Текст книги "Большой игрок 5 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

– Ань! – я хотел остановит ее, но она оттолкнула и пошла в ванную.

Как же тяжело с ней! Не всегда. Но в те моменты, когда вопрос начинает затрагивать наши отношения, у Ольховской словно что-то переворачивается в голове. Может, этого вопроса не надо касаться? Любит – не любит – нахрен все эти ромашки. Как она сказала: «Мы просто друзья, и так вышло, что еще и трахаемся»? Ну и ладно. Я поправил простыню, поднял с пола подушки. В сторону все разговоры – Рембрандт хочет спать.

Уснул я нескоро. Дождался Ольховскую. Она легла на краешек постели, явно не настроенная на продолжение разговор и какие-либо беседы вообще. Как же глупо все вышло! И на пустом месте! Нам было так хорошо вдвоем, мы вознеслись на вершину блаженства и обожания друг друга, и вот со всей этой божественной высоты рухнули в самый низ, когда осталось лишь одно желание: отвернуться от друг друга и думать о чем-то своем. Может, для Ольховской такое нормально, но я не привык к таким эмоциональным перепадам. Вот Настя она точно не такая, как Ольховская. Я бы сказал, что они полностью противоположны друг другу. Самгина для меня вся насквозь понятная, она предсказуемая, и в ее голове живет вполне нормальная логика. Порой кажется, что Настя еще более логична, чем я.

Мне снова вспомнились ее слова. Как она там сказала насчет Ольховской? Что-то вроде: «Ты с ней не останешься. Сам того не захочешь. У твоей Анны с головой не все в порядке».

Ну это вопрос спорный. Ольховская точно не дура, просто у нее ум иной, он не рациональный, в нем перепады, волны, шторм. Аня бывает спокойной, но часто в ней преобладают эмоции, какие-то непонятные мне, потаенные чувства, с ними метания то в одну сторону, то в другую. Без сомнений, в основе ее метаний есть серьезные причины, и баронесса не желает их открывать. Ее слова, мол, не лезь ко мне в душу – она только моя и не принадлежит никому – они сразу о многом говорят.

Еще, помнится, Настя давила на то, будто Аня – полячка, с очень непонятным прошлым, в котором может быть такое, что я ужаснусь. Ужаснусь – это вряд ли, потому как у меня самого такое прошлое, что может свести с ума любого. А вот то, что меня очень напрягают ее отношения с Тихомировым и этим, плешивым Лазарем с художественной галереи, с которым она слишком любезна. А я, с того момента, как переселился в тело Рублева стал слишком чувствительным к таким вопросам и не в меру ревнив. Ведь не был таким раньше! Я оставался спокоен как удав, даже когда Ольга пошла на вечеринку со своим бывшим парнем. Это все чертово наследие суицидника Рублева!

Мне захотелось сейчас видеть тетю Полю. Только с ней мне было легко и во всех отношениях приятно. Но увы, боги устроили так, что мы может быть только тайными любовниками. Быть может, сейчас я предпочел бы, чтобы рядом со мной в эту ночь лежала не Ольховская, а Поля или даже Настя Самгина. С Настей точно бы не случилось этой бури в стакане. А ведь как все хорошо с Ольховской сегодня начиналось! Все чудесно шло весь вечер и особенно ночь! Чего на нее нашло? Отчего так испортилось настроение?

С этими мыслями я уснул. А утро мне преподнесло еще один неприятный разговор с Ольховской. Причем настолько неожиданный, ломающий мои планы, что я пролил себе на брюки горячий кофе.

Глава 6

Лиса меня обставила

Я проснулся около десяти. Баронессы рядом не оказалось. Натянув наспех брюки, накинув затрепанную сорочку – ее не на что было поменять, вышел из спальни. Сразу увидел Ларису. Мертвым сном вампирша спала на том же месте, что и вчера – у статуи Сехмет. С кухни донесся звон посуды, еще издали я почувствовал густой аромат кофе.

– Овсяная каша. Будешь? – Ольховская, повернувшись ко мне, стукнула ложкой по краю маленькой кастрюльки. – Правда, на воде. Зато сладкая. Вот еще жареный хлеб. Мы так с Анджеем делали, когда неделю жили без слуг и родителей в Варке.

– Доброе утро, дорогая! – ответил я, не торопясь с выбором скромного завтрака, попытался обнять Ольховскую. Прижал ее к плите и хотел поцеловать, однако между нашими губами неожиданно выросла ладонь Ольховской.

– Давай сейчас без нежностей? – предложила она, став вдруг серьезной. – Определись, что будешь. Овсянка или хлеб? Или будешь все? – она взяла пустую тарелку и приготовилась накладывать кашу.

– Давай жареный хлеб. У нас это гренки называется. И кофе, – я рассудил, что выбора в еде нет, потому как овсянка и гренки – это не еда. Еще бы салатик с листьев одуванчика предложила – таким меня когда-то Ольга пыталась кормить. Лучше потом позавтракаю нормально. Деньги есть – кругом хватает трапезных и недорогих ресторанчиков.

Убрав со стула полотенце, я сел на свое обычное место справа от кухонного столика. Ломать голову, что за муха ее укусила в этот раз, мне не хотелось. Пришла даже мысль, что утренний поцелуй, которым я хотел согреть Аню, лучше передать Самгиной. Да, я сволочь, если что. Потому что жизнь непроста, и не все в ней получается, как хочется. И вообще все тепло моего сердца пусть идет на х*й, раз оно никому на этой кухне не нужно. Настроение вмиг испортилось.

– Ты чего такой хмурый, Аппельсин? – баронесса поставила передо мной парящую чашечку с кофе. – Вчера же все вышло хорошо. С Малевичем мы разобрались. И твой «Рембрандт»… – она поставила рядом со мной тарелку с поджаренными до золотистой корочки кусочками хлеба. – Мне это понравилось. Очень понравилось. Правда. Это искусство.

Нет, она это всерьез? Или это такой стеб, что все было хорошо⁈

– Ань, ну почему ты такая? Я не знаю, как себя с тобой вести, – я откусил кусок пропитанного маслом тоста. – Вот мне хочется сказать сейчас тоже самое: ведь все было хорошо между нами. Вчера был прекрасный вечер, а ночь и вовсе выдалась волшебной. А потом, уже перед сном тебя будто подменили.

Она села напротив, молча начала есть кашу, при этом поглядывая на меня своими голубыми электрическими глазами. Электрическими мне они казались потому, что в них будто иногда появлялись электрические разряды. Услышав в ответ лишь молчание, я продолжил:

– Давай, так: я не хочу вспоминать, что было вчера после этого люблю – не люблю. Что было между нами хорошее вспомню с удовольствием, а плохое мы вдвоем трогать не будем.

Она кивнула. Я откинулся на спинку стула, сделал маленький глоток очень горячего кофе и сказал:

– Теперь о главном: ты прекрасно знаешь, что у Весера завтра юбилей его славной кончины. Вот такой странное, очень необычное торжество. Мы такое не можем пропустить. Вечером он появится здесь и поможет добраться до замка Ириэль. Откроет портал или я не знаю как – это не важно. Важно то, что ты тоже должна присутствовать. Ири будет рада тебе, – в последнем я не был особо уверен, но поскольку Весериус сказал, что все упирается только в мое желание, значит Владычица Тени не будет против.

– Точно она будет рада? – Ольховская отправила в рот немного овсянки и при этом как-то странно усмехнулась.

– Ну да. Точно, – я кивнул, поднося ко рту чашечку с кофе.

– Нет, Аппельсин. Если я скажу, что меня там не будет, то не думаю, что этим сильно тебя огорчу. Иначе, – она отвела взгляд. – Иначе как с этим твоим: «Я хочу трахнуть Ириэль!»? Ириэль обязательно надо трахнуть! – баронесса пронзительно смотрела на меня. Кажется, в ее электрических глазках случилось короткое замыкание и в меня полетели искры. – Я не смею мешать тебе, Рублев.

Вот тут чашечка с кофе дернулась в моей руке. Я вскочил – на ногу плеснул горячий кофе.

Значит, Анна все слышала! Слышала мой разговор с призраком! Какой же мудак этот Весериус! Впрочем, и я тоже – повелся! Ну, зачем, зачем, он настаивал, чтобы я произнес громко эти слова⁈ И Чайка хороша, сука! Впрочем, она малолетняя дура – с нее нет спроса. Но Весер!

– Ох, а что случилось, Аппельсин? Кофе-то горячий! Ничего важного там себе не испортил? – Ольховская рассмеялась едва, не выплюнув кашу.

– Ань, я был не прав. Прости. Ты для меня важнее, чем Ириэль! – схватив полотенце, я с ожесточением потирал им мокрые брюки.

– Тише, тише, Рублев! – баронесса указала пальцем вверх. – Не говори такое слишком громко. Ведь она это может услышать. И оторвать тебе яйца. Кому ты без них будешь нужен? Точно не Самгиной и не той даме, с которой ты летал в Иванград. Разве что мне, ведь мы же друзья. Я приму тебя любого. Вот только не надо переступать со мной некоторые границы. И держать за дуру меня тоже не надо!

– Ань, ну прости! Я не думал, что ты все это слышала. Заметь, я все же выбрал не Ириэль, а тебя! Тебя, Ань! – я подскочил к ней, взял ее руку, заставил поставить на стол чашку с кофе. – Даже если говорить лишь о том, что мы друзья, я не хочу, чтобы ты из-за моих бляд*ких устремлений лишилась возможности побывать там, во владениях дочери богини!

– Представь, я это переживу. Останусь здесь ради твоих, как ты очень правильно сказал, блядских метаний. Да, мне очень хотелось, но куда больше мне не хочется быть тебе обузой. Мы же друзья, а друзья не должны быть друг другу в тягость – иначе какая это дружба. Еще меньше я хочу, чтобы мое присутствие стало для тебя «трудным решением». Мой принцип: никому и никогда себя не навязывать. Когда я чувствую, что в отношениях со мной что-то не так, я сразу отхожу в сторону, – говоря это, Анна нервничала – рука ее потянулась к пачке сигарет.

– Не надо сейчас курить! – остановил я ее. – Пожалуйста. После завтрака покуришь, если так не терпится!

– Заметь, твоя Самгина попросила меня не лезть в ее отношения с тобой – и я ей сразу уступила, – продолжила Ольховская. – Я ей слова не сказала против. Хотя могла выдрать ее рыжие волосы и сказать, что застрелю, если она посмеет иметь виды на тебя. Если это для тебя важно, то… – Ольховская притянула меня за ворот сорочки и к моей неожиданности поцеловала в лоб со словами: – За вчерашнее я тебя прощаю. Вот, прощаю, – она поцеловала меня в лоб еще раз и твердо сказала: – Этот вопрос закрыт.

– Ань, пожалуйста! Я хочу видеть тебя там! – попытался я уговорить ее, ощущая стыд за свое малодушие, за то, что похоть во мне стала выше интересов моей подруги, которая так много сделала для меня. И стыдно за Весера. Ведь с ним мы затеяли тайком эту несправедливость по отношению к Анне. Получается, она тогда не зря спросила, мол, не заговор ли мы творим за ее спиной.

– Я уже сказала, что на юбилее меня не будет, – Анна покачала головой, решительно, так, что ее льняные волосы разлетелись в разные стороны. – Так легче и тебе, и мне. Для меня неприемлема сама мысль, что я буду тебе там чем-то мешать. Не надо меня уговаривать! Я остаюсь здесь. Тем более я уже сложила планы на выходные.

– Ань… – я погладил ее щеку. – Скажи, что между нами все по-прежнему.

– Нет, – она покачала головой. – Не по-прежнему. Между нами все иначе. И всегда будет иначе. Я не люблю, когда один день похож на другой. Не пытайся меня вогнать в тоску. Сядь, я тебе сейчас налью новый кофе. Он же лучше прежнего, пролитого, правда?

По пути к Савойскому театру я так и не стал предлагать Ольховской заехать куда-нибудь на завтрак. Хотя хотелось накормить ее нормальной едой и пожрать самому, я рассудил, что если заговорю о, так сказать, повторном завтраке, то это может Аню обидеть – сочтет, что не уважаю ее старания у плиты. Почти всю дорогу к театру мы молчали, если не считать краткого обсуждения планов на вечер – в сегодняшней программе у нас значилось сожжение храма какого-то божественного хмыря Астерия. Кстати, очень похоже, что это именно тот Астерий, который был в прошлом наставником Весериуса. Пока я не понимаю, какая здесь связь, и почему молельное заведение ордена Эргонта имеет такое название. Ведь Весериус явно не сторонник черного братства. Такого не может быть в принципе, потому как Весер предан Ириэль.

Гоня по Рижскому проспекту хищно рычавший «Калифф Калс», я все думал, какие же странности у Ани в голове. Если она слышала мой разговор с Весериусом и эту фразу насчет Ириэль, то почему не проявила обиду сразу? Ведь мы без задержки пошли в спальню, и она, как ни в чем не бывало, была нежна со мной. Причем нежна по-настоящему, без наигранности. Трахалась как сумасшедшая, а потом, оп-ля: «Не хочу быть тебе обузой!»

Еще меня тихонько бесило, что с Тихомировым Аня более откровенна, чем со мной. Может, мне так казалось, и я строю слишком много домыслов насчет их отношений, но та сцена в театре, когда я появился призраком и устроил меленький пожар, кое о чем говорила. С другой стороны, Ольховская знает Стаса не один год, а меня всего-то неполный месяц. Ведь я просто ворвался в ее жизнь, и я не вправе требовать от нее открытости и полного понимания. Ладно, надо мне поменьше париться этим вопросом и вообще всем, связанным с Ольховской. Хочет дружить и попутно спать вместе – да не вопрос. Я очень люблю отношения без обязательств. Только пусть не злится, что я с кем-то там еще. Потому как это нормально: я в творческом поиске – ищу свою женщину. Если не на всю жизнь, то хотя бы на обозримую перспективу.

Когда мы подъехали к театру, случилось кое-что неожиданное. Прежде, чем выйти из домкана, Ольховская вдруг сказала:

– Аппельсин, хватит делать обиженный вид. Это я должна обижаться, а у нас почему-то все наоборот. Поцелуй меня, и на этом расстанемся до вечера.

Надо же – поцелуй! Маятник качнулся в другую сторону?

Без слов, повернувшись вполоборота, я потянулся к ней. Обнял, прижал к себе так, что ее ягодицы оторвались от сидения, поцеловал в губы.

– Рембрандт, – шепнула она, потом полезла в сумочку и достала носовой платок. – Подожди, на тебе моя помада. А то Самгина увидит.

Хотелось спросить: «Эта подковырка обязательна?» но я снова промолчал. Она усмехнулась, открыла дверь и вышла из «Калса».

– Заедешь в семь. У меня сегодня опять много работы, – сказала она. – Даже твоим «АпПельсином» некогда заняться. Если будешь в районе Павелецкой, загляни в мою квартиру, посмотри, чем занимается Чайка. Меня она начинает беспокоить. Не за квартиру переживаю, а за консьержа и соседей.

– Хорошо, до семи, – ответил я и, провожая ее взглядом, увидел Тихомирова, стоявшего на лестнице к театру. Шевельнулась неприятная мысль, уж не для него ли был этот поцелуй со мной? Ведь о подобном Анна просила меня еще во второй или третий день нашего знакомства.

Сделав круг по Савойской площади, я направился к «АпПельсину». Ехал неровно: то ускоряясь, то замедляясь, где была возможность, вилял рулем. Все это не ради дурачества и матов со стороны нерасторопных возниц лошадных повозок, но для того, чтобы лучше прочувствовать «Калифф Калс», понять его возможности, приноровиться к экстремальному вождению, на случай, если придется удирать от полиции. Такое могло потребоваться после сожжения храма.

Я уже подъезжал к «АпПельсину», готовясь свернуть направо, когда прямо передо мной на то самое место, куда я метил, плавно въехал голубой роскошный «Кристофер» – домкан той самой престижной марки, который я разбил старшему исправнику Лурецкому. Только у исправника модель была трехлетней давности, а эта свежая – читал статью о ней в «Стальных верстах». Судя по угольно-черной резине колес, чистоте стекол и золотому сиянию радиаторных решеток, домкан новенький. Думаю, не более как день-другой куплен в салоне.

При виде этого меня накрыло маленькое охренение. Мало того, что напротив входа в «АпПельсин» никогда не останавливаются домканы – на них здесь и проезжают даже не часто. Так еще этот «Кристофер» занял самое удобное место парковки перед модным домом – мое место! До сих пор там имела право останавливаться только повозка Сбруева!

Я дернул рычаг, ускоряясь, резко повернул направо и кое-как втиснулся между наглым домканом и фонарным столбом, при этом вылез наполовину на тротуар. Погасил генератор – из-под капота вырвалось облачко густого пара. Затем, выдернув ключи из замка, вышел из «Калса» полный решимости наговорить грубостей владельцу наглого домкана.

Однако наговорить грубостей я не смог. И как бы я смог, если у меня решительно и надолго пропал дар речи: из «Кристофера», прижимая к себе папку из темно-зеленого сафьяна, вышла Самгина! Причем вышла Настя через водительскую дверь!

Похоже, этой встречей рыжая сучка тоже оказалась удивлена до крайности. Это я понял по ее огромным зрачкам и ротику, пока не решавшемуся издать первые звуки. Первое, что я сделал – заглянул в салон «Кристофера», желая понять, с кем она приехала. Вероятно, с этим ушлепком Дарвинским. Заглянул, но, шаря взглядом по салону через стекло, не увидел в машине никого. Вообще никого! То есть получалось, Самгина прикатила на этой дорогущей машине сама! Для начала, где она водить научилась⁈ Хотя это не важно – важно то, откуда у нее такая роскошная тачка!

– Светлого утра, господин Рублев! – наконец издала первые звуки Настя, посмеиваясь, сияя ярче, позолоченных ручек «Кристофера». – Вот же совпадение: ты тоже что ли на домкане! Сегодняшнее утро – утро чудес! Я удивляюсь, ведь не первый раз у нас с тобой все складно получается! Саш, говорю же, у нас много общего. Наверное, сама Мария Магдалина видит, что мы созданы друг для друга! – она рассмеялась, будто переводя последние слова в шутку. Мне даже померещилась в них легкая издевка. – Это, кажется, «Калифф Калс», – продолжила Настя, обходя мой домкан, и, указав на помятую дверь и оторванное с корнем зеркало справа, заметила: – Старенький уже. Напрокат взял?

– Госпожа лиса, да будет тебе известно, эта машина не из проката, а моя собственная. И она не такая уж старая. Просто по-настоящему мужская, побывала в некоторых переделках. Где взял? Отвечаю: подарил некий многим обязанный мне человек, – я взял Самгину за руку и притянул к себе. – И ты тоже сейчас очень честно ответишь на некоторые вопросы!

О происхождении ее «Кристофера» у меня возникла догадка. Причем очень неприятная. Неужели, гребаный магнат Дарвинский доверил Насте свой домкан? Хотя, нет… светло-голубой с серым отливом домкан – цвет точно не мужской, разве что для гламурных мальчиков, а Дарвинский, как я слышал, мужик суровый. Он вряд ли стал бы ездить на таком. Или этого магната столько бабла, что он подарил «Кристофер» Самгиной⁈ Ведь машина совсем новая! Может, даже куплена вчера или сегодня!

– Боги! Я же говорю, чудеса! Представляешь, Саш, мне тоже подарили! И согласись, моя лошадка получше. Можем вместе покататься, – улыбка Самгиной стала шире, хотя она тихонько старалась вырвать свою руку из моей и удержать ту самую папку, с которой уже дважды ездила на встречу с Дарвинским.

Я же пока молчал, пребывая в не очень приятных размышлениях и скверных догадках.

– Саш, пусти. Ну больно мне! Пусти! У меня еще две хороших новости, – продолжила она, когда я отпустил ее руку. – Говорить? Или поднимемся в мой кабинет?

– Позволь, – я повернул Анастасию Тихоновну к себе. – Как ты сказала? Чей кабинет?

Она замялась. Вернула улыбку на лице и выкрутилась так:

– Пока идет ремонт, есть только одно место, где можно попить чай – это бывший кабинет Картузова. Он как бы мой тоже.

Я молчал, охреневая с нее.

– Саш, ну мой же он тоже! – настояла она. – Тебе кабинет пока не нужен – ты все время в разъездах.

– Ладно, пойдем в твой кабинет, – согласился я, понимая, что, когда мне откроются все обстоятельства неожиданного обогащения Самгиной на новенький «Кристофер», я начну орать. А сомнений, как она его получила у меня имелось немного.

– А кто тебе подарил домкан, Саш. Не поверю, что Ольховская – она же сама нищая. Баронесса еще, – Настя, идя впереди меня, обогнула строительные леса.

– Божественного утра, Анастасия Тихоновна! – приветствовал ее с хищным кавказским акцентом один из мастеровых Габреляна.

Еще трое, что стояли поодаль, небритые, в грязной строительной одежде. Глядя во все глаза на Самгину, тихо переговаривались. Донеслось лишь «Вах! Какая!.. Сирун джан! О-о!.. Ес узум ем!..» Один, в сдвинутой набок кепке, даже яйца почесал.

Настя небрежно помахала им пальчиками и поспешила скрыться за дверью. Пройдя коридором и через первый все еще пыльный зал, мы добрались до кабинета Картузова. Самого Вени на месте не нашлось. Похоже, он заглядывал сюда сегодня – на столе стоял еще теплый чайник и лежала записка:

«Анастасия Тихоновна, уехал к Бурцеву. По пути заеду на склад и в гильдию. Все ваши поручения обязательно выполню!»

– Итак, Саш… Нет, об этом потом… – с видом до одурения деловой стервы, Настя положила на стол папку темно-зеленого сафьяна, повесила на спинку стула сумочку, повернулась ко мне: – Я, между прочим, вчера подала прошение на купечество второго ранга. Нам же это будет на пользу. «АпПельсин» можно расширить, открыть филиал в Иванграде. Мама и Злобин с этим помогут.

– Надо же, какое совпадение. Прямо чудесные обстоятельства расчудесного утра! – съязвил я, стоя посреди кабинета. – Я тоже подал прошение на гильдейское повышение. И тоже это сделал вчера. Как только мы в гильдии жопами не столкнулись.

Если рыжая сучка не просто подала прошение на второй купеческий ранг, но и оплатила пошлину и налог, то она меня обставила. Нет, я, конечно, не пускался с ней в какие-либо соревнования, но все равно, как-то задело, хотя должен был радоваться за подругу. И, может быть, радовался бы, если бы не мысли о том, каким образом Настя так неожиданно вознеслась.

– Саш, ты чего так смотришь? – Настя открыла папку, перевернула несколько листов. – Лев Самойлович подписал договор. Ровно на тех условиях, как я хотела. Как мы хотели, – поправилась она. – И вообще, для нас могут открыться еще более интересные перспективы. Хотя в этом я пока не уверена, но…

– Что «но», Настя. Давай, колись уже до конца! Что у тебя с Дарвинским? – я подошел к столу, бросил взгляд на листы договора, составленного Картузовым. Перечитывать его не было смысла, потому как Веня в этих вопросах понимает в сто раз больше, чем я.

– У Льва Самойловича слишком много хлопот с его производствами, – продолжила Самгина, немного смутившись. – У него же большой завод металлоизделий, две ткацких фабрики и плантации хлопка в Ферганской долине. Еще пытается наладить морские перевозки по Васильковому морю. Хотя у него много помощников, он не всем доверяет, а сам не везде успевает. Может выйти так, что он передаст мне в дар часть фабрики «Красная Рапсодия». Той самой, понимаешь, на которой шьют модные платья.

– Настя! Настя, ты охуела! – я долбанул в стол кулаком.

Чашка Картузова подпрыгнула, со звоном упала на пол. Дзынь!

Не знаю, отчего меня так задела эта в общем-то даже позитивная новость.

– Саш, что за слова! Ты стал такой грубый! И я не понимаю, что здесь плохого? – удивилась Самгина, краснея и глядя на осколки чашки. – Разве ты не понимаешь: это означает, что у «Аппельсина» будет своя фабрика! Ты благодарить меня должен, а не чашки бить! Ты только подумай, если все получится, то мы сами или с небольшими согласованиями с Дарвинским будем решать, какую одежду шить под наш модный дом! Еще это означает, что цена…

– Это означает, что ты трахалась с Дарвинским! Так? – я обошел стол и приблизился к ней.

Самгина молча попятилась, пока ее ноги не встретились со стулом.

– Это так⁈ – грозно повторил я вопрос.

Глава 7

Любовь и злость

– Саш, давай без скандалов. Ты же выбрал Ольховскую – спишь с ней. Какие у тебя могут быть претензии к моим отношениям с кем бы то ни было? – Самгина села на стул и отвела взгляд, чувствовалось, что ей очень неловко и она очень хотела этого разговора избежать.

– Да меня это бесит! Бесит что ты со мной, ко мне подкатываешь, все из себя будто влюбленная, а потом дрыгаешься с кем-то еще! – прорычал я, нависая над ней.

– Так сильно ревнуешь? – Настя коротко глянула на меня, прямо-таки кольнула зелеными глазами и снова вернулась ими к окну. – Я тоже ревную. Только без злости и сдержано. Если бы ты был со мной, я бы тебе ни за что не изменила.

– Правда? И это говоришь ты, после того как ушла к Карпину⁉ – мне хотелось разбить еще одну кружку.

Нет, наверное, этот день вместе с этим «чудесным утром» меня убьют сегодня. А ведь все началось с простых и очень правильных слов Ольховской о любви ко мне. Только во что все это превращается?

– Ушла и изменила – это разные вещи, – не согласилась она. – И тогда… Тогда, когда я сделала большую глупость, доверившись этому негодяю, я думала о тебе каждый день. Я даже плакала, что между нами все так горько вышло. Прошу, давай не будем снова о том, чего мы касались много раз! Ты сам прекрасно понимаешь, почему я ушла к Карпину. И я была не права, впрочем, как и ты тоже. И ты знаешь, что я раскаялась потом много раз за наш разрыв. Я за это самой жизнью наказана. Зачем снова это ковырять?

Она замолчала. Я молчал тоже. В самом деле, хватит возвращаться к этому Карпину.

– И, между прочим, может быть именно поэтому… – неожиданно продолжила Самгина. – Потому, что я ушла к барону, ты стал нормальным человеком! Тебя это встряхнуло, Рублев! Сильно встряхнуло! Так что будь благодарен, это я тебя изменила так: ты смог наконец стать мужчиной! Дай мне воды! – она указала на чайник.

Я налил полстакана из помятого картузовского чайника и протянул ей. Когда уже Настя взяла стакан в руки, с удивлением понял, что она могла налить себе воду сама – чайник-то стоял рядом с ней. Мелочь, конечно, и мне вовсе не трудно налить стакан воды, но сам факт: эта сучка манипулировала мной, сейчас использовала меня как прислугу! Нет, со мной такое не прокатит – я не прежний Рублев!

– Ну, что ты злишься? Саш, я тебя любою. Правда, – она погладила мою руку. – Ты мне очень дорог. С Дарвинским это… Ну так вышло. Мы с ним сблизились за эти дни. Он мне приятен. И поверь, я не ради домкана и даже не ради договора. Это все очень непросто для меня. Знаешь, сколько было переживаний. Пожалуйста, не злись.

– Тебе не просто, да? Конечно, в одно прекрасное для кого-то утро приехать на тачке штук за четырнадцать, – произнес я, не слишком заботясь, что она не поймет мой сленг. – А знаешь, как мне не просто знать, что ты с кем-то там дрыгаешься⁈ Ты которую я любил все наши школьные годы и потом!

Я взял стакан из ее рук и сделал два крупных глотка. Думая, как же тяжела эта гребаная жизнь! И самое скверное, что Настя во многом права. Да, да, если по справедливости, то она права. Ведь я сам оттолкнул ее. Отправил, так сказать, в свободное плаванье. Вот она и плавает, как ей хочется и как ей выгодно. А я теперь во многом сожалею, что все так по-дурацки складывается. Ведь если вспомнить прошедшую ночь, то после того, как случилось это недоразумение с Ольховской, я вспоминал Настю, думал, что Настя мне во многом близка, понятна. Будто даже она какая-то родная, если охватывать наши отношения памятью прежнего Рублева. И я сожалел, что в тот момент не Самгина лежала со мной в постели, а польская баронесса, в один миг ставшая холодной и чужой. И это после всего жара нашей страсти вот такой перепад мыслей и чувств!

Если бы прямо сейчас вскочил вопрос, хочу ли я вернуть Самгину, снова начать серьезные отношения с ней с чистого листа, то… Нет… Нет. Скорее всего не захотел бы. Тем более после ее блядской выходки с Дарвинским. Но рыжая сучка меня зацепила. И именно тем, что произошло между ней и этим важным магнатом, Настя разозлила и зацепила еще больше.

– Поцелуй меня, – неожиданно попросила Самгина.

– Сука ты… – я поставил стакан на стол, наклонился к ней и спросил: – А эти губки достаточно ли чистые? – мне подумалось, уж не сосала ли она член Дарвинского.

– Не надо оскорблять! Во-первых, точно чистые. А во-вторых, я же не спрашиваю, насколько чисты твои после полячки, – она тронула пальцем ямочку выше моих губ и повела им вниз. – Давай скажу еще немного из хорошего… – Настя минуту помедлила, водя пальцем по моей щеке. – Чего мы все время сегодня о том, что нам неприятно. В общем, так… – Настя как-то вмиг преобразилась, приобретая деловой вид.

– Я надеюсь устроить так, чтобы Фредрик Леруа работал напрямую на «АпПельсин» и только на «АпПельсин», – продолжила она, открыв ящик стола Картузова и доставая блокнот. – Льву Самойловичу он не так сильно нужен – он его перетянул к себе только для того, чтобы поднять престиж марки. Думаю, через полгода можно будет составить с французом другой договор, а перетянуть к нам еще раньше, пока в рамках старых обязательств, которые составлены под фабрику «Красная Рапсодия». И еще у меня есть на примете интересные модельеры, например, Ксения Бестужева и Арсентий Новиков. Думаю, если наш модный дом станет не только площадкой для демонстрации моды и продаж платьев, но вдобавок будет иметь свою фабрику, ориентированную на высокую моду, то это станет намного лучше – выгоднее для нас.

– Брэнд, бля! Брэнд «аля АпПельсин», – усмехнулся я.

– Брэнд? – переспросила Самгина.

Я знал, что она тут же подхватит незнакомое слово, и когда поймет его смысл, оно появится в ее лексиконе, причем этак увесисто. Будет сверкать им, показывая перед другими свою исключительность. А идея Насти насчет Леруа и фабрики, ориентированной на «АпПельсин» была очень хороша. Ну и хватка у Насти! Но сейчас мне об этом как-то не думалось. Больше заботило другое, и я спросил:

– Надеюсь, ты не собираешься дрыгаться с этим французом?

Я смотрел в зеленые глаза этой ведьмы. Буря в душе немного улеглась, но все равно была злость. Причем не столько на Самгину, сколько на обстоятельства, что они легли не так, как хотелось бы.

– Разумеется, нет. Вот что ты сейчас такое сказал? Я не шлюха! Не надо обо мне так думать – мне это неприятно. А если шлюха, то чуть-чуть, как любая другая женщина. Разве те девушки, которые ищут женихов побогаче и выходят замуж не за человека, а за его богатства и положение – разве они не шлюхи? Ведь такие почти все. Очень редко кто выходит замуж по любви. Еще реже такие браки бывают счастливыми. Потому что любовь, она как спичка: погорела и только сажа на душе. Так что если я шлюха, то не больше большинства других. Не надо, Саша, меня унижать ни в мыслях, ни на словах. И моя девочка, – Настя провела рукой себе по юбке, – очень дорого стоит. Нет, она бесценна. Она точно не для всяких Леруа. Тебе она, кстати, достается бесплатно.

Если бы мне сейчас не было так кисло, то рассмеялся от ее слов. Вот это она завернула: не шлюха, потому что ее киска дорого стоит! Но было как-то не до смеха, и я лишь произнес:

– Нихрена себе бесплатно! 15 процентов моего бизнеса плюс очень дорогое платье от какой-то модельерши, вероятно то с очень дорогой «девочкой»!

– Не будь жадным, Рублев. Приезжай вечером ко мне. Мы проведем чудесную ночь – я обещаю, – она снова ласково погладила меня по щеке, потом приподнялась и поцеловала в губы. – Приедешь?