Текст книги "Император Пограничья 23 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

Глава 11

Утреннее солнце ударило в глаза, когда я вышел на командирский балкон над полигоном. Тренировочное поле Академии, раскинувшееся между лабораторным корпусом и ботаническим садом, за последние две недели преобразилось до неузнаваемости. Геоманты подняли из утрамбованного грунта каменные трибуны в четыре яруса и выстроили их полукольцом вокруг центральной площадки, плотники обшили сиденья отшлифованными досками, а мастера Арсеньева закрепили на судейских ложах артефакты-регистраторы, чьи кристаллические линзы уже мерцали, прогреваясь перед работой. Постоянная полоса препятствий, знакомая каждому ученику академии, осталась на месте в дальнем конце поля, а перед ней были размечены зоны для отдельных дисциплин, отгороженные друг от друга защитными барьерами второго порядка.

За трибунами высились корпуса из светлого известняка, сплавленного магией в монолит, с массивными портиками и пилястрами в духе «северного классицизма», как назвал этот стиль фон Штайнер. Купол главного корпуса поблёскивал на солнце медной крышей. Полигон был лишь частью городка, а городок выглядел как маленькая крепость: каменная стена в три метра высотой с готическими зубцами, угловые башенки с декоративными горгульями, въездные ворота с двойными решётками из Сумеречной стали. Для гостей, привыкших к столичным академиям, это должно было стать первым сюрпризом. Для большинства и стало, судя по тому, как делегации притихли, когда их автомобили проехали через арку.

В Угрюме собралось семь академий: Великий Новгород, Тверь, Казань, Москва, Астрахань, Рязань и мы. Те, кто недавно откликнулся на вызов, брошенный мною больше года назад, когда Академический совет под руководством Крамского попытался задушить Угрюм бюрократическими удавками. Я тогда ответил через «Эфирнет» и «Пульс» открытым вызовом: через год мои ученики выйдут против лицензированных выпускников на открытом состязании, и пусть результаты рассудят, чья система обучения лучше. Публика взорвалась, студенческие бунты прокатились от Мурома до Твери, дебаты в Новгороде похоронили репутацию Белинского, а дуэль в Покрове поставила точку в жизни Крамского, который сгорел заживо на моих глазах.

С тех пор Академическим советом руководил Галактион Старицкий, который являлся моим союзником. Вызов как инструмент уничтожения старой системы свою актуальность потерял. Зато турнир как способ показать всему Содружеству, чего стоит Академия Угрюма, стал ещё важнее. Сроки сдвинулись из-за войн, штурмов, Гонов и всевозможных политических ураганов, навалившихся один за другим, поэтому вместо года времени прошло заметно больше.

Я прищурился, глядя на пёстрые штандарты семи академий, закреплённые на специальных стойках вдоль центральной аллеи. Мне нужна была не просто победа. Мне нужна была убедительная демонстрация, после которой ни один ректор не сможет отмахнуться от предложения пересмотреть программу обучения. Шесть подконтрольных мне княжеств означали шесть академий, которые я мог реформировать, и гладко это пройдёт лишь в одном случае: если каждый скептик увидит собственными глазами, что методика Угрюма работает лучше, чем всё, к чему они привыкли.

Я перевёл взгляд на гостевые ложи, уже заполнявшиеся людьми. Князь Голицын занял центральное место, одетый в тёмно-серый костюм без излишеств, если не считать бриллиантовых запонок. Союзник, крупнейший держатель облигаций Угрюма и отец Василисы. Рядом устроилась княгиня Разумовская, та самая, что поддержала меня публично ещё во время конфликта с Академическим советом, когда большинство предпочитало молчать в тряпочку. Она о чём-то переговаривалась с соседом по ложе, прикрывая рот веером, и по выражению её глаз я понял, что обсуждают не погоду.

Дальше сидел князь Мамлеев из Казани. Юркий, как уж в масле, этот человек всегда оказывался рядом с теми, кто побеждал, причём умудрялся выглядеть так, будто именно его присутствие обеспечило победу. Полноватый князь Долгоруков из Рязани занимал место чуть поодаль, сцепив пальцы на набалдашнике трости, лицо сосредоточенное и закрытое.

Отдельно, на позиции с лучшим обзором, сидел Михаил Посадник, лично прибывший из Великого Новгорода. Первый среди равных в Совете купцов, контролирующем Бастион, он не тратил своё время на вежливость. Когда-то Посадник вложил в Академию Угрюма политический капитал: заморозил финансирование старого Совета, проложил путь для новой системы образования, заключил соглашение о подготовке специалистов для своих торговых домов. Турнир для него являлся публичной проверкой сделанной ставки, и если Угрюм провалится, проиграет и он. А Посадник не из тех, кто легко прощает просчёты.

Ложа астраханской академии стояла особняком. Князь Вадбольский по какой-то странной причине не приехал. Возможно слишком хорошо помнил нашу последнюю встречу: окаменевшего дракона за окном тронного зала, базальтовые когти на террасе и унижение перед всем своим двором. Вместо него прибыл астраханский ректор, тощий мужчина с нервным тиком. Он, сидел один, жался к краю скамьи и старательно избегал чужих взглядов, словно надеялся, что о нём забудут.

В ложе ректоров царило скептическое любопытство, замешанное на плохо скрываемом снисхождении. Глава казанской академии, грузный мужчина с редеющими волосами, листал программу турнира с видом учёного, изучающего детскую книжку с картинками. Его помощник, декан, наклонился к нему и заговорил негромко, но достаточно отчётливо, чтобы голос разнёсся по соседним рядам:

– Илья Андреевич, вы видели их программу? Дуэли, групповой захват точки, Бездушные на полосе… Это не магический турнир, это ярмарочные бои, – он фыркнул, перелистнув страницу и ткнув пальцем в расписание. – Где теоретическая олимпиада? Где защита магического исследований и разработок перед жюри? Где, в конце концов, торжественный приём с банкетом? На любом нормальном публичном мероприятии ещё до начала первого дня полагается приём от принимающей стороны с выступлениями, с угощением, с возможностью обсудить научные вопросы в непринуждённой обстановке…

Декан произнёс «обсудить научные вопросы» с такой тоской в голосе, что любому, кто хоть раз бывал на подобных мероприятиях, стало очевидно: единственное, что этот человек намеревался изучать в непринуждённой обстановке, это содержимое чужих бутылок.

Казанский ректор хмыкнул, не отрываясь от программы:

– Не расстраивайтесь, Валерий Поликарпович, давайте лучше посмотрим на балаган Платонова. Хоть развлечёмся.

Чуть левее, в свите рязанского ректора, двое мужчин в добротных костюмах демонстративно оглядывали полигон, переводя взгляд с каменных трибун на защитные барьеры и обратно с выражением людей, оценивающих провинциальный постоялый двор. Один из них, сухопарый тип с аккуратно подстриженными бакенбардами, обронил негромко, но и не пытаясь шептать:

– Ну, хоть посмотрим, чему можно научить за полгода в сарае.

Его собеседник, полноватый мужчина с золотой цепочкой от часов, перекинутой через жилет, откликнулся с ленивой усмешкой:

– Третий дивизион против первого. Хоть не с позором выступят – уже достижение.

Оба негромко рассмеялись, и сухопарый ещё раз обвёл взглядом арену, качая головой с видом снисходительного сожаления.

Тверской ректор, сидевший через проход, повернул голову и окинул обоих взглядом поверх очков. Всю дорогу от гостевых корпусов до полигона его делегация прошла через территорию университетского городка: мимо пятнадцати зданий из светлого известняка, мимо трёхэтажной библиотеки с полукруглой ротондой, мимо главного корпуса с тридцатиметровым куполом без единой опорной колонны, мимо лабораторного корпуса, чьи стены были усилены на случай взрывов, мимо ботанического сада с Реликтами, которых половина академий Содружества не видела и в каталогах. Ректор поправил очки и произнёс ровным, почти скучающим тоном:

– Любопытные вещи говорите, господа… Если это сарай, то мне страшно подумать, как вы называете собственную академию на два этажа в одном корпусе.

– Сельский туалет! – раздался голос сзади, но, когда представители рязанской делегации развернулись, найти шутника они не смогли.

Я слышал каждое слово и не стал реагировать, потому что вместо меня лучше всего ответят наши ученики. Вместо этого поднялся с места, подошёл к краю балкона и дождался, пока артефакт-усилитель голоса, закреплённый на перилах, мигнёт зелёным, подтвердив готовность.

– Добро пожаловать в Угрюм, – произнёс я, обращаясь ко всем трибунам. – Этот турнир задумывался, чтобы ответить на один вопрос: можно ли за полтора-два года подготовить мага, способного конкурировать с выпускниками лучших академий Содружества? Сегодня вы получите ответ. Правила турнира вы получили заранее. Здесь не будет ни олимпиад, ни докладов, ни банкетов, ни торжественных речей на два часа. Здесь будет лишь то, что определяет цену мага: наглядный результат. Кому-то это покажется грубым. Бездушным тоже кажется грубым, когда их убивают, ведь они привыкли к безнаказанности. Начинаем и пусть победит достойнейший!

Речь была короткой. Я не любил болтать перед толпой, если того не требовала ситуация. Следом поднялся Старицкий, глава реформированного Академического совета, худощавый мужчина лет тридцати, который с момента занятия почётной должности немножко раздобрел.

Он произнёс несколько фраз о том, что качество магического образования в Содружестве должно расти, что подобные межкняжеские состязания станут доброй традицией, и что Совет рад выступить гарантом честности судейства. Старицкий говорил гладко и взвешенно, легитимизируя турнир одним фактом своего присутствия.

Правила первого этапа были просты до прозрачности. Артефакты-регистраторы фиксировали объективные показатели каждого участника: скорость плетения заклинания, точность контроля, стабильность энергетической структуры, объём пропущенной через мага энергии. Цифры выводились на табло в реальном времени, и побеждал тот, чьи показатели оказывались выше. Минимальный простор для нечестного судейства, никаких субъективных баллов за «красоту исполнения» или «академическую традицию». Участвовали отдельные ученики от всех семи академий в индивидуальном зачёте.

* * *

Павел Одинцов стоял у края площадки, разминая пальцы. Высокий блондин с резко очерченными скулами и холодными светлыми глазами, год назад он был воплощением сословной спеси, младшим сыном костромского боярина, привыкшим смотреть на простолюдинов сверху вниз. Он называл их «чернью» в столовой, он демонстративно садился за отдельный стол, он кривился, когда крестьянский сын задевал его локтем в коридоре. Потом были месяцы тренировок, командных полос препятствий, из которых невозможно выбраться поодиночке, были ночные дежурства плечом к плечу с людьми, которых он ещё вчера презирал. Была война с Муромом, где Одинцов вместе с Воскобойниковым и Вороновым зачищал снайперские позиции под Булатниково, и после того боя вопрос, какая кровь льётся в чьих жилах, перестал для Павла значить хоть что-то.

Первым состязанием в программе значилась скорость плетения заклинаний, и задание было предельно простым: пробить стандартный защитный контур третьего порядка за минимальное время. Артефакт-регистратор на штативе, направленный на площадку, фиксировал каждую сотую долю секунды от момента начала формирования заклинания до разрушения контура.

Противник от московской делегации оказался знакомым. Одинцов узнал его сразу, и по тому, как дёрнулся его подбородок, было очевидно, что встреча не доставила ему никакого удовольствия. Москвич, высокий парень в щегольском пиджаке с вышитым гербом, выйдя, на площадку, крикнул так, чтобы слышали на трибунах:

– Одинцов! Павлуша! Вот так встреча! Рад тебя видеть, давно не виделись! Как жизнь, как семья?

Трибуны видели обаятельного молодого человека, который искренне приветствует старого приятеля. Московская делегация одобрительно кивала. Кто-то из зрителей улыбнулся, тронутый этой сценой. Москвич приобнял Павла за плечо, подвёл ближе, и только тогда, наклонившись к самому уху, заговорил вполголоса, не переставая улыбаться:

– Слышал, ты теперь с мужиками ешь из одной миски? Отец тебя в Угрюм сослал или ты сам сбежал? Ну ничего, кому-то же надо и крестьянских детишек учить грамоте, верно?

Со стороны это выглядело как дружеское напутствие перед выходом на площадку. Ни один зритель даже с первого ряда не расслышал слов. Расчёт был безупречен: публичная вежливость, за которой не спрячешь ответной резкости, потому что для всех вокруг москвич «просто поздоровался со старым другом». А каждое слово летело не столько в Павла, сколько в его отца, намекая, что старый боярин совершил ошибку, отправив сына в деревню к мужикам.

Одинцов медленно стряхнул чужую руку со своего плеча, посмотрел москвичу в глаза и ответил ровным голосом, не понижая и не повышая тона:

– Я рад, что ты по-прежнему силён в речах, Серёжа. Посмотрим, как у тебя с заклинаниями.

Противник первым ступил к артефакту. Классическая школа: красивые широкие пассы, чёткие вербальные компоненты, каждое движение отточено до зеркального блеска. Энергетическая структура атакующего заклинания формировалась довольно шустро, нарастая слоями, и ударила по защитному контуру плотным, эффектным залпом земли. Кристалл регистратора вспыхнул, выведя на табло результат: семнадцать секунд. Московская делегация одобрительно закивала.

Одинцов вышел на площадку. Ни одного лишнего жеста. Короткая ключ-фраза, совсем от вербальных компонентов пока отказаться не получилось, минималистичное движение руки от плеча к цели. Заклинание сформировалось в два дыхания и ударило по контуру сфокусированным импульсом, лишённым всяких украшений. Контур лопнул с сухим треском. Кристалл мигнул. Табло: девять секунд.

Улыбка на лице москвича застыла, словно он забыл, что она ещё на нём. Несколько мгновений он продолжал смотреть перед собой, потом медленно повернул голову к табло, словно надеясь, что цифры изменятся. Они не изменились. Он стоял перед трибуной, где минуту назад шутил, и каждый теперь глядел на табло, а потом на него.

Павел негромко обронил:

– Ну что, Серёж, ещё что-нибудь про мужиков скажешь?..

Москвич дёрнул подбородком, будто его ударили наотмашь. Лицо сделалось серым. Наставник московской команды, сидевший в ложе, вскочил на ноги и потребовал перепроверить показания артефакта. Артефактор подошёл к регистратору, провёл диагностику, сверил показания с эталоном и подтвердил: девять секунд, данные корректны, отклонений нет. Наставник тяжело откинулся на спинку, уперев взгляд в пол. Его помощник наклонился и начал шептать что-то про калибровку, но был обрублен коротким:

– Артефакт в порядке. Закройся!

Павел поймал взгляд отца на трибуне. Старый боярин, хитрец, переживший трёх князей Костромских, не улыбался и не аплодировал сыну. Он чуть заметно кивнул ему. Павел увидел этот жест, и на секунду его лицо изменилось. Не радостью, нет. Облегчением. Целый год он не знал, правильно ли поступил, уйдя в Угрюм. Теперь он получил свой ответ.

* * *

Алексей Морозов вышел на площадку следующим. Сын Никиты Дмитриевича, костромской боярин с серыми отцовскими глазами, три года протоптавшийся в Казанской академии без заметного прогресса несмотря на стоимость обучения в тысячу рублей в год. Отец перевёл его в Угрюм, и за полтора года здесь Алексей набрал больше, чем за все предыдущие годы обучения вместе взятые: прямолинейный, не стесняющийся признать собственные ошибки, он впитывал практическую методику Угрюма с жадностью человека, которого наконец начали учить по-настоящему.

Вторым состязанием в программе значилась точность контроля, и организаторы выбрали для неё весьма нетривиальную задачу. Суть заключалась в следующем: маг должен был сплести из своей стихии трёхмерную фигуру по заданному чертежу, отражённому на скрижали, закреплённой рядом с площадкой, и удерживать её в воздухе заданное время. Чертежи не щадили участников: переплетённые кольца, узлы, сложные геометрические структуры, требовавшие одновременного контроля десятков энергетических нитей. Артефакт-регистратор сканировал форму в реальном времени и сравнивал её с эталоном, начисляя штрафные баллы за каждое отклонение. Фигура распалась раньше срока – штраф. Кольцо сместилось на полсантиметра – штраф. Чем сложнее получалась конструкция и чем дольше маг её удерживал, тем больше баллов набирал.

Противником оказался ученик Казанской академии. Он был сыном богатого рода: фамильная вышивка на манжетах рубашки, баснословно дорогие браслеты на обоих запястьях, осанка человека, привыкшего, что остальные пытаются ему угодить. Он узнал Морозова и с искренним, незлобным удивлением спросил:

– Морозов? Тебя же отчислили?..

Не отчислили. Отец перевёл. Казанец этого не помнил, потому что для него Алексей Морозов никогда не существовал как отдельный человек. Серая мышь между занятиями по этикету и балами для «перспективных родов». Он не вкладывал в вопрос ни злости, ни презрения. Он действительно не запомнил. И именно это оказалось хуже любого оскорбления.

Морозов промолчал, дёрнув щекой. Вышел на площадку и сделал то, что умел лучше всего: сплёл из воды фигуру быстрее, чище и с меньшим расходом энергии, чем его соперник. Водяная конструкция Алексея повисла в воздухе, переливаясь на солнце, безупречно повторяя каждый изгиб эталона. Казанская конструкция расплылась к третьей минуте, потеряв симметрию на внешних кольцах.

Наставник казанской команды потерял бесстрастность. Он развернулся к своему подопечному и прилюдно начал его отчитывать, повысив голос до такой степени, что ближние ряды притихли. Наставник тверской команды, наблюдавший за сценой, склонил голову набок и негромко, с ядовитой вежливостью произнёс:

– Ну что, Степан Григорьевич, больше не смешно?

Проигравший молодой маг торопливо заговорил, обращаясь уже не к наставнику, а в пространство вокруг себя:

– Послушайте, артефакт явно не откалибровали, он новый, я вчера плохо спал, и вообще точность это ещё не всё мастерство, дайте мне задачку посложнее…

Наставник тверской команды презрительно скривился и отвернулся. Парень продолжал объяснять, но уже в пустоту, уже никому. Кто-то из рязанской делегации, наблюдая за ним, фыркнул:

– Гляди, как заюлил. Аж жалко смотреть.

Казанский ректор в своей ложе, тот самый грузный мужчина, листавший программу как детскую книжку, сидел с хмурой физиономией и больше не хмыкал.

* * *

Фёдор Шукаловский вышел на площадку для третьего состязания. Его семья была из тех обедневших родов, где гордость давно стала единственным наследством: отец погиб от Бездушных, родственники годами оспаривали имущество, а мать Евдокия в одиночку тянула троих детей. В Угрюм Фёдор попал по программе для малоимущих, где обучение оплачивалось из казны, и за первые полгода обучения вырос на целый ранг, став одним из лучших на курсе. Каждая тренировка для него была не упражнением, а шансом вытащить семью со дна.

Третьим состязанием стал объём и фокусирование энергии, и именно эта дисциплина собрала больше всего зрителей у ограждения, потому что понять происходящее мог любой человек, даже далёкий от магии.

В центре площадки возвышалась вертикальная колонна из прозрачного кристалла, заполненная алхимической жидкостью. Маг направлял заклинание в основание, энергия выталкивала жидкость вверх: чем мощнее и точнее удар, тем выше столб. На колонне нанесена градуировка, видная с любой трибуны. Принцип ярмарочного силомера, понятный даже тем, кто ни дня не учился магии. Хитрость заключалась в том, что жидкость реагировала только на концентрированный импульс: рыхлый выброс энергии рассеивался на стенках колонны и поднимал столб слабо даже при большом объёме. Требовалось уметь фокусировать весь выброс в одну точку.

Противник прибыл из Рязанской академии, из тех краёв, где знали семью Фёдора. Он узнал его и обрадовался ему с весёлым, бездумным хамством, как пересказывают неприличный анекдот за столом:

– Шукаловский? Щука, ты что ли⁈ Помню, как ты плакал у казначея, когда оплату подняли, – рязанец повернулся к товарищам, жестикулируя. – Мне Савелий рассказывал, мол он чуть на колени не встал, чтобы рассрочку дали. Ещё и матушка его приезжала, кланялась ректору в ноги…

Он рассказывал это при зрителях и судьях, как рассказывают забавную байку о чудаке из провинции. Для него Шукаловский был историей про бедного мальчика, над которой смеются за ужином. А Фёдор стоял и слушал, как этот парень достаёт грязное белье – худшее унижение его семьи, и каждое слово было правдой. Мать действительно переломила гордость ради него и ходила к ректору. Род действительно обнищал. Оппонент не знал лишь одного: именно это сделало Шукаловского одним из лучших на курсе.

На трибуне его мама сидела с мраморным лицом, не шевелясь, словно перестала дышать.

Фёдор вышел к колонне, сосредоточился на три секунды и выбросил импульс. Жидкость взлетела до верхней отметки, ударив в крышку колонны с глухим стуком. Кристалл регистратора зафиксировал показатели. Рязанец вышел следом и отработал по той же колонне. Жидкость поднялась на две трети. Табло высветило разницу, видную невооружённым глазом. Шукаловский превзошёл соперника по каждому параметру.

Евдокия Шукаловская вскочила на ноги, прижав кулаки к груди, и её мраморная маска разлетелась вдребезги. По щекам катились слёзы, и она не пыталась их скрыть.

Противник стоял на площадке и не уходил, словно ноги приросли к камню. Он готовился к лёгкой победе над мальчиком из нищего рода и получил вместо неё болезненный урок. Его наставник в ложе выдавил охрипшим голосом:

– Ну… мощность это ещё не мастерство.

Повернувшись к тверскому коллеге, он начал объяснять подробно и многословно, с интонацией человека, у которого всё под контролем, даже, если очевидно, что это не так:

– Мой перегорел, скорее всего, волнение, он последнюю неделю мало спал, если бы не первый замер…

Кто-то из тверской делегации перебил его негромко, но отчётливо:

– Рязанские совсем размякли. Цирк какой-то.

Долгоруков, сидевший в рязанской ложе, слышал каждое слово. Лицо у него окаменело. Он знал этого наставника, который представлял его академию, и по выражению князя нетрудно было угадать, что разговор между ними состоится ещё до конца дня.

Состязания внутри каждой дисциплины шли одновременно на трёх площадках, разнесённых по разным концам полигона: пока на левой платформе мерились скоростью плетения, на правой уже выставляли колонну для силомера, а в центре разворачивали стойку с чертежами для «Плетения на весу». Участники из разных академий не видели результатов друг друга до окончания своего выступления, табло обновлялось с задержкой, и каждый выходил на площадку в блаженном неведении относительно того, что его соперник из Угрюма только что показал. Это объясняло самоуверенность, с которой противники моих учеников шутили перед стартом: они ещё не знали, что шутить не стоило.

Дальше состязания продолжились: оставшиеся команды выходили на площадки одна за другой, артефакты-регистраторы фиксировали цифры, табло высвечивало результаты. Тверские ученики показали ровную, крепкую подготовку без провалов. Новгородцы продемонстрировали отточенную технику, выращенную на щедром финансировании Посадника. Астраханцы выступили ниже среднего, но хотя бы не опозорились. К полудню первый этап подошёл к концу, и итоговая таблица, повисшая на табло, говорила сама за себя: Угрюм лидировал с заметным отрывом.

Второй этап начался после получасового перерыва, и за эти полчаса я наблюдал, как в ложах гостей происходит любопытная демонстрация коллективного самоуспокоения. Я слышал обрывки разговоров из ректорских лож и видел, как наставники команд склоняются друг к другу, негромко, но оживлённо жестикулируя. Объяснение сложилось быстро и устроило почти всех: «домашнее преимущество». Угрюм принимал турнир, Угрюм составлял программу, ученики Угрюма знали формат заданий заранее и готовились прицельно, набивая руку именно на этих упражнениях. Ложь, конечно, но поверить в это было легко.

Казанский декан, тот самый, что мечтал о банкете, произнёс это вслух с облегчением человека, нашедшего удобное объяснение неудобному факту: «Они просто знали, что будет на экзамене, вот и натаскались. В дуэлях всё встанет на свои места, там мастерство не подделаешь». Несколько голов в соседних ложах согласно кивнули. Мне оставалось лишь усмехнуться про себя: дуэли были как раз тем, к чему мои ученики готовились серьёзнее всего.

Дальше нас ждали личные поединки. Бойцы были защищены артефактами безопасности, поэтому правила повторяли фехтовальные: засчитывался любой контакт боевого заклинания с телом соперника, прошедший через защиту. Три минутных раунда, два выигранных означали победу.

* * *

Андрей Воскобойников стоял в зоне подготовки, разминая плечи. Сын Мирона Никоновича, семнадцатилетний криомант, который полтора года назад покинул Казанскую академию, потому что семья больше не тянула её оплату. Отец продал поместье под Казанью и перевёз всех в Угрюм, поставив на Прохора всё, что имел. Андрей в академии стал тем, кто первым подал руку простолюдину на полосе препятствий, нарушив негласную иерархию и показав остальным, что здесь правила другие. В войне против Мурома он дрался рядом с Одинцовым и Вороновым в одном строю, и вернулся оттуда старше на несколько лет.

Противник оказался бывшим однокурсником из Казани. Тот узнал Воскобойникова и заговорил с сочувствием, искренним и ненаигранным:

– Андрюш, ну ты же понимаешь, что все знают, да? Батя твой достойный человек, спору нет, но жалких пятьсот рублей в год не потянул, – казанец покачал головой. – Мой-то батя предлагал ему в долг дать, а твой гордый оказался, отказался, предпочёл сына в деревню к мужикам отправить, чем у друзей занять. Ну ладно, это ваше дело, семейное. Я просто думаю: каково тебе было? Из нормального общества – в барак, где тебе сосед-плотник храпит в ухо?

Он говорил с жалостью, как жалеют калеку. Для него жизнь рядом с простолюдинами была падением, трагедией, социальной смертью.

Андрей лишь ощерился и сделал приглашающий жест рукой.

Дальнейшую победу он заработал благодаря рваному ритму, обманным движениям и приёмами, которые тестировал не на тренировочном полигоне, а в настоящем бою. Резкие переключения между ледяными иглами и широкими заморозками, ложные замахи, уводящие внимание противника влево, пока атака шла справа. Казанец, привыкший к аккуратным полигонным спаррингам, не успевал перестраивать защиту и проиграл оба раунда подряд.

Ещё минуту назад бывший говорливым противник стоял с лицом человека, которого ограбили средь бела дня. Открыл рот. Закрыл. Открыл снова и снова закрыл, не найдя слов. Долго смотрел в одну точку, сведя брови, словно пытался собрать из осколков реальность, которая рассыпалась у него на глазах. Наставник подошёл сзади и положил руку ему на плечо:

– Ну что, очнись, тебе ещё выступать…

Парень не повернул головы.

* * *

Илья Воронов вышел следующим. Рыжеволосый, худощавый восемнадцатилетний парень, сын крестьянина из-под Рязани, аэромант с сильным потенциалом и полным отсутствием понятия об этикете. Год назад он пришёл в академию, не умея толком держать вилку. Зато он умел работать до седьмого пота и не жаловаться, а когда началась война, Воронов отказался отсиживаться в академии и пошёл добровольцем. В овраге под Булатниково он с товарищами зачищал позиции афганских снайперов, и после того дня никто в академии больше не называл его «деревенщиной» всерьёз.

Наставник новгородской команды стоял в десяти шагах от Воронова, разбирая его при своём подопечном так, словно Ильи здесь не было вовсе. Голос мужчина оставался ровным, методичным, лишённым каких бы то ни было эмоций:

– Аэромант, холоп, первый курс. Стойка кривая, центр тяжести завышен, деревенская привычка, они все так стоят, будто за плугом идут, – наставник провёл пальцем щеке. – Контроль, скорее всего, грубый. У простолюдинов мелкая моторика энергетических каналов обычно недоразвита, это физиология, тут ничего не поделаешь. Работай через защиту, он будет лупить наотмашь, как мужик дрова колет. Как выдохнется, свалишь его.

Наставник сделал паузу и добавил с тем же будничным безразличием, с каким говорят о породах скота:

– Ты его не бойся. Он старательный, но кровь не водица. Потолок у таких: к тридцати годам стать приличным сторожем на складе купца. Давай чисто и без спешки.

Илья слышал каждое слово и всё равно ухмыльнулся: широко, по-мальчишески, оскалив зубы. Он был из тех, кого подначки не ломают, а заводят.

– Слышь, малой, а твой наставник всегда за тебя разговаривает, или только когда ты сам боишься?

Маг побагровел. Наставник осёкся на полуслове.

Первый раунд Воронов проиграл. Оппонент действительно оказался хорош: чистая работа, выверенные дистанции, техничные удары водными лезвиями. Наставник бросил своему ученику через барьер:

– Видишь? Как я сказал. Грубо работает.

Второй раунд Воронов начал иначе. Переключился на технику, которую перенял у Одинцова: удержание контроля над заклинанием до самой точки касания, когда воздушный клинок формируется не на старте, а в последнюю секунду, у самого тела противника, не давая времени среагировать. Воздушное лезвие прошло через защиту новгородца, будто её не существовало, и зацепило плечо. Артефакт безопасности вспыхнул синим, фиксируя попадание.

Третий раунд Воронов взял увереннее, загнав новгородца в угол площадки двумя обманными финтами и пробив защиту чистым ударом Воздушного кулака по корпусу.

Новгородец стоял на площадке и поражённо мял рёбра. Артефакт погасил удар, но ощущение осталось. Он не мог понять, как это произошло. «Физиология не позволяет» такой точности – ему объясняли профессора, ему показывали на графиках, ему вбивали это в голову годами обучения. Наставник окликнул его по имени. Парень не обернулся. Развернулся и ушёл, не оглядываясь.

Михаил Посадник из своей ложи наклонился к помощнику и негромко произнёс:

– В понедельник вызовешь ректора ко мне на ковёр. Нам будет, о чём поговорить.

Глава Новогородского Бастиона не болел за свою команду. Он делал выводы.

* * *

Дмитрий Полетаев, сын тверского боярина Сергея Михайловича, вышел на площадку вслед за Ильёй. Юноша из рода, славившегося боевыми магами, прибывший в Угрюм, потому что отец ценил дело, а не реверансы. Дмитрий учился старательно, но его индивидуальный бой оказался чистым и безоговорочным поражением. Противник, старшекурсник-москвич, превосходил его в скорости реакции и глубине контроля, и два раунда из трёх закончились не в пользу Полетаева. Тот принял результат стоически, пожал руку сопернику и ушёл с площадки, не опуская головы.