Текст книги "На золотом крыльце 3 (СИ)"

Автор книги: Евгений Капба

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 14 страниц)

– И-и-и-и р-р-р-аз! – синхронно повернули в сторону ветерана головы служивые и пошли парадно, громко, чеканя шаг.

Дед явно был растроган. Ну, и я тоже – впечатлен. Очень красивый момент. Я аж чуть светофор не прозевал и под трамвай едва не заехал. Идиот самый настоящий, вот я кто. Мне в Ингрии не курьером надо работать, а городским сумасшедшим: ходить со стеклянными глазами и слюни на местные красоты и моменты пускать… Это у меня очень хорошо получается!

* * *

Место доставки оказалось пабом. Что такое паб? Это заведение из человеческой культуры Авалона, созданное людьми и для людей. Не одни ж там эльфы живут! Эльдаров, кстати, в Авалонском королевстве подавляющее меньшинство, всего несколько миллионов. А человеческое население представляет собой причудливую смесь из всех захватчиков, которые в разные века пытались заселить острова, но с течением времени, часто – после мнимых военных успехов и территориальных приобретений пасовали перед многолетними интригами и колдовским могуществом Высших Эльфов. Потомки пиктов, кельтов, римлян, саксов, скандинавов – все они теперь играли роль стада, которое пасли эльдары.

Но иногда в стаде этом появлялись бодливые барашки, не согласные идти на бойню. Паб назывался «Роб Рой» и как раз был посвящен тематике борьбы людей-авалонцев против эльфийских угнетателей.

Я опустил подножку «Козодоя», заглушил мотор и пошел в сторону бело-зеленой вывески над зелеными же воротами. Оттуда неслись звуки разухабистого фолк-рока, хриплый голос певца ревел на авалонском языке что-то вроде «ай эм олд гуд рибел», «фак еври эльдарс тугезер» и «гив ми зе ган, мама, ай вонт кил мо элвес» и всякое такое прочее. Весело, задорно, что тут скажешь…

Когда я вошел в зал – весь из темного дерева, неизвестных флагов, бутылок с алкоголем, портретов деятелей авалонского Сопротивления и холодного оружия на стенах, – кажется, каждый посетитель повернулся ко мне. В пятнадцать часов сорок семь минут все они были самым живописным образом пьяны. Могучие люди, исполины, богатыри! Если бы я столько пил – наверное, я бы сдох. И притом – очень неживописно. А эти делали очень бодрый вид!

– Посылка для Патрика, – сказал я. – Служба доставки Пеллинского экспериментального колледжа прикладной магии.

– А! – сказал бармен – толстый детина с черной бородой и в зеленом переднике. – Па-а-а-атрик, твои зелья приехали!

Из-под стойки вылез еще один детина – такой же, только с рыжей бородой.

– О! – сказал он. – Не мои зелья, а наши зелья! Давай их скорее сюда. Выпьешь?

Я сразу не понял, что это он мне говорил, и потому вопрос проигнорировал. Достал из рюкзака обмотанную пупырчатой пленкой коробку, положил ее на стойку, а рядом пристроил договор и ручку:

– Распишитесь в получении.

– Так не выпьешь? – спросил Патрик снова, после того, как подписал бумаги.

– Я ж за рулем, – вздохнул я. – Да и вообще – я малопьющий.

– Так! – он сделал отсекающий жест рукой. – Ничего не знаю. Снимай шлем, я тебе нулевочки налью. Зайти в «Роб Рой» и не выпить – великий грех! Давай – полпинты безалкогольного? Чисто символически, чтоб традицию не нарушать.

– Ну, давай, – согласился я, снял шлем и полез за деньгами.

– Чш-ш-ш! – оба бармена замахали на меня руками. – Окстись, малахольный! Ща-а-ас мы еще с рабочего человека деньги брать будем! Ты вообще знаешь, что привез?

– Не-а… – я завороженно смотрел, как янтарная жидкость льется из крана в стеклянный бокал.

Кранов у них за стойкой имелось, может быть, двадцать!

– Это «Синие слезы!» – провозгласил рыжий Патрик, огромным ножом вскрывая коробку и извлекая на свет Божий три флакона. – Или в народе – его величество Вытрезвин! Самый волшебный из всех волшебных эликсиров! Вот что ты нам доставил.

– О как! – я принял из рук чернобородого бармена стакан и наконец прочитал у него на бейджике имя – «Шимус».

Похоже, они были реальными авалонцами, с острова Эйре, вот это да!

– Ага! Можно день пить, а потом – фьють! Употребить пару капель на стакан гранатового сока – и как огурчик… – закивали оба здоровяка. – Главное близко к туалету в это время находиться. Фигачит спереди и сзади! Организм очищается! Потом – еще литр гранатового сока, и иди домой.

– Извращение! – подал голос кто-то из завсегдатаев. – Ересь! Зачем пить, чтобы потом – «фьють»?

Скопировать присвист бармена у любителя возлияний получилось очень натурально.

– И ничего не ересь, – обиделся другой пьющий тип. – А мне нравится вкус алкоголя, а завтра – на работу! Я, например, бронирую себе порцию, слышишь, Патрик? Мне это «фьють» очень даже надо!

– Слышу, слышу! – разулыбался бармен. – Организуем. Но ты учти – сорок.

– Живоглот, – констатировал работящий пьяница.

Я понял, что сорок – это цена за порцию. То есть – за каплю. Кучеряво. Одним глотком опорожнив стакан, прислушался к ощущением и признал их приятными. Освежает, хотя газики в нос и шибают, конечно.

– Отлично! – признался я и поставил пустую посуду на стойку. – Я пиво в общем-то и не пил никогда, но эта ваша нулевочка – очень даже ничего. Поеду, у меня еще дела.

– Ты к нам не по работе заезжай, – предложил Шимус. – Я тебя наугощаю. Пиво он не пил, надо же. Я вижу, ты парень свойский, мы таких любим. Тебя как звать?

– Миха, – кивнул я.

– Запиши мой контакт в Пульсе, Миха, – он смотрел прищурившись. – От нас заказов по алхимии много будет, это однозначно. Будешь курьерствовать дальше – точно еще увидимся.

* * *

– Мин херц, сказать по правде, это не совсем то, что в списке написано, – Людвиг Аронович натуральным образом мялся у дверей красивого трехэтажного здания по Среднему проспекту Васильевского острова.

Величественное готическое здание церкви, выстроенное на деньги кхазадов-христиан в середине девятнадцатого века, высилось на другой стороне улицы, и я больше смотрел на стрельчатые окна и контрфорсы, чем на извиняющуюся рожу Лейхенберга. Они с Гутцайтом решили меня попользовать, вот что.

– Тут очень, ОЧЕНЬ хороший человек хочет кое-что забыть, понимаешь? Не хочет он от курения избавляться, у него проблема посерьезнее…

– Аронович, это непорядочно, – отрезал я. – Мы же договорились! Что за игра втемную? Знаешь же, как оно меня бесит? Давай, я поехал!

– Миха, ну… Ну, да, ну, виноват я, должен был сразу сказать, но я думал – ты не согласишься! – вдруг он снял с головы свою тюбетейку и выдал. – Химмельхерготт!!! Да давай я из своего кармана доплачу, а?

Тут я сбавил обороты. Не потому, что кхазад хочет доплатить из своего кармана, хоть это и оксюморон чистой воды. И даже не потому, что он заикнулся про деньги, и я обиделся. Нет! Потому что дверь за спиной Лейхенберга скрипнула, отворилась, и там показался тот дедушка в белой фуражке. Перед которым курсанты строем маршировали.

– Так, – я потер лицо ладонями. – Блин.

Я – человек с иррациональным складом ума, хоть некоторые сильно умные судари и сударыни и считают меня ушлым. Но одно другого не исключает! Для меня такие совпадения – или знаки, как угодно – имеют большой вес в смысле принятия решений.

– Людвиг! – сказал ветеран в фуражке, и на суровом лице старика появилась слабая улыбка. – Пришел-таки? И специалиста привел?

– Хуябенд, Николай Николаевич… – Лейхенберг умоляюще посмотрел на меня. – А это…

– Титов моя фамилия, – шагнул вперед я и протянул руку. – Постараюсь вам помочь.

Все оказалось просто и ясно: он стеснялся. Знаете, эта железная порода мужчин: даже если копье в спине будет торчать, к врачу не пойдет, типа – само отвалится и заживет? Вот он такой был. Николай Николаевич мучался бессонницами и паническими атаками, ему снились кошмары – но никто, кроме его самого, и теперь – Людвига Ароновича и меня – об этом не знал. Он лечился спортом – старик был крепкий, в свои семьдесят семь он делал сто приседаний, сто отжиманий и сто подъемов туловища на пресс за одну тренировку. А еще – коньяком, горячей ванной, препаратами магния, витаминами группы бэ и настоем зверобоя. Он и меня-то пригласил только потому, что жена у него на реабилитации была, после перелома шейки бедра, в больничке.

– Через неделю вернется, она в нашем флотском санатории, там ее быстро подлатают, – Николай Николаевич немного суетился. – Надо бы мне за это время в себя прийти. А вы точно…

– Не точно, – сказал я. – Но я попробую. Чего конкретно вы хотите?

– Забыть. Никогда не вспоминать, – он расставлял на кухонном столе своей адмиральской квартиры сервиз: на шесть персон. Потом спохватился и стал убирать лишние чашки. – Я очень сильно не хочу больше вспоминать седьмое ноября одна тысяч девятьсот девяносто второго! И седьмое ноября две тысячи пятого. И седьмое ноября две тысячи двенадцатого. И… Вообще – все седьмые ноября убрать прочь из моей жизни! Кажется – это проклятая дата для меня!

– Так… – я вздохнул, прикидывая, как именно могу исполнить его просьбу. – Ну, да, это может получиться. Семьдесят семь седьмых ноября – долой. В принципе – могу.

– Давайте, я подпишу все, что угодно. Что претензий не имею, даже если у меня мозг через уши потечет, – с горячностью заявил он. – Где бумаги?

Когда он подписывал, я даже не удивился: его фамилия была Рождественский, и он вправду ушел на пенсию в звании адмирала. Я читал про него в контексте морских операций Балканской войны. Тогда он Черноморским флотом руководил -вот это уровень, а?

Признаться честно, мне страшно было лезть к нему в голову. И не зря – стоило ему уснуть под воздействием двух таблеток снотворного, и я шагнул за стальную дверью его разума, точь-в-точь такою, как на подводных лодках в кино. И увидел…

… испуганные глаза молодого еще мичмана, которого за ноги утаскивает в море огромное щупальце с присосками…

… крики из-под металлической обшивки перевернувшегося тральщика, который медленно уходит под воду, а отчаянные звуки голосов становятся все тише и тише…

…носферату в боевой форме на палубе большого десантного корабля, который рубит морских пехотинцев в кровавый фарш, и длинная очередь из автоматической пушки, сметающая в воду и проклятого упыря, и тех из парней, кто еще стоял на ногах…

…поднятые молодым некромантом – красивым парнем с порочным лицом, кажется, из Радзивиллов – утонувшие и убитые пулями и осколками матросы, которые по дну моря идут на штурм береговых укреплений Джурджийской крепости…

Я разорвал все эти вахтенные журналы с проклятыми седьмыми ноября в клочки и выбросил к черту, а потом прошелся по библиотеке и навел минимальный порядок – так, как себе его представлял, стараясь не нарушать систему, выстроенную Рождественским.

С этической точки зрения любое ментальное вмешательство – штука весьма спорная. Я это понимал. Расставишь тут книжечки по ранжиру, а у человека мозги набекрень встанут, и он в сумасшедшего перфекциониста и педанта превратится, например… Но в данном конкретном случае мне на это было плевать. Как в случае с Ароновичем и с Динкой. Все дело ведь в возможном вреде и пользе, которые могут стать последствиями моих действий. И здесь все было предельно ясно: человек хотел покоя.

Конечно, окольными путями он все еще мог вспомнить… Например, если кто-нибудь заговорит с ним о кракене. Или – начнет расспрашивать о порте Джурджу. Я физически не в силах был за полчаса или час перелопатить весь его гигантский архив знаний, впечатлений и ассоциаций, накопленный за долгую и насыщенную событиями жизнь. Но от фиксации на седьмом ноября избавить его мог. Всего-то семьдесят семь толстых тетрадей в кожаных обложках… Да, да, с самого первого года жизни. Тогда его, полугодовалого еще младенца, оставленного на минуту без присмотра молодой нянькой, утащила дворовая псина, ухватив зубами за пеленки. И потом из года в год на эту дату приходились самые скверные события. Тут волей-неволей поверишь в проклятья, хотя страдали в основном те, кто окружал Николая Николаевича, а сам он седьмого ноября хоть и попадал в страшные переделки, но оставался жив и невредим.

Как я понял – приближался ноябрь, и он больше не мог жить с мыслями о грядущей беде. А как предотвратить ее наступление и уберечься от неведомой опасности – не знал. Что ж – помочь в этом я ему не мог, а вот избавить от страха – вполне. Именно поэтому я сорвал со стены и выбросил нафиг большой календарь, в котором эта самая дата – 07.11 – была выделена жирным и много-много раз обведена нервными концентрическими кругами, аж бумага прорвалась.

– О капитан, мой капитан! Рейс трудный завершен… – продекламировал я, отряхнув руки, и вышел за дверь.

И только я открыл глаза, осознавая себя сидящим на диване рядом с Николаем Николаевичем, как сам старый адмирал глубоко вздохнул, очнулся, сел и проговорил:

– … все бури выдержал корабль, увенчан славой он! – а потом недоуменно посмотрел на меня и на Лейхенберга и спросил: – Чего это я? Я Уитмена только в школе в учебнике истории читал, в параграфе про культуру народов Америки, и откуда… Хм! И что, господа – у нас получилось? Вы избавили меня от… От чего вы меня должны были избавить? По ощущениям у меня как будто мешок с мукой с плеч сняли!

– Думаю, получилось, – сказал я. – Рад, что смог помочь, Николай Николаевич.

А сам думал о том, что черта с два еще стану трепаться в чужой голове вслух. Менталистика – страшная сила!

Глава 8

Суета

Сентябрь пролетел – я и не заметил. Признаться честно, мне он невероятно понравился: куча дел, очень много интересной учебы и работы, и вот это новое чувство, которое можно выразить в двух словах – «моя девушка». Мы с Элей уже не стеснялись особенно, старались ходить везде вместе: в столовую – на обед, в библиотеку – к занятиям готовиться, в тренажерку тоже, да и просто – гулять, когда время было. И не надоедало! А почему оно должно надоесть, мы же не смотрели друг на друга, как два дурачка, а дела вместе делали! Конечно, у нас были и свои, раздельные темы – я работал и тренировался, у нее – танцы, репетиции. И это тоже казалось мне правильным: зато есть что рассказывать при встрече!

Ну, и каждый вечер меня мучили две умные головы – Борисович и Аронович, с этим чертовым браслетом. Почти сделали, кстати – осталась тонкая работа по доведению артефакта до ума, и мои огрехи в плане гравировки, тиснения и прочих непонятных мне техник, которыми я пользовался, но понятия о которых не имел. «Сюда делай, сюда не делай» – методика от двух нудных гениев артефакторики приносила свои плоды даже с моими кривыми руками.

Что характерно, никаких особенных проблем во время работы курьером за эти недели я не испытывал. Ну, сцепился один раз с тремя типами из подворотни: двое снага и один человеческий парень захотели снять с меня куртку. Я даже подрался с ними некоторое время. В мотоциклетном шлеме и перчатках с накладками это было даже весело – в морду дать они мне нормально не могут, кулаки я себе отбить тоже почти не могу… Но все равно – их было трое, так что когда они начали меня лупить всерьез (трое отчаянных пацанов в подавляющем большинстве случаев уделают одного, это я авторитетно говорю), я воспользовался телекинезом. Дернув за подошвы ботинок, обрушил хулиганье на землю. Потому что один маг делает трех отчаянных пацанов на раз-два. И десятерых – тоже. В таком мире живем!

А в остальном – было классно. Я возил колдовские свечи (которые для освещения, а не другие), косметические средства, защитные артефакты и зелья и отрабатывал списочек Гутцайта. Со списочком тоже довольно удачно все складывалось: алкоголики, курильщики, игроманы, несчастные влюбленные и прочие клиенты теперь души во мне не чаяли. Еще бы: они реально чувствовали облегчение после моих сеансов «консультирования и наведения порядка в библиотечных фондах», и в ответ на мои предупреждения о том, что эффект может быть временным, провозглашали радостно:

– Так позовем вас еще! – и мне это нравилось, если честно.

Чувствовать себя нужным и полезным – здорово. А хорошо при этом зарабатывать – вообще прекрасно. Теперь я не очень-то подходил под определение «голодранец». Хотя, если вспомнить цены на мансардные квартирки в Ингрии – то все равно подходил, да. Но квартирка – это дело далекого будущего, а сейчас я мог себе позволить купить ботинки или – хорошие наушники, или перекусить по дороге в какой-нибудь приличной кафешке и не бояться, что завтра стану банкротом. Ну, и глупости всякие делать – тоже.

Например, как-то я купил двадцать одну розу, привез Эле – и понял, что это никакая не глупость.

– Ой! – сказала она и зарылась носом в букет, и блестела оттуда, из роз, глазами… – А мне никогда… Никто… Миха!!!

Нет, нет, это не было игрой в одни ворота. Она тоже заботилась: например, бытовая магия из учебника Пепеляевых-Гориновичей ей давалась намного легче, чем мне, и Эльвира с видимым удовольствием могла двумя отточенными движениям рук и звонкой словесной формулой отчистить и выгладить мне рубашку или – вернуть к фабричному состоянию вытертые до лохмотьев края джинсовых штанин. Вообще, если у вас девушка – маг с уклоном в трансмутацию, то никакие проблемы с оторванными пуговицами, забытой расческой или торчащей ниткой из воротника могут не парить в принципе!

– Открою рядом с твоим книжным магазином ателье по ремонту и перешиву одежды, – жмурилась она. – Самоподгон опричный – полная ерунда. Смотри, как должна сидеть рубашка!

И одежда чуть-чуть меняла свои очертания под воздействием ее таланта, и действительно начинала выглядеть так, как будто мне на заказ ее портные-кхазады за бешеные деньги по мерке шили. А еще Эльвира любила угощать меня на перемене чаем из термоса и бутербродами, начинку которых я должен был угадывать – такие правила игры. Очень понимающая девушка у меня, потому как столовая – это, конечно, хорошо, но между завтраком и обедом тоже кушать страшно хочется!

– Индейка, салат-айсберг, соус песто, томаты… – закатив глаза, пытался вычислить я. – Откуда ты все это берешь?

– Дроном привозят к воротам, доставка работает! – как на аборигена диких островов, смотрела на меня Эля. – Мясо, зелень, что хочешь! Холодильник, микроволновка – в общежитии всё есть, можно готовить! Погоди, я еще шарлотку испеку – вот это будет объедение…

В общем, кроме поцелуев и объятий, от появления в моей жизни всего того, что люди называют словом «отношения» образовалась целая куча плюсов, и Ермолова мне нравилась все больше и больше. А еще – она иногда приходила к нам на тренировки по кулачке, когда они происходили на свежем воздухе, и болела за меня. Хотя болеть за кого-то на тренировке в общем-то бессмысленно: это же тренировка, мы учимся у тренера и друг у друга, а не соревнуемся! Да, да, есть спортсмены, которые выпендриваются друг перед другом и, отрабатывая удары, как будто пытаются прикончить спарринг-партнера, или в тренажерке мускулы в зеркало демонстрируют, чтобы показать всем, кто тут главный качок – но они кретины, и потому плевать на них.

– У нас впереди – чемпионат, – сказал Мих-Мих на одной из таких тренировок, прохаживаясь перед строем кулачников. Мы потели, тяжко дышали и смотрели на тренера во все глаза. – Отборочный тур среди магучебных учреждений пройдет в Ингрии, в начале ноября. Русская стенка по классическим правилам, ничего нового. Вы неплохо показали себя в Ревеле, но не нужно обольщаться – там будут ребята и посерьезнее. А еще – строгий допинг– и маг-контроль. И негатор под ареной, ну, это понятно.

– Но подлечат? – не мог не поинтересоваться я.

– После боя – подлечат. Разрешается пользоваться цивильными медикаментами и услугами магов-целителей, а вот артефакты и эликсиры – запрещены.

Мы зашумели, обсуждая перспективы. Конопатый Кирилл спросил:

– А кто будет? В какой мы группе?

– В группе «Северо-Запад». Ревель, Новгород, три команды из Ингрии, одна – из Дмитрозаводска, еще одна из Рюрика-на-Мурмане… И мы, – пересчитал по пальцам тренер. – Семь боев по кругу, два победителя переходят в четвертьфинал общероссийского первенства.

– Мы поедем туда и побьем их всех, – улыбнулся Юревич. – Это к гадалке не ходи.

Он продолжал тренироваться с нами, и в это время носил негатор – что-то вроде металлического ошейника. Без него боевой маг превратил бы нас в груду костей и мяса секунд за сорок, всю команду. Но – одно из нововведений в магической педагогике последних лет семи заключалось именно в тренировке будущих волшебников при «выключенной» магии. «Самонадеянность – самый тяжкий грех чародеев» – не знаю, чья это была фраза, но ее нам тут цитировали постоянно. Отсюда и «цивильные» виды спорта – кила, русская стенка, минтонет… И хтоническая практика, больше похожая на военные сборы, и обширная учебная программа, включающая в себя курс общеобразовательной школы на младших курсах и предметы типа социологии, политологии и философии, основ права и экономической теории – все это были явления одного порядка.

– Титов! Да что с тобой такое? – Мих-Мих остановился напротив меня. – В чем дело? Хук от Кири хорошо прошел, или та брюнеточка на верхнем ряду тебя отвлекает?

Эля услышала слова тренера, помахала с трибуны рукой и показала всем язык. Мих-Мих погрозил ей пальцем.

– А? – я, похоже, опять задумался и выпал из реальности. – Нет! Я думаю про выключенную магию и про то, какие еще преимущества мы могли бы себе обеспечить на чемпионате. То, что мы будем всех бить – это понятно. Это у нас здорово получается…

Пацаны загыгыкали. Действительно: если ты можешь быстро и сильно бить кого-то две, три, пять минут кряду – это серьезная заявка на победу! А мы это делать могли. Мы прокачивали стойкость, физуху и выносливость, пока другие изощрялись в тактических схемах и сложной технике. Так себе план? Ну, какой уж есть!

– И что надумал? – поинтересовался тренер.

– Скажите, а вот… Болельщиков на эти отборочные схватки пускают? – поинтересовался я.

– Пускают, но там в основном ингрийские, конечно, которым из дому поближе ехать… Ты к чему клонишь? – Мих-Мих понять не мог, причем тут болельщики до увеличения шансов на чемпионате.

– Ну, то есть, ходят в основном на домашние матчи, я понял… – выразился я в терминологии Королева. – А как думаете, сильно важен чемпионат для Яна Амосовича?

– О-о-о-о, – закатил глаза тренер. – Мы не занимали никаких мест в цивильном спорте вообще никогда! Магические игры – другой вопрос, но тут…

– Ясно, – ухмыльнулся я. – Я понял. Мы будем делать сектор!

Кроме меня, конечно, никто сути не уловил, но я уже поймал кураж и готов был лбом стенки пробивать – чем и занялся. Как всегда – с идеей помог Королев и его несгораемый шкаф в моей голове!

* * *

– … Верните сектор «бомжам»… Хэй-хэй! Верните сектор… «Бомжам»! – тысяча динамовских рыл глумилась на выезде в Гомеле во всё горло.

Конфликт «гомелей» – зелено-белых фанатов одноименного клуба с администрацией стадиона послужил причиной тому, что самая мощная фирма ультрасов крупнейшего областного центра Беларуси объявила что-то вроде фанатской забастовки. Яркий и красивый, буйный сектор, с флагами, растягами, песнями, барабанами и файерами теперь пустовал, а «бомжи», хоть и пришли на матч, потому как не могут жить без футбола, проводили время среди «кузьмы».

«Бомжи» – потому что первый фанатский движ Гомеля назывался «Green-White Trumps» то есть – «Бело-зеленые бродяги». «Кузьма» же, или «кузьмичи» – сборный образ любителей футбола совсем другого плана, не таких, как безбашенное фанатье. «Кузьмичи» предпочитают пиво, семечки и негативные матерные замечания про игроков и судей, обычно имеют красные лица и объемные мамоны, и дерутся не по велению сердца, а, в основном, по пьянке.

– Верните сектор «бомжам» – хэй, хэй!

Верните сектор «бомжам»!

Мотив этой немудрящей песенки явно походил на «Когда муж пошел за пивОм» от кабаре-дуэта «Академия», и, хотя и содержал в себе изрядную порцию злорадства со стороны приезжих «бело-синих» в сторону хозяев-«гомелей», все-таки являлся выражением фанатской солидарности. Осознав это, среди апатичных «кузьмичей» вдруг начали вставать крепкие парни с короткими стрижками и громкими аплодисментами в адрес своих извечных противников-«динамиков» стали благодарить за поддержку.

«Гомель» тогда проиграл – и, кажется, не в последнюю очередь из-за того, что несколько сотен фанатов из Минска перекричали и задавили морально семь или восемь тысяч гомельских болельщиков. Футболисты хозяев просто шарахались от дикого рева «динамиков», которые старались максимально выдавать шуму в моменты угловых, атак на динамовские ворота и пенальти…

* * *

– Так… Какие электробусы в Ингрию? Какой сектор? Титов, ты о чем вообще? Какая краска для боди-арта? – директор, которого я поймал между занятиями, был слегка шокирован моим напором.

– Нет, электробусы понадобятся во время отборочного чемпионата по русской стенке, – начал объяснять я. – А все остальное – на следующей неделе, когда у нас с тамбовцами товарищеский матч по киле будет. Мы там все прогоним первый раз, чтобы наш сектор классно в Ингрии выглядел. Вы просто добро дайте, а мы все сделаем – растяги, файеры, заряды…

– Какие еще заряды? Осколочно-фугасные? – покосился на меня Полуэктов. – Или электрические?

– Да елки-палки… Ну, болельщиков организуем! Чтобы все красиво! Чтобы на трибунах вместо вялых аплодисментов – феерия во славу Пеллы и нашего колледжа! – я заводился и раздражался, потому что не мог объяснить всю суть происходящего на футбольных матчах в мире Руслана Королева. А потом до меня дошло: – Эгрегор! Мы создадим эгрегор для нашей команды! Ревельцы так делают, чем мы хуже? Но они делают это вообще нечестно, подкупают мелкие команды, чтобы от побед эгрегор раздувался, и у них не трибуны, а балаган – и потому его сила теряется, распыляется в эфире. А мы за счет веры и взаимоподдержки сделаем, то есть – никого не нагибая, и притом – организовано!

– Так! – похоже, Полуэктов наконец начал понимать, о чем я ему толкую. – Эгрегор на трибунах для поддержки команды? Ты об этом?

– Ну да, да! Негатор ведь на поле будет, а не на местах для болельщиков?

– В Ингрии? Верно! – он заметно повеселел. – Интересная мысль, никогда об этом не думал. И чего ты от меня хочешь?

– Разрешения в первую очередь. А еще – громкоговоритель, барабан, белая и синяя ткань, баллончики с краской – можно автомобильной, древки для знамен и другая краска, чтобы кожу не разъела… Не обязательно боди-арт, можно гуашь!

Директор аж в бороду себе вцепился. Он смотрел на меня с большим сомнением.

– … Ну, и вместо физкультуры в пятницу всех на матч по киле с тамбовскими «Волчатами» отправить, – подытожил я. – Во-о-о-от!

– Ну, болеть за наших – это понятно, – кивнул он. – Это мы всегда делали. И пока я не понимаю, в чем принципиальное отличие…

– В подготовке, Ян Амосович! Если вы дадите мне карт-бланш, то увидите разницу. Это как драку выпившей шпаны со сшибкой «Русской стенки» сравнивать!

– Ладно! – махнул рукой Полуэктов. – Давай, попробуем на матче по киле. Готовь смету, сколько, чего, по какой цене, приноси на подпись и начинай работу. Если получится – сделаем тебя председателем Клуба спортивных болельщиков.

– … э-э-э-э, – я слегка обалдел.

– Что, название не нравится? Ну, сам придумай, как будет новое студенческое общественное объединение называться.

– Смета… – выдавил я. – А как? Я же…

– А ты что думал, Михаил Федорович? Тебе что, на хтонической практике не рассказали, как инициатива поступает с инициатором? – он явно смеялся надо мной.

– Рассказывали, – мне оставалось только пялиться на свои кроссовки. – А если все получится – автобусы в Ингрию проплатите?

– Проплатите, – уже серьезно кивнул он. – Если нам удастся громко заявить о себе…

– Заявим! – уверенно кивнул я.

Но сам такой уверенности не испытывал. И если со сметой мне могли помочь Эля и Авигдор, то вот как уговорить одного остроухого музыкального мага переквалифицироваться в барабанщика – вот на этот вопрос у меня ответа на было.

* * *

Признаться честно, я надеялся на полсотни. Пятьдесят человек на секторе, флаги, барабан, заряды, дикие танцы… Отлично провести время, оторваться, заразить всей этой лихостью еще человек двести – и от этого уже плясать, готовить сектор к чемпионату по кулачке. А получилось гораздо, гораздо больше! Но не так и по-другому.

Не знаю, почему, но в какую группу я бы ни приходил на перемене – меня слушали. Может быть, потому, что многие играли в килу – среди парней это был самый популярный вид спорта? Может быть, из-за многочисленных знакомых и приятелей, которыми я обзавелся, занимаясь всей той тысячей дел, которые для меня были обычной жизнью? Понятия не имею.

Ребята с практики, ребята из общаги, из спортзала, из библиотеки и фиг знает откуда еще – именно они были теми, кто говорил:

– Подождите, подождите, пусть скажет! Это ж Миха!

И я в десятый раз начинал рассказывать про матч с тамбовской командой и вообще – про то, что пора бы заявить о себе, показать всем, какие сплоченные и лихие парни и девчата учатся в Пелле, показать, что нам пофиг на их ожидания – мы двигаем свою тему! В конце концов – у нас тут аристократы-отщепенцы и дети сервитутов и земщины собрались, кто у нас есть, кроме нас самих? Нас не станут считать ровней клановые, мы давно не свои для цивильных, мы не военные и не академики – мы экспериментальный колледж прикладной магии! Почему мы должны стесняться валять дурака во время матчей и сшибок? Пошумим, ять!

Я все еще считал, что материться не круто, но последняя фразочка почему-то цепляла. Кажется – снова дело в остаточной памяти Короля… В общем, если девчонки кривили мордашки и морщили носики, в стиле «что за глупости вы придумали, какие флаги, какой барабан?», то парни в целом были согласны поучаствовать. Но снова – не так и по-другому:

– Ты вот что, Миха, – выразил общее мнение Адашев. – Мы придем на матч по киле, это понятно. И поддержать своих – тоже поддержим. Но вот это всё – шить флаги, рисовать что-то, речевки учить – это мимо. На месте сориентируешь нас. Как будет – так будет.

У меня чуть руки не опустились. Что это за такое участие, на полшишечки? Чтоб «да» – так нет, но и чтоб «нет» – так да? И как теперь быть? Плюнуть? Начинать с «три притопа, два прихлопа?» А Полуэктов уже и материалом нас снабдил: ткань, трубки полипропиленовые вместо древок и прочее, и прочее…

После целого учебного дня бесконечных переговоров, которые привели к очень странному результату, я просто сел на крыльцо нашего корпуса и вцепился себе руками в волосы. Может, я затеял реальную фигню? Может, это полная чушь и никому не надо? И как вообще мне теперь быть – в одиночку отшить сотню флагов? Ка-а-ак?

– Мы волшебники, Миха, – сказала Эльвира, придерживая юбочку и присаживаясь на ступеньку рядом. – Все сделаем! Я сделаю. Поделишься маной?