Текст книги "Расписание моей судьбы (СИ)"

Автор книги: Этта Гут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 46

– Я же велел вам сидеть и никуда не высовываться, – часом спустя бушевал спасенный, но все еще толком не пришедший в себя Маклахлан. – Велел же!

Ноэль молчала, тоже пребывая под впечатлением от того, что довелось испытать.

– Зато мы добились результата! – не сдавалась Летиция. – И пусть кто-нибудь теперь посмеет сказать, что Киран хоть в чем-то виновен!

– Сначала следует убедиться, что мои предположения верны и Ронув-л’Убо не наврал! И смею напомнить: для этого придется перекопать половину его сада. А прежде получить на это официальное разрешение у властей!

Ноэль зажала уши. Слушать препирательства этих двоих, которые, кажется, получали от них какое-то свое, особенное удовольствие, сейчас было совершенно невозможно. Просто потому, что мысли были совсем о другом. Ноэль всю жизнь ненавидела своего отца. За его пьянство, за дурной нрав, за то, что он слишком строго, слишком жестко относился к дочери. Даже просто за то, что он выгорел! У остальных-то мальчишек и девчонок, а потом и подростков – учеников уже не начальной школы, но студиозусов, с которыми Ноэль неизменно сталкивалась во время занятий в Академии, отцы были настоящими, действующими, а не бывшими магиками! И только Роберт Шанталь-л’Ати мог похвастать разве что быстро забытым в обществе статусом героя, пожертвовавшего собой, спасая других. Да Ноэль его ненавидела! Ненавидела, с детской глупостью, а после с юношеским максимализмом замечая в поступках отца лишь плохое, но не желая видеть хорошее (например, как яростно тот отстаивал дочь перед лицом чиновников из Департамента магического контроля, когда вскрылись особенности дара Ноэль, а главное, его мощь). И вот теперь…

Правду говорят, что все познается в сравнении! Да, Роберт Шанталь-л’Ати мог бы больше любить своего ребенка, а Хьюго Ронув-л'Убо оказался куда более щедрым на чувства. Но избави бог от той извращенной любви, которой тот пылал к Иветте! Инцест! Развратные действия взрослого по отношению к ребенку всегда ужасны, но когда речь идет об отце и дочери – это и вовсе черное, запредельное зло! Неудивительно, что Киран, его нормальность, его мягкая, добрая сила, его надежность в какой-то момент показались Иветте спасением. Неудивительно, что она готова была на все, чтобы отстоять право любить и быть им любимой! Даже на то, чтобы пожертвовать самым ценным для любого магика – своим даром! Лишь бы избавиться от отца, лишь бы уйти из его дома, из-под его контроля и из его спальни, происходящее в которой Хьюго Ронув-л'Убо упорно называл «родительской любовью»…

– Ненавижу тебя! – почти прошипела Ноэль, когда поняла, о чем тот толкует, кажется, ничуть не удивившись появлению давно погибшей дочери.

Сказала и тут же получила хлесткую пощечину.

– Не смей так разговаривать с отцом! Скверная девчонка! Придется тебя наказать. Чтобы знала, чтобы помнила, как надо выражать свое почтение. Что делать, чтобы быть послушной.

Слово ударило куда сильнее, чем рука, напомнив Аарона и все, связанное с ним.

– Я больше тебе не подвластна! И теперь мы вместе! – Ноэль обняла по-прежнему стоявшего посреди комнаты Маклахлана, попутно пытаясь понять, прощупать магически, что именно произошло с ним и как избавиться от этой дряни.

– Он мертв, мертв, наконец-то мертв! – взвыл Ронув-л’Убо. – Я сделал все, чтобы добиться этого. Все! Все эти девки… Все эти крикливые, капризные девки, так похожие на тебя, девочка моя…

– Ты убил их! – не сдержав эмоций, выкрикнула Ноэль и лишь стиснула зубы, когда безумец в ответ заулыбался, отрицательно качая указательным пальцем у себя перед лицом:

– Не-ет! Их убил этот твой Киран! Каждую из них! Одну за другой! А остальное травой поросло, забыто! Травой! Травой…

И тут Ронув-л’Убо вдруг забормотал себе под нос имена. Он хихикал, повторял их, загибая пальцы, и вновь хихикал. И это было так дико и так страшно, что с трудом удавалось сдерживать себя от позорного бегства.

– Ты убил их! – в отчаянии повторила Ноэль. – Ты, а не он!

– Он, он! Всех! Первой Луизу, второй Полетту, третьей Мишель, четвертой…

Ронув-л’Убо опять бормотал, перечисляя имена погибших девушек и уверяя, что все это поросло травой. Бормотал и вновь загибал узловатые пальцы с ухоженными ногтями. Бормотал, улыбаясь и будто бы даже причмокивая. Это было ужасно, но на признание никак не тянуло. Никак! Вот если бы чертовы газетчики, воспользовавшись утечкой информации из ведомства Шоэна Маклахлана, не обнародовали на весь мир имена жертв, они в устах Ронува-л'Убо стали бы стопроцентным, неоспоримым, каменно прочным доказательством его вины. Но это было сделано, и теперь любой адвокат докажет, что его подзащитный просто следил за публикациями в прессе. Любой! Хоть первый в лиге, хоть самый никудышный, последний.

Стоп! Первый… И последний – двенадцатый… Ноэль даже встряхнула головой, пытаясь поставить на место мозги. А ведь точно – двенадцать! Этот чертов психопат всякий раз называл именно двенадцать имен, но в газетах ведь совершенно точно писали, что жертвами Носкфордского душителя стали одиннадцать девушек! Одиннадцать, а не двенадцать!

Имена жертв, в отличие от Ронува-л'Убо, Ноэль не помнила. Вот Маклахлан наверняка сумел бы назвать их без запинки, а главное, вычленить из общего списка то, что не принадлежало известной полиции жертве Ноксфордского душителя. Но он был выведен из игры, и пока что Ноэль не придумала, как избавить его от последствий магической атаки, причем так, чтобы не навредить. Как быть? Что делать? Надеяться на установленную в доме фиксирующую аппаратуру? Да, потом, когда в полиции прослушают магико-магнитные записи, все прояснится, но это же потом! Не сейчас, когда можно было бы попробовать дожать Ронува-л'Убо, заставить его раскрыться, признаться хоть в чем-то, что после получится использовать в качестве доказательства вины!

И тут… Ноэль сначала даже не поверила сама себе, но потом сомнения отпали: скованный магией полицейский шевельнулся! Точнее, сдвинулся, слабо оттопыриваясь, палец на его правой руке. Один… Один? Или… Или первая?! Первая убитая?! Первое упомянутое Ронувом-л’Убо имя?! Ноэль взглянула Маклахлану в лицо: тот был в сознании, а значит, явно все слышал и все понимал. Да и во взгляде его яростно сплелись приказ и мольба. Прислушаться к ним, поверить собственной отчаянной догадке? А, собственно, почему нет? Терять-то все равно было нечего!

– Но Луизу, Луизу ведь точно убил не Киран, – в отчаянии цепляясь за свое предположение, прошелестела Ноэль и сделала шаг к Ронуву-л’Убо.

Отвращение подкатывало к горлу, но казалось, что, если проявить что-то хотя бы похожее на близость, это может помочь. Да и Маклахлан, скрытый под личиной Кирана Диггори теперь смотрел так, будто восторженно твердил: «Да, да, да, да!»

– Зачем ты убил Луизу? Скажи мне, папа?

– Папа… Как долго я добивался от тебя, чтобы ты называла меня именно так, Иви! Как же долго! А эта девица, эта Луиза… Неужели ревнуешь?

– Почему она? Она была так сильно похожа на меня?

– Все-таки ревнуешь. Не надо, девочка моя. Для меня ты всегда одна – неподражаемая, единственная, незаменимая, сколько бы я ни пытал… пытался… Я имею в виду – пытался заменить… Нет! Как глупо! И как же хорошо, что травой поросло, быльем. Уж и не вспомнить. Уж и не найти. Да и потом с чего ты вообще взяла, что я ее?..

– Тогда где она? Где Луиза, папа?

Ноэль давила, даже позволила прикасаться к себе, хоть это было уж совсем трудно переносимо, и все равно так ничего путного добиться не смогла. Каким бы безумным ни был Ронув-л'Убо, себя он так ни разу и не оговорил. Были иносказания, были намеки, которые вполне можно было трактовать и так, и этак, но ни разу он не взял на себя вину за совершенные убийства, не сформулировал свое признание четко и бесспорно. Ноэль под конец пошла даже на то, чтобы дополнить образ Иветты Ронув-л'Убо, которым все еще прикрывалась, ужасными деталями, описанными патологоанатомом в морге: созданная ею личина красивой молодой магички теперь окрасилась кровью, которая пропитывала рубашку, сочась из срезанных сосков, а на месте одного глаза появилась обугленная дыра. Но безумец увиденному, кажется, опять-таки совершенно не удивился. По крайней мере, никакой внятной реакции Ноэль так и не увидела. Так что в итоге осталось радоваться хотя бы тому, что в какой-то момент удалось отвлечь Ронува-л’Убо в другую часть особняка, подсунув ему новые придуманные на ходу и тут же созданные видения, а после вызволить из магического капкана Маклахлана и убраться восвояси из этого проклятого дома.

Глава 47

Летиция ждала их, едва сдерживая себя, а после обняла сначала Ноэль, сбросившую с себя чужую личину еще у дома Ронува-л'Убо, а после и вновь ставшего самим собой Шоэна Маклахлана. В глазах ее стыла надежда, но порадовать было нечем.

– Ничего, – Ноэль развела руками. – Ничего, что можно было бы…

– А вот тут я бы поспорил! – с неожиданным энтузиазмом воскликнул Маклахлан и даже руки потер. – Есть два существенных момента. Во-первых, исключительно показательным выглядит отсутствие реакции на облик дочери – на травмы и увечья, которые Ноксфордский душитель наносил своим жертвам. Они не удивили и не шокировали Ронува-л'Убо! А во-вторых, всплывшее имя еще одной убитой магички, которое раз за разом произносилось в общем ряду жертв. Это очень важно. Просто очень! Ее тело не было найдено. Почему? Она была самой первой, а потому убийца лишь тренировался на ней, оттачивал приемы? Но если так, если он изначально не планировал привлекать к ее телу внимание полиции, он мог оставить какие-то следы, которые прямо наведут на нужный след. Так что нужно найти останки. И это, вполне возможно, станет отличным поводом раскрутить Ронува-л'Убо на дальнейшие признания. Причем уже совершенно официально, перед этим определив его в тюремную антимагическую камеру.

– Или больничную палату, потому что он законченный псих, – сказала Ноэль и даже передернулась. – Если раньше меня мучила совесть, мне казалось, что в своем желании снять обвинения с господина Диггори мы зашли непозволительно далеко и вторглись в жизнь, быть может, ни в чем не повинного магика, то теперь… Теперь я, как и Летиция, убеждена: Ронув-л’Убо и есть Ноксфордский душитель! Он мог, он хотел, он имеет мотив… Знать бы еще, где искать тело той несчастной, которая стала его первой жертвой.

– А вот тут все как раз более или менее ясно. По крайней мере, я надеюсь, что останки этой бедняжки – Луизы, кажется, – обнаружатся не где-нибудь, а в саду особняка Ронув-л'Убо.

– С чего вы решили?..

– Потому что травой поросло! Травой! Он повторил это столько раз, что случайным иносказанием, каким-то просто красивым словесным оборотом это точно не может оказаться. Да и потом он всякий раз, произнося имя этой убитой девушки, немного, но поворачивал голову. Причем не в сторону окон на улицу, не в мою сторону, не в сторону, не знаю, двери в спальню, но раз за разом в глухую стену справа от себя. Пустую стену, на которой даже каких-нибудь там портретов предков и то не висит. Спрашивается, по какой причине? Ответ на этот вопрос можно дать, только если знать: именно в той стороне сад. Старый, неухоженный и никем не посещаемый как раз со времен гибели Иветты Ронув-л'Убо сад. Сад, заросший травой.

– Я теперь с ужасом думаю о том, что все убитые девушки-магички были похожи на нее, на Иветту, – Летиция заходила в задумчивости туда-сюда. – Я думала, что Ронув-л’Убо делал всё, чтобы укрепить подозрения против Кирана. Чтобы все увидели это сходство и подумали: маньяк ищет в других магичках свою некогда потерянную любовницу. А теперь я думаю, что этот сумасшедший подбирал типажи не в соответствии со вкусами Кирана, а под себя.

– И, насилуя, калеча, а после убивая, видел в каждом из них свою дочь? – задумчиво спросил Маклахлан.

Летиция кивнула и обхватила себя руками за плечи. А Ноэль, все это время и так державшаяся из последних сил, сорвалась с места и кинулась в сторону ванной комнаты. Сначала она долго выворачивала желудок, склоняясь над медной чашей ватерклозета, а потом выкрутила краны, чтобы наполнить ванну. Ее знобило, но куда важнее было другое: теперь больше всего на свете хотелось смыть с себя мерзость чужих прикосновений и липкие следы порочных взглядов, которые, казалось, до сих пор марали кожу.

***

О том, как события развивались дальше, Ноэль узнавала, уже сидя в антимагической камере. Маклахлан дал ей возможность собрать необходимые вещи и даже позволил навестить дочерей. Но потом, несмотря на горячие протесты Летиции и убийственные взгляды Софии, к которой пришлось заезжать, чтобы забрать куб с Аароном, перед Ноэль все же открылись тяжелые двери глухой, лишенной даже традиционного зарешеченного окошка под потолком камеры для преступников, наделенных магическим даром.

– Вы не арестованы, госпожа Монфер-л’Ари. Арестовывать вас – вообще не моя юрисдикция. Но я обязан изолировать вас от общества, пока Департамент магического контроля не примет решение в отношении вас и не применит известные им методы, чтобы… локализовать возникшую проблему.

Ноэль усмехнулась. Слова, которые с видимым трудом подбирал Маклахлан, были невыразительными и округлыми, словно камушки-голыши, и при этом такими же тяжелыми. Придавленная ими надежда голову уже не поднимала, обессилев. А еще вдруг стало по-глупому обидно, что пропадут билеты на последние заезды городских паромобильных гонок. Казалось бы – вот что? О куда более важных вещах сожалеть надо! Но думалось только про победный заезд Летиции. Его было бы так приятно увидеть из гондолы зрительского дирижабля! Было бы…

Камера оказалась вполне чистой и даже комфортной – имелся крохотный, но отдельный ватерклозет, а в потолок над ним, но все же чуть сбоку кто-то придумал встроить душевую лейку. Сплошная экономия времени и воды: можно справлять нужду, одновременно моясь. Зато матрас на кровати был хоть и жестким, но ровным, не комковатым, да и подушка, которую Ноэль обследовала, страшась увидеть под чистой наволочкой грязный, испятнанный чужой слюной, потом или даже кровью наперник, похоже, вообще была новой. Как и одеяло.

И все равно находиться в камере оказалось невероятно тяжело. Ощущение было таким, будто Ноэль закопали заживо. Причем без гроба, который дал бы хоть мизерный, но все же простор внутри. А так казалось, что сам воздух сделался плотным, будто сырой песок, и теперь постепенно все сильнее сжимался вокруг тела, слишком плотно приникая к коже, сдавливая внутренности и грудную клетку.

И кто бы мог подумать, что антимагическое влияние окажется именно таким? И ведь нельзя было сказать, что Ноэль в обычной жизни своим даром пользовалась постоянно. Нет! Только когда творила у себя в мастерской, играла с детьми, еще что-то по мелочи – уж и не вспомнить эти моменты… Или на самом деле все было не так, и магия, ровно горевшая внутри всю жизнь, давала ей нечто большее, каждодневное, сиюминутное?

Вернулись мысли об отце. Неужели и он, выгорев, лишившись магии, постоянно жил с тем же ощущением, которое сейчас впервые испытала Ноэль? День за днем, год за годом… Неужели он смог это вытерпеть и не наложил на себя руки, а нес свое бремя, по-прежнему оставаясь главой рода, мужем и отцом? Если бы Роберт Шанталь-л’Ати все еще был жив, Ноэль уже сейчас умоляла бы о встрече с ним. Только для того, чтобы извиниться, чтобы признать: все те годы, что в сердце жила злость и обида, сама Ноэль была неопытной, ни черта в жизни не понимающей, наивной дурочкой. Чтобы сказать: как бы она тогда ни дулась, какие бы обидные слова ни произносила, на самом деле она всегда любила своего отца. Любила и уважала.

И почему понимание некоторых вещей иной раз приходит так поздно? Когда уже ничего нельзя исправить…

Ноэль казалось, что в удушающих объятиях антимагической камеры и в хороводе не самых приятных мыслей, чувств и ожиданий она провела годы, хотя разум подсказывал: минуло всего три дня и три ночи. И за это время ее неоднократно навещали. Маклахлан с новостями о ходе расследования. София, полная негодования и откровенно фрондистских настроений.

– Что это за правительство у нас такое? Что за идиоты придумывают законы, и как еще назвать, если не тупоумными баранами, тех, кто чтит их дебильную букву, не в состоянии понять их дух? Я им про одно – они мне про другое! Я им про возможности для всего магического сообщества, которые открылись благодаря твоим усилиям и твоей отваге, а они – прежде надо исследовать, надо понять, а пока лучше запретить. А я вот думаю: как им понять-то, если Господь ума не дал?! Жопоглазые жоподумцы! Мозги у каждого, как седалище – такие же зажиревшие и с одной продольной извилиной, в центре которой еще и дырка!

Ноэль смеялась, не имея сил упрекать подругу за лексику и накал эмоций. А потом принималась расспрашивать о светской и околонаучной жизни за пределами тюремных стен. А вот приходившего следом за Софией Маклахлана уже о другом – о расследовании.

Глава 48

Аарон Соммерет-л’Иго, выпущенный из своего стеклянного узилища, тут же сменил его на антимагическую камеру вроде той, в которой маялась и сама Ноэль. Оказалось, что все в его истории было еще более пошлым, чем представлялось. Даже не желание утвердиться, выиграв гонку, а банальные деньги правили бал. Точнее, не так. Изначальным стало именно стремление победить во что бы то ни стало. А потом Аарон имел неосторожность поспорить с одним магиком на очень крупную сумму, которую ему пришлось бы уплатить в случае проигрыша в соревнованиях. В итоге вышла адская смесь из амбиций, гордыни и жадности.

Против господина Соммерет-л’Иго возбудили уголовное дело, и оно теперь бодро шло к тому, что его осудят и запрут на пару лет так точно. А после еще и отправят куда подальше – в колонии. Было противно думать, что там он продолжит жить точно так же, как и раньше – влюбляя в себя, манипулируядругими людьми, по чужим головам двигаясь к нужному ему и только ему. Но Ноэль утешала себя, что все это в любом случае ее напрямую уже точно не будет касаться.

Да и вообще, куда больше интересовало теперь совсем другое: дело, которое с неумолимостью огромного маховика раскручивалось в отношении Ноксфордского душителя. Маклахлан, торжествуя, сообщил, что останки убитой девушки-магички в саду особняка Ронува-л’Убо действительно были обнаружены. Позднее удалось установить и ее полное имя – Луиза Торрен-л’Ату. Выяснилось, что она пропала задолго до основной волны убийств, которые вскоре были объединены в одно дело и стали считаться делом рук одного серийного убийцы. Хватились Луизы далеко не сразу, потому что она как раз накануне серьезно поссорилась с родителями и заявила, что далее намерена жить самостоятельной жизнью и, более того, переезжает в другой город. В итоге, когда поиски все-таки начались, все следы простыли, все воспоминания в головах людей стерлись, и в полиции достаточно быстро определили дело без вести пропавшей Луизы Торрен-л’Ату в категорию нераскрываемых.

Теперь же привлеченные специалисты из Института магии и опытные криминалисты из Департамента полиции установили основное: эта молодая девушка действительно стала жертвой Хьюго Ронув-л’Убо. В итоге дальнейшие следственные действия, направленные уже не на то, чтобы найти улики против Кирана Диггори, а, чтобы доказать вину настоящего преступника, довольно быстро привели к полной ясности. Теперь ни у кого не осталось никаких сомнений.

– Так всегда бывает: бьешься, бьешься, будто головой об стену, но стоит где-то образоваться малейшей трещинке, и дальше все отваливается уже здоровенными кусками, а то так и вовсе разом падает, открывая правду, – пояснил настроенный философски Маклахлан.

– И что теперь?

– Думаю, дело до суда все-таки не дойдет. Оказавшись в таком же «приятном» местечке, – Маклахлан обвел глазами антимагическую камеру, – господин Ронув-л’Убо стал совсем тяжелым. Какое-то светило психиатрии, приглашенное для обследования, постановило, что пациент скорее безумен, чем нормален. Уверен, что необходимый для признания недееспособности консилиум эти выводы подтвердит. Так что доживать господину Ронуву-л’Убо свой век в психиатрической лечебнице. Радует лишь то, что примерно в тех же условиях, которые были бы у него и в тюрьме в антимагической камере. Хрен редьки не слаще. Я бы так сказал.

– Столько смертей из-за одного безумца! Сколько мук и страданий!

– Увы. И про это могу сказать лишь то же самое: все, как и всегда. Зато господин Диггори к вящей радости его сестры уже на свободе. Отпущен сегодня утром. Просился с визитом к вам, как узнал, что вы тоже под арестом. Но я был вынужден отказать – людей посторонних сюда я допускать не имею права. Исключение было сделано только для госпожи Кьери-л’Осе. Да и то потому, что пришло распоряжение сверху. Как видно, ваша подруга задействовала какие-то свои связи.

– А я-то удивлялась: почему здесь до сих пор не появилась Летиция.

– Видите? – Маклахлан склонил голову и указал себе на коротко стриженную темноволосую макушку.

– Что? – не поняла Ноэль.

– Мой мозг.

– Ну-у…

– Вот! А все потому, что его у меня, кажется, уже нет – выклевала прямо через темечко, выпила, вынесла и не знаю, что еще.

– Она чудесная и на самом деле вам очень нравится, – с нежностью сказала Ноэль.

– Так заметно? – Маклахлан смущенно почесал в затылке. – Наверняка выгляжу при этом полным болваном, но…

– Совсем нет.

После подобных откровений разговор сам собой сошел на нет – так, словно собеседникам вдруг стало неловко находиться рядом друг с другом. Так что Маклахлан вскоре ушел, оставив Ноэль наедине с ее невеселыми мыслями. В такие моменты она просто лежала на койке, закинув руки за голову или свернувшись в позу эмбриона, и занималась тем, что не магически, а просто мысленно оттачивала детали в живых картинах, над которыми работала непосредственно перед арестом. И в первую очередь, конечно, в той, где горел огонь в горне, а металл, ударяясь о металл, рассыпал вокруг оранжевые искры, становившиеся ярким, магически-притягательным обрамлением красоте человеческого тела, красоте кузнеца, красоте Кирана…

Ну почему, почему он молчал?! Почему прятался за строчками анонимных посланий?! Почему позволил Ноэль увериться, что не он – Киран Диггори, а Аарон Соммерет-л’Иго был их автором?! Настолько был неуверен в себе? Настолько сильно по нему ударила история с Иветтой Ронув-л’Убо?

А сама Ноэль? Куда, спрашивается, все это время смотрела она сама, раз не видела творившегося у нее под носом? Где было ее хваленое чутье художника, творца, если она ничего не поняла, не уловила?

Вспомнилось чувство острейшего раздражения, почти ненависти, которое родилось по отношению к автору анонимных писем, который раз за разом говорил о своей любви и при этом не верил, что в отношении его самого ответное чувство в принципе возможно. Киран писал, что не смеет навязываться, что решается лишь боготворить на расстоянии, что Ноэль и без него хорошо, потому что такая, как она, не может быть нелюбимой, не может испытывать нехватку душевного тепла. А ведь на самом деле Ноэль большую часть своей жизни как раз таки билась в тисках одиночества, да и чего скрывать – страдала из-за отсутствия банальной физической близости, которая тоже, как ни крути, делала все ярче, насыщеннее, полнее. И тяга эта – найти кого-то, кто занял бы место рядом, с кем можно было бы дышать одним воздухом, говорить, даже просто есть или спать в одной постели – ослепила и оглупила. Потому что только этим Ноэль и могла объяснить то, что она так быстро согласилась на близость с Аароном, так охотно поверила ему.

И не придумала ничего лучше, как начать откровенничать о нем с Кираном! Нет, теперь-то, конечно, можно было рассказывать самой себе, что подобное, необычное для Ноэль стремление поделиться личным было продиктовано подсознанием. Что Киран с самого начала привлекал, казался близким, достойным доверия, что уже тогда тянуло именно к нему. Но что он теперь думает о Ноэль, не разочаровался ли в ней? Нет, наверняка Летиция уже рассказала ему о произошедшем в последние дни. О том, что в том числе и благодаря Ноэль был пойман истинный Ноксфордский душитель, а с самого Кирана сняли все обвинения. Но благодарность, рожденная этим, ведь точно не равна тому прекрасному чувству, которое раз за разом выплескивалось на бумагу, рвалось к Ноэль строчками эмоций. Жива ли еще в душе Кирана любовь? И если жива, то сможет ли сама Ноэль ответить на нее соразмерно, а не банальным восторгом от обладания роскошным самцом с телом мифического бога-кузнеца?

Вопросов, сомнений, метаний было так много, что Ноэль в какой-то момент почувствовала, что и сама стала похожа на скрючившийся на тюремной койке вопросительный знак без точки. Кто ее поставит? И завершением чего она станет?