Текст книги "Космос.Today IV (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

* * *

Глава 14

Я возвращаюсь домой

Они проверили всех, по очереди. Каждый, кто спускался на Фоану и/или Раномасину, успел полежать в капсуле и пройти эти дебильные тесты на использование «глубинных паттернов» от особистов. Думаю, преторианцы продолжали наблюдать за нами, пока мы находились в изоляции. А еще – все, кто побывал в плену у Системы и потом – на острове Рихтера выдал наиболее полный отчет о произошедших с ним событиях. В основном всех опрашивали устно, задавая тысячу вопросов. Оно и понятно – каждый видит происходящее со своей колокольни, и всякий склонен обелять себя и очернять ситуацию, в которой не удалось выглядеть суперменом.

Это у меня была привилегия, меня не допрашивали. Я писал, монтировал, обрабатывал фотки. Я вроде как за этим и полетел в эту чертову командировку. Это – моя работа.

Мне дико интересно было, как на «Ломоносове» тамошние ПсИны насчитают мне бонусов за вторую мою работу. Какова моя эффективность как парамедика в этой миссии? Как оценить спасение двадцати легионеров из плена, и при этом – потери отряда в тридцать бойцов? Надеюсь, на откуп машинке командование такие вопросы не отдаст и подойдет к вопросу индивидуально…

Подошли же они индивидуально к Рогову и Багателии! Они-то не сидели в одиночных каютах, им даже со мной дали пообщаться и друг с другом. А вот Баруха я до сих пор не увидел. И Раису. И Палыча. И – Машу. Мне нужно было пообщаться с Машей до того, как мы доберемся до «Ломоносова», просто позарез. Нам поговорить было нужно!

Так что, когда особист наконец соизволил добраться до моего временного пристанища, я, не вставая с пола, открыл один глаз и спросил:

– А когда мы уже сможем нормально жить? Когда весь этот идиотский карантин закончится?

Монастырьков по-хозяйски уселся за терминал и задал сразу два встречных вопроса:

– Я так понимаю – меня интересует уже открытый файл? Отлично! А почему карантин – идиотский?

– Где желтые скафандры и дезинфекция? – парировал я. – Очень непрофессионально. Почти как с этим вашим папирусом.

Снизу, с пола, преторианец выглядел забавно. Интересно, как сильно меняет людей ракурс! Это я как вроде как фотограф заявляю: высокие и низкие люди воспринимают нас совершенно по-разному. Например, рослые дяди и тети за свою жизнь видят и обращают внимание на гораздо меньшее количество ноздрей! А компактный народ зато почти не разглядывает макушки. Каждому, как говорится, своё.

У Монастырькова ноздри были чистые, и слава Богу. Потому что преторианец ими шевелил практически беспрестанно, изучая текст. Нервничал, что ли?

– Все было, вы просто сразу в капсулу загремели. Остальные да, прошли и через дезинфекцию, и через скафандры. И через первичные опросы. Если бы капсулы не были заняты потоком раненых союзников – мы бы всех через диагностику сразу провели. А так – оказывали посильную помощь когорте «Дикси». Сколько бы мы оборудования ни привезли с собой – пропускная мощность ограничена, специалистов, которые могут работать в аналоговом режиме – единицы. Потому пришлось устраивать идиотский карантин! – особист просматривал мои очерки, и было очевидно – ему нравится. – Ну, поэма получилась… Вам бы книжки писать, а не монстров в космосе убивать!

– Дык… – вздохнул я. – Елы-палы… Я как бы…

– Точно! Вы завербовались, чтобы книжку написать, помню! Ну, материалы эти, сам понимаешь, без купюр публиковать нельзя. А вот Верхотурову на стол они лягут как есть, это я обещаю. Вычитанный материал я тебе верну, сможешь отнести в пресс-центр, – он сказал это ровным тоном, но от такой новости я офигел.

Ну да, отцензурируют, но… Они и вправду расскажут всему Легиону, вообще – всем Легионам про наш провал на Фоане? А про Раномасину? Что они оставят от очерка про войнушку с фандзаканой? Нет, с точки зрения психологической подготовки личного состава к войне с новым противником – это очень даже и неплохо, наверное… Тем более – перестроиться с «игрушечной» войны на охоту за вандрунами будет довольно сложно. А чередовать два этих мероприятия – так и вообще переклинить может.

– Там еще на бумаге кое-какие мои соображения, можете скопировать, сфоткать, отксерить, что угодно… Но забирать насовсем нельзя, это для личного пользования! – подал голос я, и не думая вставать с пола.

– Для книжки. Я понял, – он скосил глаза, пытаясь поймать мой взгляд. – Но если вы думаете, что это пропустят без цензуры…

– Байки про инопланетян? – уточнил я. – Конечно, не пропустят. С другой стороны, через десять или двадцать лет может уже и скрывать ничего не нужно будет.

– Тьфу, тьфу, тьфу… – постучал по стенке костяшками пальцев Монастырьков. – Мы тут корячимся, чтобы Земли это все никак не коснулось, а вы – «не нужно будет»!

– Оказывается, – сказал я и прикрыл глаза. – А кто-то еще, кроме вас, об этом знает? Ну, ради чего мы тут корячимся? Я думал, мы – наемники на службе Доминиона, деклассируем роботов, ровняем с землей города, помогаем эльфийской империи прирастать новыми планетами. Или старыми – это как посмотреть. А вы – «чтобы Земли не коснулось»… Как-то все это высокодуховно, прямо даже – сознательно!

– О, поверьте мне, Сорока, наше командование – не наивные маленькие Буратино! – отмахнулся особист. – Я, наверное, не большую тайну раскрою, если скажу, что даже в рамках Русского Легиона есть несколько мнений о будущем легионеров после окончания срока контракта. Или – после окончания войны. И не отдельно взятых солдат, а всего сообщества в целом. Да, пока еще никто в отставку не вышел, недостаточно времени прошло, но… Мнения разные. Однако, вне зависимости от когорты, звания и личных взглядов – все как один сходятся в одном: мы должны позаботиться о Земле, ибо…

– … ибо ночь темна и полна ужасов, – закончил за него я. – Всё это здорово, но вы на мой вопрос так и не ответили. Когда закончится идиотский карантин? Я хочу увидеться с боевыми товарищами, старыми и новыми. Тут кораблик-то – с гулькин нос, наверняка вон за той стенкой сидит какой-нибудь Крюков, а за этой…

– … Стрела. Она ведь вас интересует? – поднял бровь преторианец, который заканчивал перебирать блокнотные листки.

Я вскочил рывком и навис над особистом. Он решил показать свою осведомленность, намекал на наши с Машей особые отношения, или просто – попал пальцем в небо? Строит из себя тут сначала доброго дяденьку, а потом выдает вот такое вот… Тоже мне!

– И? Стрела меня с того света вытащила! Это она горную базу засекла, а турки и мы – прошляпили! – рявкнул я. – Если бы не она – я бы тут не сидел, смекаете? Ни меня, ни «Михаила Светлова», ни двадцати выживших легионеров! И Фоану уже доедала бы Система! Конечно, блин, она меня интересует!

– Ладно, ладно… Тут осталось-то десять часов лёта. Поспите нормально – и все, прибыли. Перед стыковкой с «Ломоносовым» – пообщаетесь. Да и там, несмотря на сложную боевую обстановку в системе Харпс-69, у вас будет некоторое время, чтобы отдохнуть и переключиться… – особист быстро пошел на попятную.

Он почти сразу засобирался прочь из каюты. Но пару ключевых моментов я ухватил и спросил вдогонку:

– А что там с боевой обстановкой?

– О! Русский Легион штурмует Гепатиты! – заявил он и вышел прочь.

* * *

Я уже слышал про систему Харпс-69, она же HD 69830 по официальной земной классификации. Именно туда отправился «Ломоносов» после учений на Убахобо. Как оказалось – учения эти проводились весьма продуманно и с далеко идущим умыслом. Об этом мне рассказал Одиссей Хаджаратович, многозначительно шевеля бровями.

Харпс-69 Гепатитами назвали не зря. Причиной такого именования стал гигантский плотный астероидный пояс, в двадцать пять раз плотнее привычного нам, того, что расположился между Марсом и Юпитером. Это адское скопление камней могло достать до печенок любого пилота! Глыбы там постоянно шевелились, сталкивались, меняли траектории… А еще – содержали просто невероятное количество гидроксиапатита, что бы это ни значило. Логика вояк была вполне понятной. Гепатиты – это звучит гордо!

Название пояса астероидов перекочевало на всю систему в целом, да так и закрепилось.

Но поначалу астероиды никакого интереса для Легиона не представляли. Интерес представлял газовый гигант у самой внешней границы пояса и два его спутника, один из которых был обитаемым тропическим миром. Да, почти точной копией Убахобо! И газовый гигант, и эти самые спутники обзавелись собственными кольцами из приблудных каменюк, которые свалили из Гепатитов. И под неким ракурсом, с некого расстояния на подлете к планете можно было увидеть диски этих небесных тел, перечеркнутые тонкой линией в районе экватора.

Определенно, ребята из Башкирии в нашем Легионе служили, потому что название «Три шурупа» приклеилось намертво. Гепатиты и Три Шурупа, замечательные топонимы. Ничем не хуже Убахобо!

В общем, Второй Шуруп – почти близнец Убахобо с влажным жарким климатом, тектонической активностью и гораздо более благоприятной атмосферой – позволял существовать там поселениям рефаим без куполов. Под властью Системы, ясное дело… И на этот тропический рай всей мощью общевойсковой операции четырех когорт обрушился Русский Легион.

И вроде как Систему они удушили весьма оперативно, но столкнулись с чем-то таинственным и странным.

– Что-то вроде хтони на Раномасине, но не так и по-другому, уахама? – закончил свой рассказ Багателия. – Всё, заканчиваем халам-балам, скоро прибываем, надо как парни выйти, мало ли – встречать будут?

Конечно, я ни черта не понял, но решил, что и в системе Харпс с интересным номером 69 можно отлично провести время. Тем более, вроде как именно там меня должен был найти еще один контакт Алексея Алексеевича! Пампушный с Убахобо нашелся, почему бы и на Трех Шурупах нужному человеку не образоваться? С другой стороны – Легоны же только сейчас туда полетели? Пару месяцев назад? Или какая-то передовая база имелась?

Не долечу – не узнаю. А долететь предстояло очень скоро. Багателия был прав: наша изоляция подходила к концу. Дернувшись, «Михаил Светлов» вышел из гиперпрыжка, и все завертелось со страшной силой.

Для начала доктор Ливси лично прошелся по палатам… Не по палатам, а по каютам, конечно, но выглядело все это именно как обход главврача. Он забежал в мою берлогу, ухватил меня за подбородок, повертел мою голову из стороны в сторону, зачем-то заглянул в рот, пощупал бицепсы, трицепсы, икроножные мышцы и даже потыкал указательным пальцем в правую ягодицу. Палец у него был просто железный. Как дуло пистолета по ощущениям.

– Прэлестно, прэлестно, голубчик, я вижу, вы стоите на своих двоих? – приговаривал он. – Хотя какой из вас голубчик, вы – птица другого полета! А-ха-ха-ха, нет, определенно – вы везучий человек, Сорока, побывать в такой переделке и остаться при своих… Я вам даже завидую, вы ведь не только при своих остались, но и приобрели кое-что, да? А-ха-ха, но я – нем как могила, эта замечательно, замечательно что такая свежая, породистая девушка интересуется таким парнем, а? Она очень беспокоилась за ваше самочувствие, и я заверил ее, что все в порядке. Эй, кто там? Принесите декуриону личные вещи, оружие и броню, он возвращается в строй!

Трибун-военврач Рудник, он же доктор Ливси, исчез так же стремительно, как и появился. Полы его халата, надетого поверх хаки-комбинезона, взметнулись, и командир Отдельного эвакуационного отряда скрылся за дверью, напевая довольно громко:

– Любите, девушки, простых романтиков,

Отважных летчиков и моряков…

Бросайте, девушки, домашних мальчиков,

Не стоит им дарить свою любовь!

Мне никогда не нравилась эта песня. Мне было обидно за домашних мальчиков. Отважные летчики и моряки сваливали в закат, оставив девушку один на один с последствиями дарения любви, а домашние мальчики ходили в полном охреневании от происходящего. И да, я лет до девятнадцати, пожалуй, относился именно к этой категории, если «домашность» предполагает беготню по заброшкам, драки, турпоходы и рукопашку. А после двадцати трех, наверное, стал «отважным летчиком и моряком», только хуже – журналюга-спецкор – это совсем плохо в плане дарения любви. Вообще – никакой перспективы.

Вот к кому никогда не относился, так это к простым романтикам. Я – романтик сложный.

Только исчез доктор Ливси, как ко мне в каюту заявились Базар и Масква – мужики из Десятого экипажа – и притащили рюкзак с вещами, «Вал», «Пробойник» с патронташем, ломик, целую кипу одежды… Мы обнялись – все-таки не чужие люди. А потом приперся Тищенко с моим доспехом.

– Держи, Сорока, – сказал он. – Что, все подвиги на сей раз без меня совершал?

– У-у-у, иди сюда, чучело, я тебя тоже обниму! – даже Тищенку я рад был видеть, удивительное дело!

И да, что ни говори, а платформу на Мафане мы с ним вместе абордировали. Лихо тогда получилось, несмотря на его тупняки. В общем, я экипировался как положено и с большим удовольствием увидел новые «галочки» на своем наплечнике, рядом с «кадуцеем» нашего отряда, красным крестиком парамедика и шевроном «ПРЕССА». Я – декурион, приказ Белоярова одобрили и подтвердили!

Признаться честно, у меня появилась тщеславная идея дослужиться до центуриона. Почему? Чтобы сравняться с Машей Ларсен, конечно. До этого предстояло взять опционское звание, и у некоторых на это уходили годы, чаще всего так и было. Но и до декуриона за полгода почти никто не допрыгивал! Кроме ребят типа Кочубея, наверное. Тех, кто родился с серебряной ложкой в заднице. То есть – которым поставили пометку о лидерских качествах.

Экипировавшись и упаковав вещи, я повесил рюкзак за спину, «вал» – на плечо, «пробойник» в кобуре – на правое бедро, аптечку и ломик – на пояс. Шлем взял левой рукой, сел на кресло у терминала и стал ждать.

Чего я ждал? Свой экипаж, конечно.

* * *

За мной зашла Раиса.

Зарецкая молча обняла меня – ровно так, как обнимала старшая сестра. Крепко, искренне, как человек – человека. А потом отстранилась, глянула мне в глаза и кивнула, как будто одобряя и мой внешний вид, и все, что я делал там, на Фоане и Раномасине. Вообще – всего меня.

– Пойдем. Очень рада, что ты живой.

И мы пошли. «Михаил Светлов» оказался действительно очень похож на «Не тронь меня». Но первый рейдер Русского Легиона изначально строился как разведывательно-десантный корабль для заброски диверсионных отрядов и их снабжения, может быть, для точечных боевых операций в открытом космосе. А второй, новенький, выглядел скорее как некая исследовательская база. Военная лаборатория, летающий госпиталь или вроде того. По крайней мере, мне так показалось, исходя из компоновки помещений, увиденного оборудования и общей атмосферы. Поэтому его закрепление за Отдельным эвакуационным отрядом выглядело максимально логично.

По пути к трюму, где собирались все, кто должен был перейти на «Ломоносов», мы с Зарецкой встречали знакомых. «Элитный» Первый экипаж Смоляковой, Ростов во главе своих ребят, Каримов с «десяткой»… Всего – пять ветеранских, крепких команд! И все они прибыли за нами… Эх, нам бы такую силищу да на Фоану! Но – чего теперь сетовать, получилось так, как получилось.

Шли мы всей толпой, человек двадцать или тридцать, наверное, в основном помалкивали, каждый думал о своем… На лестнице нас догнал Барух.

– Шалом, православный! – он хлопнул меня по плечу и заявил: – Папа сказал, тебе нужно получать офицерское звание. Записывайся на курсы сразу, как с делами закончишь.

– А? Барух, я тоже рад тебя видеть, но… – у меня возникло стойкое впечатление, что этот боевой еврей в своей шапочке и с растрепанной бородой научился читать мысли!

– Аз ох н вей, я много лет Барух, но скажи мне, друг мой Сорока, Папа тебя хоть раз подводил? – он ухватил меня под локоть и потащил вперед, несмотря на матерщину Палыча, который тоже пытался нас догнать и со мной поздороваться. – Скажи – подводил?

– Папа? Да я вообще не знаю о ком…

– Он не знает! Он читает на ассирийском «Абун д’вашмайа…» а потом говорит. что не знает Папу! Итак, мишугине копф, скажи мне, ты что – зря учился стрелять? Или зря учился пилотировать?

– Вообще не зря, – признал я. – Мне это жизнь спасло и еще двадцати людям – тоже.

– Таки поэтому я и говорю тебе – слушай Папу! А если не можешь его услышать сам – слушай Баруха, – Бляхер снова хлопнул меня по плечу. – В общем – записываешься на подготовительные курсы, понял?

– Да понял я, понял! Запишусь на курсы, если возьмут… – я почесал затылок и буркнул: – Я думал, офицерами только по блату становятся. Ну, если крыша есть. Или там раньше сильно где-то служил…

– Идиот, – сказал Барух. – У тебя лучшая крыша во всей Вселенной!

И потыкал пальцем в потолок, что бы это ни значило. И убежал вниз по лестнице. Барух, блин… Такой Барух!

Наконец меня догнал Палыч. Он был возмущен и намеревался мне об этом сообщить как можно скорее.

– Здорово! – сказал Длябога. – Рад, что ты жив, и рад видеть, ля-ля, тополя и все такое, но! Я готовил вокальный номер к твоей встрече, стоял тут, ждал на лестничной площадке, чтобы ты спустился, но! Первое: ты был не в защитной гимнастерке, второе – ты спускался не с горочки, третье – чертов Бляхер сбил меня с панталыку… И четвертое – я забыл слова! Это какая-то…

– Только скажи слово «дрочь», Ваня, и ты как звать себя забудешь, – проговорила Раиса, которая все это время шагала рядом, метрах в двух.

– Ыть! – клацнул зубами Длябога.

– Кх-х-х-х-х! – я надулся, как помидор, сдерживая смех, и стал фыркать.

Господи, как классно быть дома, а?

– Погоди, – я наконец справился с приступом дурного смеха и схватил Палыча за плечо. – Я знаю твой вокальный номер. Давай исполним! Красиво будет, вообще – это же суперхит! Я напомню, ты подпоешь, и будь уверен – все экипажи подхватят! Шикарно зайдем!

– В трюм шикарно зайдем? – уточнил Палыч.

– В трюм что – нельзя шикарно зайти?

– Нам – можно! – радостно кивнул Длябога.

Мы переглянулись и через секунду заорали, как оглашенные:

– Вот кто-то с горочки спустился!

Наверно, ми-и-илый мой идет!

Его защитна гимнастерка,

Она с ума меня сведё-о-о-от!

Нифига он слова не забыл, наш Палыч. А если и забыл – то сразу вспомнил. Козлопение наше было не самым чистым. но зато – громким и искренним. Сначала все вздрогнули, потом стали улыбаться, и вдруг – подхватила Смолякова, легендарная женщина, потрясающий военврач и командир Первого экипажа. Вот кто классно пел – так это она. Ей бы в народном хоре солировать!

– На нем погоны золотые

И яркий орден на груди…

Зачем, зачем я повстречала

Его на жизненно-о-о-ом пути?

Слова и мелодия отражались от стен и лестничных маршей, плясали в воздухе, разносились по всему кораблю. В трюм мы зашли однозначно шикарно. Все, кто ждал нас внизу, поворачивались в нашу сторону. Белояров, Крюков, Рогов, Мурашко, Маневич и другие, с кем мы были на Фоане, а еще Багателия и доктор Рудник – он же Ливси, и даже Монастырьков с особистами.

И Маша. Она стояла ближе к воротам шлюза, общалась с Цветковым, но, услышав наши голоса, тут же обернулась, мы встретились взглядами спустя какую-то секунду, и я не выдержал – широко улыбнулся, потому что ее глаза сияли, и стало очевидно: она скучала и была рада меня видеть.

Кажется, я и вправду вернулся домой. Потому что дом – это люди!

* * *

Глава 15

Всем сестрам раздают по серьгам

Черноту космоса разбавляли яркий огненно-оранжевый свет Харпса-69 и сияющая полоса Гепатитов. Длинная наша шеренга покидала рейдер и выстраивалась в той же самой прозрачной галерее, которая возвышалась над обшивкой «Ломоносова», выше пятисотой палубы. «Михаил Светлов» причалил туда же, откуда отправлялся «Не тронь меня!» Мы вернулись к исходной точке.

Нас, двадцать человек из сводного отряда, включая Стрелу, расположили вдоль стеклянной стены и чуть придержали, хотя экипажи Отдельного эвакуационного отряда уже проследовали к выходу. Багателия сделал мне страшные глаза, имея в виду, что убьет, если я сегодня же не явлюсь в наш ангар. Конечно, я явлюсь! Куда я денусь?

Даже Битаев, бледный и молчаливый, был здесь – и это не могло не радовать. Есть у нас методы против Кости Сапрыкина! Справляется легионная медицина, пусть и в лице лучших ее светил, с канканой! Вон, из человека паразита достали, но и Ливси, и Монастырьков посчитали, что он безопасен. Интересно, а если бы Сомов сдался с потрохами, ему бы помогли? Или это пакет информации от Атлантического Легиона сделал возможной ту самую операцию аналоговыми методами? А может – что-то еще?

Трибун Белояров, разведчики, штурмовики, научники (Маша с Цветковым), Рогов и мы с Портосом – так и стояли. Ждали, все такие красивые и при параде, на той самой красной дорожке. Чего ждали – не знаю, но дождались Карину Смирнову, которая буквально выбежала из дверей лифта с крохотной камерой на ручке-стабилизаторе и метнулась вдоль нашего ряда, приговаривая:

– Стоим-стоим, вот так, замерли, я сниму общий план и крупно – пару лиц… – кажется, она сразу не врубилась, когда увидела меня на экранчике камеры, а когда врубилась – запнулась на ровном месте, но удержала равновесие и побежала дальше.

Очень бойкая натура. Непрошибаемая почти.

Мужики за журналисткой наблюдали с большим интересом: на Смирновой был тот самый серый комбез, который подчеркивал все, что можно было подчеркнуть, и двигалась она легко и уверенно, да. Бегала модельной походкой, пока не споткнулась. А я не особенно на нее смотрел, на эту походку. Я, наоборот, морду кирпичом делал.

Вообще-то тогда меня здорово задело, что она пожелала мне сдохнуть. Ну, ладно – не пожелала. «Хоть сдохни» сказала. А я и вправду почти сдох – три раза. При высадке на Фоану, в плену у Системы и в Афотроа, когда вандруна мне ноги продырявила… Короче, не шутят с такими вещами. Да, она не прям мечтала, чтоб я помер, просто – ради того, чтобы выплеснуть сиюминутные эмоции, готова была наплевать на банальную адекватность и человеческую тактичность. Человек на войну идет – что значит «хоть сдохни?» Это было очень характерно для нее, в принципе.

Порыв, импульс, вздорность. «Хорошо то, что я хочу сейчас. Правильно то, что сейчас мне кажется правильным. Но это не значит, что через день, час, минуту я не буду хотеть другого». Зато – искренняя и настоящая, да? Это читать про такого человека интересно и кино смотреть… А жить рядом – ну нафиг.

Даже если бы мы с Машей наконец не нашлись, я бы не пытался восстановить отношения со Смирновой. Не моя тема, я так не могу. Хотя если бы она попросила прощения в своей манере, что греха таить – может, и сдался бы, потоптался бы еще немного на таких красивых замечательных граблях. В конце концов, когда свободен, на многие вещи смотришь несколько проще.

Но теперь – нет. Теперь у меня голова автоматически в сторону Ларсен поворачивалась.

Как-то я видел видос, где один индуиствующий гуру, на самом деле то ли еврей, то ли кавказец, сказал, что настоящую любовь от ложной можно отличить очень просто. Мол, если вы о человеке думаете, и в голову сразу приходят мысли о проблемах и всяческая суета и неловкость, а на сердце – тяжко и печально, то это – любовь неправильная. А когда при воспоминаниях о ком-то или при его звонке, или сообщении в сети у вас на душе становится тепло и светло – то вот это именно оно и есть. Настоящая любовь, правильные чувства.

Я покосился на Карину и тяжко вздохнул. Глянул на Машу – через весь строй, увидел, что и она смотрит на меня – и улыбнулся. И мне стало смешно: все же очевидно!

В это время из дверей лифта вышли офицеры при параде – четыре человека со знаками различия трибунов, три мужчины и одна женщина. Они не молодились особенно – все выглядели на хорошие, здоровые 35–40 лет. Как я понял, командный состав не гнался за юностью – несолидно. Я видел их в сети и на торжественных церемониях: мозг легиона, стратеги из штаба, которые отвечали за координацию действий когорт и ауксиллий, определяли приоритеты и решали, на какое направление сколько ресурсов выделить.

Но полновластным хозяином здесь был Верхотуров. Он широкими шагами вырвался из лифта – седой, импозантный, широкоплечий, в непременном парадном мундире. «Аки лев рыкающий» – подумалось мне о его манере двигаться.

– Смир-р-рна! – рявкнул трибун Белояров, и мы замерли.

Верхотуров замедлился, его движения стали тяжелыми, скованными. Вбивая каблуки тяжелых ботинок в красную ковровую дорожку, он прошел к середине строя, склонил голову, глядя в пол, и вдруг сказал хрипло:

– Простите, сынки… – и замер.

Меня аж до мурашек пробрало. Все молчали, в галерее повисла звенящая тишина. Ну, и момент! Легат просил прощения у своих легионеров! Оно было понятно – за что. На Фоане случился косяк. Но генерал, который вот так стоит перед солдатами – это, конечно…

– Михал Сергеич, да чего вы? – выдал вдруг неугомонный Мурашко. – Доля наша такая, солдатская. Пацанов жалко, слов нет, но системную гадину мы придушили! Приказ исполнили! Кто ж знал, что эльфы там Систему за мать родную почитают? Нет вашей вины! Вон, Рогов с Сорокой на двоих там какой кипиш устроили, а? Если б не жополизы эти остроухие – мы б в полсотни стволов, да со «Смилодонами», железяк почистили бы на раз-два! А?

– Нет вашей вины, Михал Сергеич! – подхватили легионеры на разные голоса.

Я помалкивал больше – у меня не было никакого внятного мнения по этому поводу, а остальные – они сломали строй и обступили генерала со всех сторон. Тот распрямился, его глаза засверкали – и Верхотуров стал спрашивать, хвалить, пожимать руки, хлопать по плечам… Легионеры любили своего легата, очевидно. Первый после Бога – вот кем он для них был.

Я не кидался признаваться в верноподданнических чувствах, остался на своем месте, наблюдая за происходящим. Кроме меня в общей массе людей отсутствовали еще два человека: Карина – она снимала все это на камеру (крутые, кстати, кадры будут, духоподъемные) – и Маша Ларсен.

Стрела ведь не участвовала непосредственно в операции, не спускалась на планету. И она не была «сынком», это как минимум. Ларсен стояла в напряженной позе, она крепко сжимала в руках шлем от своего легкого черного доспеха и кусала губы, явно нервничая. Мне хотелось подойти и обнять ее, но…

– Так! А подать-ка мне сюда Ляпкина-Тяпкина! – рявкнул Верхотуров вдруг начальственно. И тут же – открыто, искренне рассмеялся и проговорил уже совсем другим тоном: – То есть – Сороку и Рогова! Герои? Герои! Спасли честь Легиона и фактически на двоих вытянули операцию, на которую отправили полусотню! Сейчас будем награждать…

Мне поплохело. Когда награждают, да еще и публично – жди беды. Я думал, декуриона мне дали, модификацию бесплатно провели – и ладно будет. А тут еще вот такие внезапные плюшки.

– Товарищ генерал, старший прапорщик Рогов по вашему приказанию прибыл! – гаркнул Духаст Вячеславыч из-за спины легата.

Тот резко развернулся на каблуках и вперился взглядом в опциона. Верхотуров был чуть ниже Рогова ростом, но тоже – гигант, да и вообще фраза про «смотреть снизу вверх» – это было не про него.

– Опцион, просите что угодно, – проговорил Верхотуров, и в тоне его не было ни капли рисовки или высокомерия. – Что угодно из того, что я могу для вас сделать. Одна просьба личная, вторая – общественно-полезная.

– Прошу перевода в Отдельный эвакуационный отряд, в Восьмой экипаж, под командование центуриона Багателии, стрелком, – тут же выпалил Рогов.

У меня натурально челюсть отвалилась. Нифига себе они с Одиссем свет Хаджаратовичем спелись! Опцион – в стрелках в нашей «Восьмерке?» Это же просто ужас! Ужас, как прекрасно!

– Та-а-ак! – Верхотуров дернул головой, явно в сторону одного из штабных. – Проработайте вопрос. Вакансий там всегда полно, ни один экипаж полностью не укомплектован… В конце концов – усиление лишним не будет. Зачтем как общественно-полезное желание. Это в рамках, это нормально. Теперь личная просьба?

– Нужен пропуск – сюда, – Рогов вдруг слегка смутился и обвел рукой стеклянную галерею. – На двоих. Очень хочу такую красоту одной… Одному человеку показать.

– А-а-а-а! – расплылся в улыбке легат. – Это можно.

Похоже, бравый опцион не потерял надежду на взаимность со стороны этой своей докторши с «Чапая»… Лазаревич, Лазарева – что-то такое?

– А ну-ка, товарищ военный корреспондент, подойдите сюда… – взмахнул рукой легат. – Чего вы стоите там, как неродной? К вам всё это тоже относится.

– Не военный корреспондент, нет, – проговорил я, чтобы хоть что-то сказать. – Я – парамедик, товарищ командующий легионом. А журналист – так, внештатный.

Здешняя путаница в званиях меня конкретно убивала. Господин легат? Товарищ генерал? По имени-отчеству? Ветераны это чуяли седалищным нервом, когда какое обращение будет уместно, вояки из когорт вообще давно решили все внутри своих подразделений… А в такой ситуации мне – что делать?

– Можешь звать меня Михаилом Сергеевичем, как и остальные. Особенно – вне массовых мероприятий. У нас тут не советская армия, не лейб-гвардия, не княжеская дружина и не махновщина… У нас тут – Легион, а что это за зверь такой, даже сам Доминион толком не знает, – усмехнулся Верхотуров и смерил меня взглядом. – Скромничаешь, Сорока? Ну, скромничай. Твою пробежку по горной базе Макай Майзина мы все видели. Орел! А очерки про события на Фоане и Раномасине я лично цензурировал и уже отправил Эрасту Эрастовичу вариант для публикации… Будь уверен – декурионские лычки тебе не зря дали, с моего благословения… А сверху, в качестве личной моей награды – две просьбы, Сорока. Одна – для дела, вторая – для себя. Точно так же, как и Рогову.

– А у меня обе одновременно и для себя, и для дела! – заявил я.

– Ну-ну… – ободряющзе кивнул легат.

– Прошу зачислить меня на Курсы офицерского резерва, Михаил Сергеевич! – оттарабанил я, внутренне замерев.

Блин, мне оно как бы и не в тему, у меня на «Ломоносове» дел полно, кучу всего нужно разнюхать-проверить-поузнавать… Но Барух со всей его придурью для меня уже стал кем-то вроде библейского пророка, и не доверять его словам было бы просто глупо. Чуйка у него – потрясающая. Да и мое честолюбие на эту чуйку наслоилось. Хочу быть центурионом – и буду! В конце концов, военкор в младшем офицерском звании – это вполне себе нормальная тема.

– Ого! Силен, – кивнул Верхотуров. – Зачислим на ближайший набор. Но учти – учеба без отрыва от службы! Потянешь или нет – это уже твоя забота. А зачислить – это в моих силах… Вторая просьба?

– Выпьете со мной кофе? – спросил я житейским тоном.

– Что-о-о-о? – брови легата поползли вверх.

– Интервью, – поспешил пояснить я. – Мне нужно интервью с командующим легионом, легатом и генералом Михаилом Сергеевичем Верхотуровым! Для публикации. У вас нет ни одного большого-красивого интервью, хочу эксклюзив!