушёл отдыхать.

* * *

Резиденция Совета стояла в центре старого города, на возвышении над рекой. Внешне здание оформлялось по канону европейской классики: массивный портик, шесть колонн коринфского ордера, фронтон с барельефом. Внутри логика пространства менялась сразу за порогом. Коридор вёл не к прямоугольному парадному залу, а к высоким двухстворчатым дверям, за которыми открывалось круглое помещение под стеклянным световым колодцем. Прямоугольных столов здесь не было вовсе, и сама форма зала отвергала привычную европейскую геометрию пространства.

Стены были сплошь покрыты резьбой по тёмному камню. Я успел разглядеть, пока мы шли к отведённым нам креслам, эпизоды какой-то длинной истории: осада деревянного форта, воины с мушкетами старого образца, женщины с детьми на руках, пылающие частоколы, собрание старейшин у костра. Сопровождавший нас секретарь Совета негромко пояснил через переводной артефакт, что на северной стене запечатлено восстание великого вождя Обвандияга. Я кивнул и не стал комментировать. Сам факт, что история восстания против европейцев вырезана на стенах правительственного здания города, где правят потомки тех же европейцев, многое говорил о внутреннем устройстве Детройта.

Пол под ногами оказался полированным гранитом с тонкими линиями, уложенными концентрическими кругами от центра к стенам. Я прочёл их автоматически, на привычке: защитный контур первого порядка, грамотно увязанный с архитектурой, не хуже, что защищал Минский Бастион. Делали, вероятно, свои мастера, и работа была весьма грамотная.

Свет шёл сверху, через колодец, ровный и белый, не требующий светокамней. Секретарь Совета жестом указал нам на кресла, выдвинутые в освещённый круг под колодцем, лицом к полукругу Совета. Расположение было продуманным. Гости оказывались на свету, хозяева оставались в тени. Старый приём, дающий хозяевам преимущество визуального наблюдения. Я мысленно отдал должное тому, кто планировал этот зал. Психология пространства работала здесь в пользу Совета с первой секунды.

Мари-Луиз Текумсе-Дюваль сидела в центре полукруга, не на возвышении, а на том же уровне, что и советники. Промежутки между её креслом и соседними были чуть шире остальных, и этого хватало. Взгляд сам находил её, даже если не знать, кто где сидит.

Хранительница оказалась моложе, чем я ожидал, лет тридцати, не больше. Высокая, сложение лёгкое, но не хрупкое. В каждом движении читалась тренированность, которую не дают ни танцы, ни верховая езда, а даёт только регулярная боевая практика. Лицо было из тех, что в любом зале притягивают взгляды раньше титулов. Широкие скулы с мягким контуром, прямой нос с едва заметной горбинкой, кожа цвета тёплой бронзы с оливковым отливом. Глаза у неё были необычные, тёмно-карие, почти чёрные, с янтарным ободком вокруг зрачка, заметным только при повороте головы к свету. Губы полные, с естественным тёмным оттенком, без следов помады. Всё это обрамлял каскад чёрных волос, уложенных в сложную причёску: основная масса собрана на затылке в тугой узел, а из-под него выпущены две тонкие пряди, обвитые нитями красной меди с крохотными бирюзовыми бусинами. Медь и бирюза здесь являлись не украшением. Я достаточно разбирался в символах власти, чтобы считать знак статуса, вплетённый в повседневность.

Одета она была так, что любая московская графиня выронила бы лорнет. Платье тёмно-синее, длинное и приталенное, из тонкой шерсти высокой выделки, похожей на кашемир, скроенное по европейской моде с разрезом у голени. Поверх платья накинута короткая накидка цвета светлой охры, расшитая по краю геометрическим орнаментом из чёрного и алого бисера. На ногах сапоги до колена из оленьей кожи, с вышивкой, повторяющей мотив накидки. На левом запястье – широкий бронзовый браслет с рунной гравировкой. Я распознал его как боевой артефакт высокого класса ещё от двери. На шее единственная подвеска: плоский медальон из потемневшего серебра с выгравированным силуэтом койота на кожаном шнурке. Всё вместе не выглядело ни маскарадом, ни компромиссом, а скорее заявлением: она была и тем, и другим, и выбирать не собиралась.