Текст книги "Белая (СИ)"

Автор книги: Ева Сад

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 27

Я хватала ртом воздух и пыталась хоть что-то разглядеть в кромешной тьме. Но даже когда предметы вокруг обрели нечеткие очертания, никого в комнате я не обнаружила. Не то чтобы меня это огорчило, но ведь кто-то должен был там находиться. Голос я слышала точно. И точно знала, кому он принадлежал.

Моему отцу.

Вспомнилось, как Макс рассказывал о голосе своего отца, которым его выманила Бэлла. Может, снова ее штучки?

Я достала из-под подушки телефон, который накануне решила использовать вместо ночника, обошла всю комнатку и убедилась, что никого там нет. Заодно увидела, что часы показывают три часа ночи. Или утра? Я не знала, как правильно. В любом случае о сне больше не могло быть и речи.

Гадая, приснился ли мне отцовский голос или кто-то специально решил меня напугать, я отправилась в комнату с телевизором. Включила свет, собрала оставшуюся с вечера посуду и сгрузила ее в не слишком чистую раковину.

Меня манил телевизор. Казалось, что если в доме будут раздаваться звуки из каких-нибудь фильмов, это развеет давящую на психику тишину.

Я помнила, что телевизионные каналы в Агарте не показывали, но на всякий случай проверила это лично. Пощелкала пультом, полюбовалась на рябь, и решила поискать диски от проигрывателя. Самым логичным местом для поиска мне показался комод, обещающий возможность интересных находок хотя бы в одном из своих четырех ящиков.

Три верхних ящика открылись легко. В самом верхнем я действительно нашла с десяток старых дисков. Все они были с мультфильмами. Я покрутила в руках диск с выпусками «Ну, погоди!» и попыталась представить ребенка, который когда-то давно наблюдал за экранными перепалками волка и зайца. Вероятно, это была девочка, потом она подросла и стала читать романы про любовь. А потом, может быть, влюбилась, уверенная, что встретила того самого…

Вздохнув, я отложила диски и вернулась к исследованию комода. Еще два ящика открылись с трудом, и в них обнаружились застиранные носовые платки, носки без пары и тряпочки неизвестного назначения. Зато нижний ящик, недовольно скрипнув, чуть ли не выскочил на меня, но разочаровал абсолютной пустотой. Я стала его закрывать, но что-то внутри заклинило, и ящик выехал наружу, раздражая нарушением симметрии. Поднажав, я вдавила ящик на место, но он упрямо вернулся обратно, легонько стукнув меня по ладони.

Что-то мешало нижнему ящику встать на место.

Я просунула руку вглубь и ощупала стену. Пальцы скользнули вниз и наткнулись на что-то, похожее на бумагу.

Тактильные ощущения меня не обманули – моей находкой оказалась тетрадь. Обычная тонкая ученическая тетрадь зеленого цвета. Такие выпускали и десять лет назад, и двадцать, и, наверное, даже пятьдесят…

Тетрадь не была подписана, но я подумала, что она принадлежала тому же ребенку, который смотрел мультики на дисках. С детства мне вдолбили, что совать нос в чужие записи – неприлично. Но ситуация все же была исключительной, да и вряд ли хозяин тетради узнал бы, что кто-то интересовался его (или, скорее, ее) записями.

Я открыла тетрадь, ожидая увидеть задачки по математике или упражнения по русскому. Но сразу поняла, что передо мной личные записи.

И это все равно меня не остановило.

Тетрадь была заполнена аккуратным, разборчивым почерком, владелица дневника педантично проставляла даты к каждой записи. Что это была именно владелица, я поняла, бегло пробежав глазами несколько строчек. «Сегодня я прогуляла школу...», – писала девочка в самом начале.

Я села по-турецки у комода и погрузилась в чтение. Тетрадь была не старой – первую запись девочка оставила два года назад. Тоже в мае.

На первых трех страницах девушка описывала, как она ходит в школу, как ей это надоело, и как она мечтает поскорее уехать из Агарта. Между делом я выяснила, что хозяйку дневника звали Милой – на одной из страниц девушка упоминала, как ей нравится, когда ее называют именно так, а не полным именем Людмила.

Ощутив некую общность с девчушкой – я ведь тоже не любила свое полное имя – я перелистнула страницу, хотя ничего интересного там найти уже не ожидала. Все про школу, да про учителей и подружек.

И тут на глаза мне попалась дата, обведенная красной ручкой. На полях Мила поставила три восклицательных знака и изобразила столько же сердечек. Я провела рукой по рельефным от сильного нажима на ручку сердцам и улыбнулась. Первая любовь – это прекрасно, подумала я.

И очень скоро переменила свое мнение.

Из дневника Милы.

15 мая. Это он!

Сегодня прогуляли физкультуру и пошли с Анютой к реке. Она такая скучная! В смысле Анюта, а не река. Все время говорит про Ваньку, какой он симпатичный, и как она мечтает выйти за него замуж. Вот дичь. Какое замужество сразу после школы? Глупая Анька. Но все остальные в классе еще хуже, так что ладно. Она хотя бы учится хорошо.

В общем, о главном. Валялись мы у реки, прямо на траве. Хорошо, что май в этом году теплый. Анюта сигареты достала и мне предложила. Но я отказалась. Жевала шоколадку.

И когда мы уже хотели уйти, появился он. Нет, ОН!

Заговорил с нами и смотрел при этом только на меня. Так приятно. Хотя Аня злилась. Тоже хотела внимания. Конечно, ее Ванька просто отстой на фоне Максима. Макса.

Я вздрогнула и стала читать быстрее. Мне очень хотелось ошибиться, но уже было понятно, про какого Макса пишет Мила.

Раньше я видела Макса в Агарте. Но не думала, что он обратит на меня внимание! Макс такой! Как актер из кино! У меня дух перехватило, когда он сказал, что я самая красивая девушка, которую он видел в своей жизни.

По-моему, Анька чуть не лопнула от злости.

Дальше Мила пространно восторгалась Максом. Читать это было неприятно, и я пролистала несколько страниц. К середине тетради тон записей изменился – предложения местами обрывались, будто Мила решала их не дописывать, и даже почерк девушки стал хуже.

Вот в эти обрывистые строчки я и стала вчитываться, напрягая зрение при свете, который давала дешевая лампочка.

На часах было четыре часа утра.

Макс изменился. Я была уверена… Что я не такая… Он сам говорил, что другие и в подметки мне не годятся. Что я особенная. А теперь. На звонки не отвечает. На сообщения тоже.

Так стыдно. Пошла ждать его возле дома. А он так меня отчитал. Как маленькую. Сказал, нечего бегать за ним, а надо понять, что он плохой человек. Что это он меня недостоин. И я должна его разлюбить. ЕГО! Макса! Он не знает, что это невозможно. Я люблю его на всю жизнь!

Мне казалось, что ничего хуже в Милином дневнике я уже не прочту. Все было очевидно – Максим заморочил голову девчонке лет на десять себя моложе. И самое отвратительное – пел ей все то же самое, что и мне – какая она особенная, совсем не похожа на других.

И ладно юная Мила, ей простительна подобная наивность. Но я? Взрослая тридцатилетняя женщина повелась на слащавую чепуху про любовь.

Отложив тетрадь, я прошлась по дому. Старалась дышать глубоко, успокоиться, и придумать какой-то выход. Странное дело – когда Макса не было рядом, мои чувства к нему будто усыхали, уменьшались, рискуя совсем исчезнуть.

И снова я вспомнила отца. Только теперь воспоминания были теплыми.

Вот он хвалит меня, семилетнюю, потому что я не испугалась и сама покатилась на двухколесном велосипеде, когда он меня отпустил. А вот – одобрительно хлопает меня по плечу, потому что в мои восемь лет отец взял меня покататься на лодке, да и выбросил посреди озера. Чтобы плавать научилась. Плавать я научилась и ни разу не пикнула. Только не потому, что я была такая бесстрашная. На самом деле мне хотелось вопить от ужаса, когда самый близкий человек бросил меня в холодную враждебную воду.

Но еще страшнее было расстроить этого близкого человека.

Отец разбился на машине, когда преследовал правонарушителя. Наверное, тоже хотел добиться от него покорности.

Мне тогда было двадцать лет, и я сама себе казалась ужасным человеком. На отцовских похоронах я прижимала платок к сухим глазам и время от времени ловила на себе внимательный мамин взгляд. Я знала, что она одна – из всей толпы собравшихся проводить отца в последний путь – знала, что любящая дочь не слишком сильно скорбит по отцу.

Мы с мамой никогда не говорили об этом, но всегда знали эту правду.

Когда отца не стало, мне казалось, что теперь начнется совсем другая жизнь. В своих мечтах я представляла себя смелой, дерзкой, способной на безрассудные поступки.

В действительности я оставалась той же неуверенной девчонкой, что и была. Только стала ожидать одобрения не от отца, а от всех вокруг.

… Я смотрела в окно, тьма за которым медленно таяла. Небо окрасилось в светло-серый цвет, и в предрассветной темноте проступили очертания соседнего участка. Во дворе было пусто – ни взрослые люди, ни дети не ступали по зарастающим бурьяном тропинкам.

Все казалось бы совсем обычным, но в самой атмосфере словно висело звенящее напряжение. Я наблюдала за соседским домом и ожидала, что в любую секунду оттуда выскользнут молчаливые дети и начнут играть в свои бесшумные игры.

Задернув тонкие шторки на окне, словно отгородившись от неизбежного рассвета, я вернулась к тетради.

Часы показывали пять утра.

Жара стоит такая, что от нее мне еще хуже. Еще больше страданий. Хотя уже август.

Вчера случайно встретила Макса в магазине, и он так любезничал с продавщицей, что мне захотелось придушить их обоих. А он даже не посмотрел в мою сторону.

Это была вчера. Сейчас я думаю, что лучше бы сегодня никогда не наступало.

Я ничего не купила и убежала из магазина. Мне уже не нужен был Макс. Никто не был нужен. Я вспомнила про одну девчонку, которая лет десять назад типа утопилась в Катуни. Никто ее тела так и не нашел. Наши все болтают, что призрак утопленницы до сих пор ходит по Агарту. И что из-за нее люди в Агарте такие странные – дети молча по дворам сидят и на улицу не ходят. А взрослые днем на улице не появляются, только ночью тоже беззвучно тусят на своих участках.

Никогда раньше об этом не задумывалась. Считала, что у всех так. Я тоже днем, если не в школе, чувствую себя ужасно сонливой и просто торчу у дома. Знаю, что мама с папой дома спят и что входить нельзя, пока они не проснутся.

А просыпаются они только вечером.

Папа иногда уезжает на работу. А мама сидит во дворе и смотрит в одну точку. Если успеть с ней заговорить, то она улыбается и по голове гладит. Еду готовит. С уроками помогает. Поэтому я всегда стараюсь с мамой поболтать, как только она проснется.

Но все равно, как все дела переделает, мама садится на садовую скамеечку и сидит.

Я отвлеклась. Возможно, наш агартовский уклад покажется кому-то ненормальным, но это неважно. Вчера я решила утопиться, как та самая девчонка, Бэлла. Глядишь, тоже стала бы призраком, и было бы не так тоскливо. А Макс пожалел бы, что так ко мне относился. Это главное.

Пока я шла к реке, специально смотрела, чтоб меня никто не видел. Никто и не увидел, естественно – взрослые или работали, или спали. Дети торчали во дворах, но я им была неинтересна. Только дядя Вася стоял на своем участке и рассматривал высокую траву, которая растет у него везде. Скоро в дом уже эта трава проберется. Я и раньше замечала, что дядь Вася днями не спит. Может, потому что он бывший полицейский. Или оттого, что много пьет.

Вчера он тоже был пьян и не заметил, как я прошмыгнула мимо него.

Возле реки я сняла майку с шортами и аккуратно сложила их на берегу. Попробовала воду ногой и отпрыгнула. Вода была ужасно холодной, несмотря на жару. Я представила, как я тону в горной реке, и как ледяная вода жжет мои легкие, доставляя еще больше страданий.

Стало так жалко себя, что я почти передумала.

– Впервые вижу такую трусиху, – презрительно сказал голос рядом со мной.

Я посмотрела направо и увидела девчонку в белом платье. Подумала о том, что вот она, та самая Бэлла, про которую наши шепчутся.

Наверное, на меня подействовала пусть призрачная, но близость смерти. Потому что я даже не испугалась.

Но девчонка в белом определенно ожидала другой реакции.

Уж лучше бы я напугалась и убежала.

Глава 28

Сквозь тонкие шторки пробивались первые солнечные лучи. Во дворе что-то скрипнуло, или мне показалось. Выглядывать в окно и выяснять, что там скрипит, я не стала. Вместо этого пошла к входной двери и заперла ее на крючок. Размяла затекшие ноги и устроилась с тетрадкой за столом. До конца Милиного дневника осталось три странички.

Часы показывали половину шестого утра.

– Что, даже не боишься?

Бэлла выглядела разочарованной.

– Нет. Я же помирать собралась. Глупо бояться.

– Тогда посмотри на меня внимательнее.

Я присмотрелась к Бэлле и почувствовала, как мои внутренности завязались узлом. Попыталась успокоиться, но в боку закололо и стало тяжело дышать. На меня накатывала паника. Я увидела то, во что раньше не особо верила.

Светлая кожа Бэллы была покрыта темными уродливыми пятнами. Мне вспомнилось, как я была совсем маленькой и вбежала днем в дом, хотя родители строго-настрого это запрещали. Но мне стало очень скучно, и я ослушалась. Подкравшись к маме и папе, которые лежали на кровати, я увидела на их лицах точное такие же черные пятна. Заорала и побежала во двор вперед собственного визга. И никто из родителей даже не проснулся.

Но в случае с Бэллой пятнами дело не ограничилось. Ее белое платье, которое поначалу казалось мне красивым, на глазах превратилось в уродливую тряпку. Тряпку из непонятной грубой ткани, со следами грязи, как будто эту жалкую одежку никогда не стирали.

Я завопила, совсем себя не контролируя, и побежала прочь от реки. Не оборачивалась, потому что думала, что эта тварь может гнаться за мной.

Но она меня не тронула. Только крикнула вслед:

– Это нечестно! А ты знаешь, почему я умерла?

Я не остановилась и ничего не ответила, но шаг замедлила.

– Это Макс меня утопил. Так и знай. И ты могла бы спокойно умереть. Знаешь, тонуть не так уж страшно. Это быстро. А теперь тебя ожидает другая, куда более мучительная смерть.

Я заткнула уши и помчалась прочь.

Дневник закончился, и я встала, опрокинув стул. Но порядок в этом доме, хранившем какие-то чудовищные секреты, меня больше не заботил.

Пока я читала дневник, меня раздирали противоречивые желания. Хотелось то спросить у Макса, что же произошло с хозяйкой дневника, то, наоборот, не спрашивать и выпытать правду у кого-то другого. У Василия, например. Или у Марии, матери Бэллы.

Прочитав последние страницы Милиного дневника, я решила не делать ни того, ни другого. Выкинув все лишнее из неразобранных сумок, я разложила по карманам только самое необходимое: наличные, банковские карты, упаковку бумажных салфеток.

Бесполезный здесь телефон я положила в самый глубокий карман куртки и застегнула его на замок. Предварительно убедившись, что заряжен телефон почти на сто процентов.

Я удивлялась сама себе и тому, как спокойно и четко я действую. Мои вещи – в основном, одежда – остались валяться на полу, и я даже не подумала их собрать. Да, устроенный мной бардак без слов сообщит о побеге. Ну и пусть.

Догадываясь, что нужно спешить, я вышла из дома. С некоторым злорадством вспомнила об оставленной в раковине грязной посуде – вот да, я не хозяюшка и больше не стесняюсь этого – и быстро зашагала к окраине Агарта, ориентируясь на яркую крышу дома Бэллы.

Я планировала как можно скорее покинуть село и добраться до «Белых ночей». Может, Михаил меня подвезет или я хотя бы попрошусь подождать на базе, пока не приедет такси. А потом – в Москву, скорее в Москву.

Небо на востоке уже окрасилось нежно-розовым цветом, и я шла все быстрее, понимая, что Максим может хватиться меня совсем скоро. Тихо шелестела трава под ленивыми порывами ветра, в прохладном воздухе разливался густо-сладкий и почему-то тревожащий душу запах сирени.

Этот запах словно пытался мне про что-то напомнить. Про что-то очень важное. И как я ни старалась отогнать эти мысли, они продолжали назойливо крутиться в моей голове. Как будто требовали, чтобы я их додумала.

Сосредоточившись на ярко-оранжевой крыше дома Бэллы, я совсем не смотрела по сторонам. Споткнулась о выбоину, отчитала саму себя за невнимательность. И вдруг вспомнила.

Весна. Москва. Сирень. И Саша. Тогда еще не жених.

Это Саша, смущаясь, вручил мне букетик сирени на нашем первом свидании. Его красивое лицо так забавно разрумянилось, что я рассмеялась от умиления. Саша совсем расстроился, решив, что он выглядит и ведет себя глупо, но я сумела его убедить, что мне все очень нравится. Мы тогда пошли в кино и сбежали с середины сеанса, потому что оба почувствовали одно и то же – нам нужно побыть вдвоем.

Саша держал меня за руку – робко, совсем не как хозяин положения – и это мне тогда тоже очень понравилось. Я невольно сравнивала вежливого парня со своим бестактным отцом, уверенным, что весь мир крутится вокруг него, а другие люди – вроде компьютерных персонажей, и должны вести себя так, как решил отец.

Рассветные лучи согрели мое лицо. В глазах совсем некстати защипало, и я по старой привычке прикусила нижнюю губу, чтобы удержать слезы внутри.

Как же я могла забыть, почему я выбрала Сашу?

Он не давил, не заставлял поступаться своими желаниями, не делал выбор за меня. То есть вел себя не как мой отец. И не как Макс.

От вмиг накрывшей меня злости я пошла еще быстрее, почти побежала. Злилась я на себя, потому что поняла, как глупо – и, что еще хуже – предсказуемо себя вела. Я так и представила своего московского психолога, который поставил бы мне диагноз за пять секунд. Он бы сказал, что я так стремительно воспылала любовью к Максиму, потому что он, как и отец, решал все за меня. И что я подсознательно захотела отработать детские травмы, или как там обычно говорят в таких случаях…

… До окраины Агарта остались считанные шаги, и я уже предвкушала, как пойду по тропинке, укрытая ласковой майской сенью деревьев. Потом – мост с интернетом. Я решила, что обязательно черкну маме хотя бы несколько строк. И Саше.

Задумавшись, я не смотрела по сторонам, и слишком поздно заметила крепкую фигуру, подпирающую забор. Фигура залихватски свистнула, отлепилась от ограды и шагнула ко мне.

– Бежать надумала?

– Мария! Вы меня напугали.

Я улыбнулась, чувствуя, как подрагивают губы. Уж кого мне не хотелось лишний раз встречать – так это мать Бэллы. Впрочем, мне тут никого не хотелось встречать, коль уж на то пошло.

– Это ты правильно решила, – сказала Мария, не дождавшись от меня ответа. Но и так было понятно, что я не прогуляться вышла ни свет ни заря. – Только ничего не выйдет.

– Почему это? Я быстренько такси вызову и уеду. Далеко. Никто же за мной не поедет, правильно?

На самом деле я была уверена, что Макс бросится по моим следам. Его намерения были понятны, во всяком случае, в общих чертах – мужчина из моих грез надеялся, что я и есть та самая любовь на всю жизнь. Но проблема заключалась в том, что за истинную, самую настоящую и вечную любовь он принимал и всех тех женщин, которые были до меня. Ну или почти всех.

Но я думала, что вряд ли Максим станет меня преследовать до самой Москвы. Главное – добраться до Барнаула, сесть в самолет и… И забыть все как призрачный, приснившийся под утро, страшный сон.

Пусть даже этот сон местами был прекрасен и обещал мне скорое счастье.

– Макс не станет тебя догонять, – легко согласилась Мария. – Зачем? Ты все равно останешься.

– Какая-то ерунда, – пробормотала я себе под нос, в глубине души надеясь, что Мария не обладает слишком острым слухом. – Я свободный человек. Захочу и уеду.

– Ты ж сама поклялась, что останешься. И слова за мерзавцем повторила. Скажи, ты всегда такая доверчивая?

Нет, все-таки у Марии со слухом определенно проблем не было.

– Да ладно! Какая-то глупая клятва не даст мне уехать? Вы, Мария, верите в эту ерунду? И считаете, что это Я – доверчивая?

Теперь я почти кричала, не узнавая саму себя. Мне вдруг ужасно захотелось доказать глупой деревенской женщине, что я-то – в порядке. Это они тут все – с большим-большим приветом.

– Вот я только выберусь, и в опеку сообщу, что тут происходит. Пусть отсюда всех детей заберут – пригрозила я.

И ужаснулась сама себе. Да почему же я не могу остановиться и просто уйти?

Мария смотрела не зло, но очень печально.

– Ты иди, – обронила она. – А я тебя здесь подожду. Есть серьезный разговор.

– Разговор не состоится, – сообщила я и пошла вперед с преувеличенно прямой спиной.

Каждое мгновение я помнила, что мать Бэллы за мной наблюдает. Возможно, выискивая во мне недостатки и сравнивая меня со своей дочерью.

Я приблизилась к месту, где давала ту самую странную клятву. Хотя я только что насмехалась над суеверной Марией, меня не оставляло ощущение, что вот сейчас произойдет что-то, что помешает мне сбежать из Агарта. Передо мной вырастет невидимая стена, или разверзнется земля, или произойдет что-то еще не менее дикое.

И ничего похожего не случилось.

Я легко прошла то самое клятвенное место. Только ощутила острый укол непонятной тоски – как будто покидала что-то – или кого-то – очень дорогое и любимое. Такую меланхолию раньше я испытывала, только когда вспоминала о маме и о доме, в котором выросла.

Когда я ступила на лесную тропинку, чувство острой тоски усилилось, а перед глазами встало лицо Макса. Совсем не хищное и очень грустное.

Никто меня не удерживал, а впереди не вырастали невидимые стены. Но я все равно еле волокла ноги и забыла думать о том, что кто-то может за мной наблюдать. Макс не выходил у меня из головы, и ностальгия в какой-то момент трансформировалась в чувство вины.

Пусть у меня не было детей, но это не мешало мне ощущать себя плохой матерью, бросившей своего ребенка.

– Максим – не мой ребенок, – сказала я вслух, ожидая, что звук собственного голоса меня подбодрит.

Но и это не помогло.

Вокруг не происходило ничего опасного или хотя бы настораживающего. Нежаркое утреннее солнце освещало мой путь, где-то щебетали птицы, радуясь новому дню. Все было как будто бы хорошо.

И я изо всех сил убеждала себя, что совсем скоро все закончится.

Когда я вышла к мосту через Катунь, силы совсем меня оставили. Каждый шаг давался с таким трудом, как будто я шагала в чугунных башмаках.

Я вдохнула поглубже и ступила на мост.

И тут меня накрыл такой животный ужас, какого я никогда не испытывала прежде. И хотя никаких видимых причин для паники не было, от этого становилось только страшнее. Мне хотелось одного – броситься назад, в деревню, к людям. Пусть даже к противной Марии.

Задыхаясь от духоты (какая духота, когда на улице прохладное утро?), я пошла к середине моста. Потом, твердила я себе. Только отправлю одно сообщение. И вернусь в Агарт.

Таким нехитрым способом я уговорила сама себя. Встав ровно посередине раскачивающегося моста, дрожащими руками достала телефон и открыла мессенджер.

Я должна была отправить одно сообщение. Только одно.