Текст книги "Товарищ политрук (СИ)"

Автор книги: Евгений Колдаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

Глава 10

Гудело довольно далеко, а значит несколько мгновений у меня есть. Все же это не привычные для меня сверхзвуковые, которые проносятся словно черти, и превращают землю, по которой приходится удар, в настоящий ад.

Вывернул из-за дома, всмотрелся в горизонт.

Бежать до воронки мне было буквально пару секунд. Как раз до той, где говорил с молодыми артиллеристами. Можно глянуть, понять сколько, чего, куда летит и стоит ли опасаться.

Черные точки в небе, много. А у нас против них ровным счетом – ни черта.

Начал считать. Из-за облачности сделать это было не легко. Вроде бы девять впереди, клином, за ними еще чуть более широким построением, вроде бы больше, десять или одиннадцать. Странно. Прищурился. А нет. Вон и прикрытие – истребители. Но их посчитать сложно,меньше профиль. Высоко.

На пикировщики не похожи, хотя… Может и путаю. Я в этом все же не силен. В мое время техника уже была иной. Но далеко идут, севернее, и явно не на нас.

– На Воронеж идут, сволочи. – Донеслось из-за спины.

Повернулся. Федор Пожидаев стоял в паре шагов, смотрел на небо, грозил им кулаком.

– Твари.

– Не на нас? – Спросил больше для порядка. Сам уже понимал ответ.

– Нет. Для нас у гансов «Муссолини» есть. Летали этим утром. – Он вздохнул. – Еще лаптежники, эти пострашнее. Завтра… Завтра утром… – Мотнул головой, сморщился. – И встретить – то этих гостей нечем.

Лаптежники, муссолини – это видимо какой-то сленг. Что-то всплывало в памяти моего прошлого я, подсказывало какие-то типы самолетов. Пикировщики. Но до чего забавные названия, хотя… Это только русский боец может назвать так с иронией машины смерти.

Я продолжал смотреть вверх на идущие севернее, мимо позиций, самолеты. Не била по ним зенитная артиллерия, не летели навстречу наши сталинские соколы. И от этого на душе становилось как-то гадко. Вот он враг. Виден, а сделать… Сделать ничего нельзя.

А лейтенант тем временем продолжал с нарастающей злостью.

– Эти сволочи… Они же… Нам же газеты раздавали два дня назад. Читал, товарищ политрук? Да как не читал, всем давали. – Слова наполнялись сталью в голосе, чего я совсем не ожидал от ротного. – Из Воронежа привезли. Батальонный наш… Товарищ батальонный комиссар собрал командиров, зачитал. Раздал, чтоб мы… – Он осекся. Слышалось, что ком в горле застрял у парня от воспоминаний.

Начал припоминать.

Да, точно. Память подсказала, и я не обрадовался тому, что вспомнил. Только зубами скрипнул.

Еще до начала наступления, в середине июня, точной даты к сожалению не знал, фрицы совершили налет на Воронеж. А там в самом центре, в саду Пионеров проходили гуляния в честь окончания учебного года. День, вроде бы затишье, решили устроить праздник.

Бомбы были сброшены. Погибли дети. Много. Десятки, сотни.

В груди что-то сжалось от холодной злобы.

– Обыкновенный фашизм. – Проговорил я, не узнав своего голоса. Он был полон стали и клокочущей ярости. Помолчал, повторил. – Обыкновенный фашизм.

– Дать бы по ним…

– Федор. Завтра пойдут танки и пехота. По ним дашь. Так дашь, чтобы знали за что мы здесь все стоим. – Я понимал этого ротного.

Злость переполняла и меня самого, но в бессильной ярости только один толк, направить ее в нужное русло. Желание не пустить эти машины бомбить наш город – отличное чувство. Там же мирные жители, там дети, женщины. А фрицам плевать. У них приказ. Это же не просто война, это война на уничтожение.

Но сделать мы с самолетами ничего не можем. Но завтра. Завтра рота должна встать насмерть. Выиграть день, несколько часов. Биться так, чтобы враг кровью умылся.

Вспомнил я того паренька в окопе, что хотел взятого мной пленного пристрелить. Понял его. Вот откуда такая злоба. Комиссар довел сведения до бойцов. Газеты раздал. А как иначе? Такое нельзя забывать. Нельзя замалчивать. И люди драться будут злее, ожесточеннее. Будут понимать, за что сражаются и с кем. Ради чего они здесь стоят и отдают свои жизни. И память будет. Память, что сильнее всего на свете. Ведь пока люди помнят, они приложат силы, чтобы не допустить повторения.

Зубы мои сдавило. В глазах поплыло. Время, из которого я попал сюда. Как же так вышло, что мы стали забывать?

Встряхнулся, пришел в себя. Я здесь, а не там. И тут у меня много работы.

– В штаб передал? – Спросил у ротного.

– Да. – Проговорил он холодно. – Передал. Толку только. Эх… Где же наши сталинские соколы? Где же, товарищ политрук?

Я повернулся к нему, понимал его чувства, эмоции. Но должен был сказать не то, что думал сам.

– Отставить. – Пресек эти упаднические мысли на корню. – Враг силен. Бьет он нас, а мы только злее становимся, товарищ Пожидаев. Мы здесь стоим на своей земле. Здесь все наша Родина. За нами Воронеж, лейтенант. – Прищурился, зло смотря ему в глаза. – Бить будем тем, что есть. Понял?

Он дрогнул, опустил глаза, кивнул.

– Враг будет разбит, Пожидаев. Победа будет за нами.

Я-то знал, что так и будет. Только цена страшная отдана за победу будет. Тяжелой поступью, оттолкнувшись от Волги, пойдем мы на Запад. Да так пойдем, что земля содрогнется. Вспомнились мне слова сержанта Поприщенко из великого фильма «Они сражались за Родину».

А ротный уставился на меня.

– Готовь оборону, Федор. Завтра надо устоять. – Я положил ему руку на плечо. – А я в штаб. Фрица допросить надо.

Он козырнул мне. Я инстинктивно ответил таким же жестом, развернулся и двинулся к лазарету, что был в овражке. Спустился. Людей здесь прибавилось. Один боец стонал сквозь зубы, плакал, то и дело срывался на хрип.

– Потерпи, потерпи миленький. Сейчас тебя в тыл отправим. – Санинструктор, та темненькая, которую я от артобстрела спас, работала. Бинтовала предплечье бледного, тяжело дышащего солдата. Зины видно не было. Хотя того бойца, что она вела от самых южных позиций вместе со мной, приметил. Сидел, все так же покачивался, но уже не выл.

И второго, что мертвых за раненых считал, тоже. Выглядел он вполне неплохо, удивленно смотрел по сторонам осоловелым взглядом, ждал своей очереди.

Работы здесь много, девушка одна явно не справлялась. Но, насколько я понимал, она только предварительно перевязывала, как и положено. Сортировала кого здесь можно оставить или вообще отпустить после медицинской помощи, а кого дальше, в зеленую зону, в батальонный лазарет. Санитары помогали с переносом. А там уже и в тыл, в госпиталь – начальство решало.

За ночь могли успеть отправить.

Потратив пару секунд и стараясь не привлекать лишнего внимания, не отвлекать от дел, я двинулся дальше по овражку. Командир роты пояснил все весьма толково, на карте показал. Сбиться сложно. По дороге встретил возвращающихся санитаров. Они козырнули мне, я ответил:

– Вольно, работайте. – Торопился сам дальше.

Шел и понимал что там наверху, на равнине, те самые брошенные побитые машины стоят. Возы. В основном слева по дороге и на обочинах. Что-то даже дымило, но я старался не обращать на это внимание. Да и в целом выбираться сейчас на открытую местность проверять работоспособность, шанс подставиться под огонь.

И вот добрался до штаба батальона. Минут пять по естественному овражку попетлял и нашел.

Укрепленный бревнами склон, замаскированная, прикрытая ветвями деревьев и маскировочной сетью позиция. Землянка, дальше накрытое брезентом пространство где лежат раненные. Здесь уже чувствовался эдакий тыл. Несколько спрятанных телег, лошадей я тоже увидел. Кухня опять же.

И люди. Дальше по оврагу трое бойцов караулили группу гражданского населения. Вместе с ними сидели несколько человек в форме, смотрели по сторонам. Охрана была настроена как-то вяло. Такое ощущение, что приставлена для порядка. Переговаривались с местными, но руки с винтовок не отпускали.

Интересно. Задержали беженцев и беглецов. Там же я приметил Бережного. Того паренька, которого встретил еще на том берегу и отправил к капитану с донесением.

Надо бы разобраться.

Но тут меня отвлекли голоса.

У входа в замаскированную землянку стояли и спорили двое. Это было единственное сооружение и ошибиться в том, что оно и есть штаб, я никак не мог. Первый в белом халате. Это был точно старший военфельдшер. Как его там? Петр Федорович, если мне не изменяла память. Зина его так назвала. Пожилой, интеллигентного вида, сухой высокий сгорбленный мужчина белом халате и сползших на нос очках. Второй, петлицы выдавали в нем батальонного комиссара. Невысокий, можно сказать вообще маленький, щуплый, приземистый. Лет тридцать с небольшим на вид. Взгляд пронизывающий, любопытный, все подмечающий. Смотрит исподлобья, словно не доверяет, но заинтересован. Интересно, почему он здесь, а не в полку? Должности пока нет?

– Вы же не понимаете… Мне нужно… Раненые…–Донеслось до моего слуха.

Интонации четко говорили, что идет спор. Точнее фельдшер пытается что-то доказать или чего-то добиться.

Я двинулся вперед, к ним. Привлек внимание своим видом. Комиссар встрепенулся, повернулся, оценил быстрым взглядом. Может он до войны ревизором работал? Или бухгалтером каким? Уж больно придирчивый взгляд этакого счетовода, у которого все по порядку должно быть. Лицо его резко стало выражать скептицизм относительно меня. Видимо со мной все было далеко не в порядке.

Ну а медик вздохнул, сделал недовольную мину и смотрел на меня как на нежеланного, отрывающего от дел гостя.

– Здравствуйте товарищ батальонный комиссар, товарищ старший военфельдшер. Политрук Вадим Иванович Морозов прибыл для проведения допроса захваченного немца. – Я вытянулся, отдал воинское приветствие.

– Вольно… – Батальонный комиссар смотрел на меня, щурился.

А действительно. Выглядел – то я как настоящий черт. За последний час, или сколько там с момента моего попадания прошло, я умудрился облазить оба берега реки на пузе, переправиться через водную преграду, подорвать мост, потом еще и в дымящийся дом влететь, а потом… В общем от всего этого моя форма одежды, мягко говоря, не выглядела чистой и свежей.

Но, где я возьму новую?

– Ты тот самый?.. – Голос комиссара был одновременно заинтересованный и напряженный. Смотрел на меня изучающе, но как-то холодно, придирчиво. – Глаза у тебя больно суровые, а молодой совсем.

– Двадцать четыре скоро. – Я постарался улыбнуться как можно более глупо.

Ситуацию я вполне понимал. Какой-то молодой политрук, не ясно откуда взявшийся в расположении части, ведущей бой. Творит странное. Взорвал мост без приказа и дальше, и дальше все по порядку. Что из моих действий уже здесь известно, а что нет пока не понятно. Но воюю я не как необстрелянный юнец. Это уж точно. Да и взгляд не скроешь. Все же за плечами – то у меня не два с небольшим десятка лет жизни, а несколько больше годков службы в разных, далеко не самых приятных, но важных местах. Службы, за которую ввиду секретности, не часто дают награды.

Улыбка на моем лице стала чуть шире. Вспомнилось из прошлой жизни.

Это мы про меж своих собирались и говорили, когда кто-то еще из сослуживцев жив был. Шутка такая была у нас, что Суворовские традиции о груди в крестах на нас не распространяются. Хотя голову в кусты прятать не привыкли.

– И как ты к нам попал – то? Товарищ политрук? – Комиссар изучал меня, а стоящий рядом медик явно начинал нервничать. Ему такой разговор не нравился и не хотелось фельдшеру присутствовать здесь. А приходилось, ведь проблему, с которой он пришел, явно не решили. Но она его очень беспокоила.

– Водитель заплутал. Неопытный. – Пожал я плечами, начиная рассказ. – Командирован в сто девятнадцатую бригаду. Она севернее. Рабочий поселок Советский, где она стоит, раньше Кшень назывался. При царях еще. – Я вздохнул. – И несознательное местное население его до сих пор так называет. Вот и… Ошибочка вышла, товарищ батальонный комиссар. А тут стрельба. Мы в кювет. Машина в хлам, водитель… – Вновь вздохнул, показывая тягость потери. – Радист, что с нами был… Очередью его срезало. А я… Легкая контузия, поэтому… Голова сама не своя. – Перевел разговор на третьего, не участвующего пока в нем человека. – Товарищ старший военфельдшер, такое же может быть? А то санинструктор…

– Да, батенька… – Он кашлянул, поправился, явно понимая, что сморозил этакий каламбур. Скорее это он мне в отцы годился, а не я ему. – Да товарищ, может. Контузия она к разным последствиям может вести. Я и говорю, капитану Ермакову…

– Удобно. – Перебил его комиссар, продолжая буравить меня взглядом. – Зачем вы?.. – Он сделал краткую паузу, явно думая, не назвать ли меня гражданином, но видимо все же не решился на такое. – Зачем же мост было взрывать?

– А как иначе? – Лицо мое показало удивленную мину. – Пришел в себя. Вокруг немцы. Идут к нему. Осмотрелся. Несколько штугов на холмах. Оборона молчит. Сориентировался по обстановке. Да и… Я же видел, что к нему от первой линии, от домишек саперы ползли.

– Саперы значит.

– Да, саперы. – Продолжал я продвигать свою версию. – Товарищ комиссар, саперы там были. Ну… или бойцы. Я за саперов их принял, потому что вещмешок они тащили. Прямо к мосту. А потом стрельба… – Вновь сделал глупое лицо. – Опять же. Гранатами я там только одну опору повредил, хоть и сильно. Я нарушил какой-то приказ?

На мгновение повисла тишина.

– Нет. Но и приказа взрывать мост не было. Мост специально был укреплен, чтобы по нему могли пройти наши танки в случае контрнаступления. А теперь… – Глаза его сузились.

– Товарищ батальонный комиссар. – Я понимал к чему он клонит. – Наших танков я не видел. Я видел немцев, идущих к переправе и их штурмовые орудия. Принял решение действовать по обстановке.

– Действовать по обстановке… – Протянул он в ответ. Глаза выражали некоторое раздражение, напряжение и недовольство.

– Я понимаю ваши опасения, товарищ батальонный комиссар. В ходе наступления эти гады часто засылают в тыл диверсантов. – Смотрел ему прямо в глаза. – Нас так учили на ускоренных курсах. Сам понимаю, почему вы меня так расспрашиваете. – Специально заменил «допрашиваете». – Документы у меня при себе, все с ними в порядке. Я их товарищу командиру батальона, капитану Семену Ермакову показывал. Кстати, как он?

– Мы тут с товарищем… – Начал было фельдшер, но комиссар глянул на него и тот счел за лучшее замолчать. А я воспользовался краткой паузой.

– Еще, товарищ батальонный комиссар. Я на том берегу у мертвого немца альбом нашел. Думаю, снимки для газеты можно использовать. Их бы как-то в тыл.

– Альбом? – Комиссар проговорил вначале задумчиво, не понимая. Мне удалось несколько выбить его из колеи уходя от темы. Но потом вскинулся. – Газета. Это же фашистов!

– Да, там фотографии… – Я скривился, показав полное отвращение.– Фотографии того, как эти твари… Они еще и улыбаются. А вокруг наши лежат. Я только мельком, когда гранаты искал. Но понял, что может сгодиться. Хоть и гадость редкостная.

Сплюнул показательно.

– И зачем эта мерзость? В газеты? – Он непонимающе смотрел на меня. В глазах нарастала злость.

– Товарищ батальонный комиссар, это же военные преступления. Свидетельства. Думаю, наше дело передать куда следует, а там… Там уже решат нужно или нет. Сжечь всегда можно.

– Разберемся.

Сбоку раздался сухой, хриплый голос.

– Савелий Иванович, да оставь ты его. Штаб ждет. – Это был уже знакомый мне капитан. Стоял в дверном проеме, покачивался. Голова перевязана. Рука упирается в стену. Шатало его прилично.

– Вы зачем встали? – Громко выпалил фельдшер, увидев такое нарушение режима. – Вы контужены, вас надо…

– Я сам решу, что мне надо. – Процедил Семен Ермаков зло. – У меня батальон. А там. – Он неуверенно махнул рукой туда. Откуда я пришел. – А там, немцы. Танки. Пехота. Кто… – Он покачнулся.

– Быстро возвращайтесь в…– Видимо фельдшер хотел сказать в кровать, но осекся. – Соблюдайте предписанные меры.

Неровный взгляд капитана устремился на меня.

– Политрук. – Усталая улыбка озарила его бледное лицо. – Спасибо… А ты оказывается еще и по-немецки?

– В школе учил. – Я вновь состроил глупую улыбку, чтобы сойти для пытающегося допросить меня и влезть в душу за простачка. – Немного понимаю. Думаю, основное смогу перевести.

– Штаб ждет. Товарищ Потапчик. Савелий Иванович, да отстань ты от человека.

Комиссар бросил на капитана холодный взгляд, но ничего не сказал. Видимо уважал этого человека и перечить не решился.

– Заходи, политрук. – Капитан коснулся свободной рукой головы. – Надо этого гада допросить.

– Допрашивай, а потом мы с тобой еще поговорим. – Это добавил холодно и сухо Савелий Иванович. – И альбом покажешь, что там у тебя.

Глава 11

Я вполне понимал этого человека. Он конечно не особист, тот мог быть более въедливым и жестким. Работа такая. А здесь вполне логичная заинтересованность и желание понять, откуда я взялся и почему действовал на свой страх и риск. В худшем для меня случае товарищ из особого отдела мог ждать меня в штабе полка, а скорее только в дивизии. Да, части второй и третьей полосы обороны укреплялись и были хорошо укомплектованы, но в начавшемся хаосе один полковой особист мог закопаться с головой в иных делах.

Сделал шаг вперед, замер, задумался.

– Товарищи. – Посмотрел на свою форму. – А есть какая-то сменная гимнастерка? Все же политрук красной армии, а… – Я кашлянул, давая понять, что не хорошо как-то говорить с пленным фрицем вот в таком вот виде. – И умыться бы.

Повисло короткое молчание.

– Форму найти по размеру для тебя, дело не быстрое. – Проговорил спокойно Савелий Иванович. – А время дорого. Умыться… А вон там. – Он махнул рукой. – Есть у нас бочки.

Я кивнул, быстрым шагом добрался до указанного места, рядом с импровизированным госпиталем батальона. Осматриваться было некогда, да и замаскировано хорошо. Брезент укрыт ветвями, окопан, чтобы в случае дождя не заливало. Там шла работа, слышались стоны и женский знакомый голос. Зинаида. Точно она.

Времени нет.

Бросил пару горстей воды себе в лицо. Провел рукой по волосам, сполоснулся еще, протер шею. Здесь даже нашелся приличный шмат мыла. Только вот на привычное мне хозяйственное оно не походило. Цвет отличался и торчали из него какие-то ошметки, будто опилки примешаны. Попытался взмылить. М-да… Тот еще суррогат. Но, что есть с тем и работаем.

Через полминуты я уже более чистый и опрятный возвращался к штабу для допроса. Все были внутри, а старший военфельдшер поджидал меня на подходе.

– Товарищ. – Обратился он ко мне. – Товарищ, вы бы зашли, потом. Зиночка. Товарищ санинструктор говорила про вас. Да-да… – Он посмотрел на меня задумчиво, поправил очки. – Точно про вас. О контузии.

– Да, конечно. – Я кивнул и уже собирался пройти мимо, но медик остановил меня.

– Вы, бате… – Он вздрогнул, видимо привык так ко всем, и никак на фронте не мог это в себе победить. – Вы убедите товарища капитана, пожалуйста. Его и самых тяжелых надо в госпиталь. У него… Я подозреваю у него контузию средней тяжести. Его тошнило. А он… – Врач вздохнул. – Упрямый, храбрится. И бойцы, что у нас здесь, раненые. Их в дивизию надо. А лучше в Воронеж.

Я кивнул.

Эх, старик. Сразу видно, что ты не очень хорошо понимаешь суть военной медицины и норов солдатский. Да, скорее всего все по уставу. Уверен, его он прочитал и вызубрил хорошо. Но война, когда идет вражеское наступление, все меняет, трактует свои правила. Кого-то вывезти просто не представляется возможным. Кем-то, к сожалению, приходится пожертвовать, чтобы спасти тех, кого спасти еще можно. Меньшее зло, чтоб его черти разорвали. Но иначе никак.

– Я постараюсь, товарищ старший военфельдшер. – Ответил и попытался пойти дальше.

– Спасибо, спасибо вам. Вижу… – Он явно хотел поговорить, может быть, увидел во мне человека нового, участливого, и вывалить собирался свои проблемы, о которых здесь все и так уже были наслышаны.

– Извините, допрос. – Я ответил спокойно, но четко.

– Да, да, конечно. – Медик тяжело вздохнул, сгорбился и двинулся к себе. Ворчал что-то себе под нос. Что мол спешат, спешат, молодежь.

А я наконец-то вошел в штаб.

Темноту рассеивал свет импровизированной лампы, сделанной из снаряда. Ну и через входной проем, через щели в бревнах, сбоку проникали последние лучи заходящего солнца.

Обстановка вполне обычная. Низкий потолок. Справа от входа выложенный, обмазанный глиной очаг, холодный сейчас. Справа рация и притаившийся там в темном углу радист. Стол по центру, опорные конструкции, удерживающие настил. Пеньки вместо стульев. Несколько лежанок. На одной из которых, что ближе всего к столу, разместился капитан Ермаков. Он тяжело дышал, привалился к стене. Помимо него и радиста здесь были комиссар, два бойца, стороживших пленного фрица, и еще один командир. Видимо начальник штаба. Тоже капитан судя по петлицам, нависший над картой. Мрачный, деловитый, крепко сбитый мужчина лет тридцати пяти.

То, что при пленном карту не убрали со стола, говорило о сомнительных дальнейших перспективах фашиста. При врагах документами не светят обычно.

Все они уставились на меня.

– Здра…

– Вольно. – Тяжело вздохнул начальник штаба батальона. Махнул рукой на пленника. – Знаешь по ихнему?

– Немного. – Пожал я плечами, чуть лукавя. – В школе хорошо учил, но опыта то…

– Понятно. – Опять вздох. – Лучше, чем ничего. Тогда приступим.

Я подошел к допрашиваемому, мельком осмотрел. Все тот же, захваченный мной. Узнал меня, лицо исказила гримаса страха. Бойцы, что охраняли, и это было видно, испытывали к пленному сильную неприязнь, ненависть. Один аж челюстью водил, сопел. Уверен, прикажи, и они вполне мог застрелить его. И фриц это чувствовал, елозил на пеньке, импровизированном стуле, нервничая, озирался. Пот выступил на его чумазом лице. Командиры смотрели на него спокойно и холодно.

Начальник штаба подсел ближе.

– Поднимите.

Два бойца мигом выполнили приказ.

– Приступай. Нужно понять кто там против нас, каковы их цели и задачи. Сколько танков. – Вновь послышался тяжелый вздох. – Далеко ли артиллерия, что с горючим, боекомплектом. Да… Все надо. Все, что знает вытащить надо.

Я кивнул, уставился немцу в глаза. Тот попытался ответить несгибаемым арийским взглядом. Но страх переполнял его, и вся эта идея о высшем превосходстве улетучилась. Хорохорился враг буквально мгновение, опустил взгляд, плечи поникли.

– Не убивайте. – Проговорил он на своем.

– Чего он там бормочет? – Заинтересовался комиссар.

– Просит не убивать. – Я перешел на немецкий, спросил. – Имя. Фамилия?

– Не убивайте, прошу. – Губы фрица затряслись.

– Имя, фамилия, солдат?

– Франц Хубер. – У него был неизвестный мне акцент. У них же, у немцев, каждый регион по-своему говорит. С единым литературным языком все весьма сложно. Интеллигенция, офицеры, говорят на нем, но вот простые бойцы болтали так, как привыкли в своих деревушках и городках. Этот говорил немного мелодично, протяжно, в отличии от привычного мне агрессивного, топорного звучания немецкой речи, и сглаживал гласные.

– Подразделение, дивизия, полк?

– Девятая танковая дивизия, десятый мотопехотный полк. Командир дивизии генерал-майор Йоханнес Бесслер. Командир полка, полковник… Полковник Виллибальд Боровиц.

Я перевел сказанное своим, понимал что фрицпростой солдат и вряд ли много чего знает. Но надо крутить, давить, вынимать из него сведения.

– Танковые соединения?

Немец захлопал глазами.

– Я… Я пехотинец.

– Не дури. – Процедил я сквозь зубы. – Вы идете вместе. Я видел штуги.

Он опять мялся, переступал ногами.

– Говори! – Рыкнул я.

Почувствовал что бойцы, стоящие слева и справа от немца, готовы сделать с ним что-то нехорошее. И он тоже понял, посопел мгновение для вида и сломался. Раскрылся.

– Штуги не наши. – Выпалил фриц. – Да. Я видел танки, много танков. Я…

– Стоп. Как не ваши? – Его фраза была мне не понятна. – Не тараторь. Говори четко и медленно.

Он кивнул, начал рассказывать простыми словами, старался держать умеренный темп. Но его все сильнее потряхивало.

– Я таких машин у нас не видел. У нас танки. А это… Это… СС, но я не из них. Нет! – Выкрикнул. – Я не СС. Я рабочий.

Какой ты к чертям рабочий. Пролетарий хренов. Ты солдат вермахта. Армии, которая воюет с нами. Воюет так, как ни с кем. В нарушении всех договоренностей о правилах ведения войны.

В душе моей закипала злость.

При упоминании войск СС я услышал тяжелый вздох от начальника штаба, а комиссар через мгновение нервно проговорил.

– Переводи, что он там про фашистов бормочет. СС?

– Говорит, что те четыре штуга, что были на том берегу, это не их техника. Говорит, это эсэсовцы.

– Зараза. – Процедил Савелий Иванович. – Две дивизии? Против нас.

Я вновь перешел на немецкий.

– Что за дивизия? Говори.

– Я простой солдат. Я даже не немец. Я… Я австриец.

Ага. И не солдат, и не немец. Так какого черта ты здесь делаешь? В Донских степях то, а?

– Родня Гитлеру. – Процедил ему в ответ, перешел на русский. – Говорит, что из Австрии.

– Что с эсэсовцами, сколько их? Кто? – Подал голос комбат со своей лежанки. И это были действительно важные вопросы.

– Что за соединение? – Я судорожно пытался вспомнить кто шел на Воронеж летом сорок второго, но все же память моя не принадлежала историку. Тех крупиц, которыми я обладал, не хватало для полной картины. Там же и танковые части и пехотные, да еще венгры в придачу. А потом румыны подключатся, уже южнее.

– Гросдойчланд! – Выпалил он. – Еще… еще я видел на марше танки из двадцать третьей. А наши, наши говорили что и венгры где-то южнее. Я… Я простой солдат, я ничего не знаю. Я даже не ефрейтор и не унтер. Я… – На глазах его выступили слезы.

– Великая Германия. – Процедил Потапчик, видимо переводить название известной элитной дивизии ему было не нужно. – Это же те твари, что в Югославии, еще до войны… У нас они тоже отметились. Сволочи.

Только вот… Великая германия – это элитная дивизия вермахта, а не СС. Я это точно знал, читал где-то еще в той, прошлой жизни. что же этот хмырь тогда несет, про СС? Я задумался, но в целом ситуация роли не играла Великая Германия, это сила. Части, снаряженные лучшим и состав у них – отменные, опытные бойцы. А вермахт или нет, тут уже дело второе.

– Он говорит. – Я дождался пока Савелий Иванович выплеснет эмоции. – Видел еще какие-то танки. Не их и не Великой Гемании. Двадцать третья дивизия. Но он не уверен.

– Три. – Голос контуженного комбата прозвучал зло и сурово. – Три. А мы ведь второй эшелон.

А я продолжал допрос:

– Боевой путь сегодня? Потери? И почему вы атаковали пешком? Вы же… – Я вспоминал, как это на немецком. – Мотопехота.

– Мы… Мы шли во втором эшелоне. Выступили утром после артиллерии. От места, места… – Он явно пытался подобрать нужные звуки. – Сзчижры

– Чего?

– Сзрыгры

– Щигры?

Он кивнул, я переводил. Командиры в штабе вокруг все сильнее хмурилась.

– Мы шли вторым эшелоном. Наш батальон весь на колесных машинах. Не на ваннах…

– Ваннах?

– Да, Die Badewanne. – Он все больше дрожал. – Так мы называем Sonderkraftfahrzeug.

– Дальше.

– Мы шли вторым эшелоном. – Это уже было в третий раз, видимо чтобы подчеркнуть, что они по пути никого не убивали.

Ага, конечно. Второй эшелон как раз занимается зачисткой районов. А как иначе? Авангард, группа прорыва, а идущие сзади зачищают.

– Сопротивления почти не было. Может… Может где-то. Но мы почти не видели подбитых наших танков. Шли. Еще до полудня пересекли реку. Там, там поселки были и мост. А потом мы свернули с дороги направо. На юг, вроде. И по полям. А впереди, то есть. – Он сбился замолчал, засопел. – Там, куда мы шли вначале, по дороге. Там шел бой. Мы слышали, как гремит канонада. А потом дым. Тот дым, что отсюда виден. Столб.

– Дальше.

– Горючее кончалось. Думаю… Я думаю…

– Что?

– Я думаю, что мы ушли слишком далеко.

Думает он, черт.

– И? Дальше!

– А дальше нам приказали взять… Взять поселок за рекой и мост. Этот поселок. Я видел. Штуги и танки. Там… – Он попытался махнуть рукой куда-то, показать направление. Но один из охранявших его бойцов перехватил руку. Сдавил с силой, отбросил вниз. Выпалил зло с придыханием. – Но… но, не маши. А то мы тебе тут крылья – то подрежем. – Явно он хотел добавить что-то еще, но с трудом сдержался. Отбросил руку фрица зло.

– Дальше? – Я вернул немца в русло допроса.

– Дальше бой. Полк с марша… Мы устали. Но приказ есть приказ. Мы… Нас… Нас держали в тылу, а потом, после того как била артиллерия…

– Откуда здесь пушки?

– Я… Я не знаю. Я не видел.

– Состав полка?

– Моего? – Он заморгал.

– Твоего.

– Два батальона пехоты. Пушки есть, но… Но они отстали. Это я точно знаю. Слышал как ругался майор и кто-то из Великой Германии. Не видел звания. Далеко.

– Что ты еще видел?

– Я… Я видел штуги. Видел мотоциклистов. Видел танки. Много танков. Не убивайте только. Не надо. Я же все. Все сказал. Я рабочий. Я не немец, я австриец. У меня семья. – Начал он ныть.

– Перестань. – Я схватил его за плечо, тряхнул. – Говори. Какие танки?

– Я…

– Не говори, что не знаешь. – Тряхнул еще раз. – Какие танки?

– Тройки, четверки, штуги… Все новое. Старого нет. Все Великая Гемания.

– Ясно. – Вздохнул я, начал переводить наш диалог в общих чертах, а фриц бормотал себе под нос просьбы о спасении.

Лица собравшихся в штабе моих соотечественников становились с каждым словом все более и более серьезными.

– Что-то еще? – Спросил я.

– Спроси, какова цель наступления? – Проговорил со вздохом начальник штаба.

Да, вопрос логичный, только в текущей ситуации дежурный. Вон Ваську, что мне помогал и капитана тащил сюда контуженного, поймайте и спросите, какова цель любого нашего наступления? Да откуда он знает, но раз надо, то надо.

– Цель наступления?

Немец мялся, глядел по сторонам, бубнил под нос что-то уже вообще не разборчивое. Молился что ли?

– Ну⁈ – Прикрикнул я.

– Нам сказали, что сорок второй будет последним годом войны. Советы падут, Англия, оставшись в одиночестве, сдастся.

То есть то, что США уже вступили в войну эдак полгода назад, ты не в курсе? Это вам там так мозги промывают жестко или избирательная логика? Если за океаном, то их и не существует вовсе.

– А здесь? Задачи дивизии.

– Я… Я…

– Что говорили? Слухи, ну что у тебя ушей нет? – Схватил не сильно его за ухо, тряхнул.

Он не на шутку испугался и заблеял. Такой информации, конечно, доверять нельзя, но а что мы еще хотели от простого бойца.

– Дон… Говорят, что мы должны выйти к Дону.

Я повернулся, перевел.

– Увести. – Подытожил Савелий Иванович. – Смотрите, чтобы не сбежал. В дивизию пошлем, в штаб. Пусть более точно все разбирают.

Бойцы подхватили фрица под руки и повели к двери. Он уперся, выкрикнул.

– Нет! Не убивайте! Скажите им! Скажите! Нет!

– Иди. – Процедил я холодно.

Его выволокли наружу, а начальник штаба вновь вздохнув так тяжело, что казалось все бремя мира лежит на его плечах, заговорил: