Текст книги "Большой игрок 5 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)

– Тогда завтра дашь после захода. Да? – Чайка устроилась на сидении рядом с водительским, на которое я собирался посадить баронессу.

Вот же сучка! Умеет создать проблему так, чтобы зацепить мою художницу. Я очень не люблю бабские войны. Ну не для этого женщины созданы! В эту минуту я особо ясно осознал, что Чайку из квартиры Ольховской нужно куда-то переселить. Иначе получается очень некрасиво и очень опасно: вампирша живет у нее и вместо естественной благодарности не упускает возможности уколоть Аню. А Ольховская, несмотря на свою боевитость, ведет себя на удивление сдержано. Возможно из-за меня и Весериуса, еще из понимания, что у девочки-вампирши не совсем так с головой, как должно бы быть у нормального человека, пусть даже этот человек в ветреном студенческом возрасте.

– Козя, – пока не говоря ни слова Чайке и видя молчаливое недовольство Ольховской, я повернулся к поляку. – Слушай, приятель, а дай мне денег? – к всеобщей неожиданности попросил я. Услышав это, заулыбался даже молчаливый магистр. – Давай, доставай бумажник. Что там у тебя есть? – поторопил я Малевича. – Сам понимаешь, дом мой сгорел. Сгорел с деньгами. Вот завтра утром проснусь я, сяду в свой «Калифф Калс» в приличное заведение на завтрак, а денег-то у меня нет даже на кофе.

– У меня тут… Господин Рублев, – нехотя он вытащил из внутреннего кармана довольно толстый бумажник. – Всего лишь…

– Давай, давай, ты себе потом в карты выиграешь, – я выхватил бумажник из его рук, раскрыл и вытянул вполне приличной толщины стопочку купюр. Не знаю, сколько там имелось, но рублей двести-триста точно. – Это тебе, Козь, на проезд и на кофе с булочкой, – со всей душевной щедрости сунул ему пятирублевку. Ларис, это тебе на гостиницу, – я протянул Самсоновой рублей сто разными купюрами и, видя недоумение вампирши, пояснил: – Это если решишь переехать от Ани и пожить сама. На первое время хватит. Чуть позже добавлю. Ань, – из оставшейся части денег половину я протянул Ольховской, – это тебе. Мой долг с небольшими процентами.

– Успокойся, ирландец. Если ты имеешь в виду утренние пять рублей, ты мне ничего не должен, – художница оттолкнула мою руку.

Но я настоял. Потом обнял ее и поцеловал, шепнув на ухо:

– Не спорь. Это не мои деньги, а наши общие трофеи. И не сердись на Чайку. Ну такая она. Позже поговорю с Весериусом – пусть воспитывает свою борзую сучку.

Отпустив ее, подошел к домкану и сказал Самсоновой:

– Ларис, пожалуйста, пересядь назад. Ты там будешь с Весериусом, а это место займет пани Ольховская.

– Ларис! – магистр подлетел ближе к ней, как бы проявляя солидарность со мной.

– Это почему еще? – глаза вампирши стали недобрыми, и улыбка, которая, казалась, всегда украшает ее личико, тут же слетела.

– Пожалуйста, пересядь. Ты же прекрасно понимаешь, кто для меня пани Ольховская! – настоял я.

– Не надо Аппельсин, – баронесса дернула меня за рукав. – Мне все равно где сидеть в домкане.

– Дорогая, пересядь, – настоял Весериус, протянув к Чайке свою прозрачную конечность. – Или ты не хочешь ехать рядом со своим мастером?

– Ладно уже, – вампирша нехотя встала, все еще держа в руке деньги, которые я ей дал, и вся показательно сердитая, не выходя из машины, перепрыгнула на задний диван.

– Удачи, Козь! – устроившись водительском кресле «Калифф Калс», я подмигнул Малевичу. – Не падай духом. Деньги – дело наживное и, уверяю, вовсе не главное! Лучше хорошо поразмысли, что твоя судьба не такая скверная, как у Борецкого. От него остались одни ножки, – я сунул ключ в запорный механизм, повернул его до щелчка. Слыша ментальную подсказку Весериуса, запустил рычагом паровой генератор. Оказывается, магистр что-то соображал и в такой технике.

– Не будь мудаком, и жизнь постепенно наладится, – продолжил я наставления, то поглядывая на поляка, то на стрелку указателя оборотов. Она, подергиваясь, очень долго подбиралась к метке в 3 т. – Порви с прежним, особенно с такими людьми, как Упырь. Скажу тебе откровенно, в моей жизни тоже был очень хреновый период. Время, когда я водился с такими кончеными ублюдками, как Упырь или барон Карпуха, но я вовремя остановился. Смог не скатиться в эту яму с дерьмом и хоть как-то стать человеком. Вот видишь, меня уважает сама баронесса Ольховская. Наверное, даже любит, – я усмехнулся, слыша подсказку Весериуса и отпуская второй рычаг, управлявший положением силовой оболочки мотора. – Меня уважает даже принцесса вампиров Чайка и великий маг Талиар Сан Эллур.

– Да! – радостно подтвердила Самсонова, ее пальчики схватились на мои плечи, а холодные губки поцеловали в шею, примерно там, где пульсировала вена.

– В общем, будь человеком, Казимир. Если будет туго, обращайся. Если ко мне по-доброму, то помогу, – заверил я, готовясь пустить в бег пока еще незнакомую мне машину.

– Фары надо включить. Улица там темная, – немного приободрившись подсказал поляк. – Здесь, – он подошел, ближе указывая на обрамленную бронзой панель. – Тормоза – две педали. А это ход, – он указал на жирный рычажок, хотя я уже сам догадался, что к чему.

Механика в Козиной машине работала скверно: под капотом что-то слишком громко скрежетало. Но это ладно – разберемся, подчиним. Мне даже интересно будет покопаться в такой технике самому. Я тронул «Калифф Калс» слишком резко. Ветерок дунул в лицо, подхватил волосы моей художницы. Тут же услышал окрик Малевича:

– Господин Рублев! Александр!.. – он бежал со всей прыти за машиной.

Я затормозил. Поляк не соврал: тормоза работали скверно – пронесло еще метров пять, хотя нажал педаль резко до полика.

– Я… хотел посоветовать!.. – догоняя и часто дыша, выкрикнул Малевич.

– Что такое? – я обернулся.

– Посоветовать, как правильнее подойти к Упырю. У него охрана серьезная. Их немного, но все парни тертые, чуть что, выхватывают стволы, – продолжил поляк. – И… – он на секунду замялся. – Очень бы хотелось, чтоб вы его опустили. Справедливости ради!

– Да нам как бы насрать на всяких тертых – опустим. Ты же видел, какая у нас бригада. При желании можем всю столицу поставить раком, – ответил я, чувствуя, что в этот момент во мне заговорил тот, отвязанный паренек из Перми, которого я несколько лет старался изжить в себе.

– Поставим раком! – рассмеялась Чайка, и я снова ощутил ее пальчики, услышал шепот: – Я тебя люблю!

– Ну давай, говори, может пригодиться, – я поднял взгляд к Малевичу, слушая прерывистое рычание механики под капотом.

Вернее, не столько механики: это прежде я думал, что громкие звуки, доносившиеся из домканов – следствие плохо отлаженной механики. Как я понял позже из статьи в «Стальных Верстах», причина в вибрации пластин корвита в вихревых неоднородностях эфира.

– К Упырю так просто не попасть, хотя его можно подкараулить у дома. Хотел сказать, есть надежный способ. Для этого нужно представиться как клиент. Сказать, что обратиться советовал Череп и сказать фразу «белка щелкает орешки», – сообщил поляк.

Вот же сучонок! Явно хотел передо мной прогнуться, и сам имел зуб на Упыря. Обычная история: одна гнида желает придушить другую чужими руками. Не люблю я таких людей. Таким нельзя доверять, и держать надо их на расстоянии, но зачастую они бывают полезны.

– Ладно. Приму к сведению. И это… – я щелкнул пальцами. – Теперь ты мне должен не десять штук, а девять девятьсот, – сказав это, я снова тронул домкан.

В этот раз «Калс» пошел плавнее. Фары хоть и тускло, но освещали темную улицу впереди.

Проехав немного, свернул за угол. Оставляя справа фасад лавки с вывеской «Божественные снадобья КМ», свернул еще раз и метрах в тридцати увидел повозку Сбруева. Тимоха все дожидался нас – молодец! В очередной раз убеждаюсь: надежный товарищ!

– Эй, Ильич! – крикнул я, подъезжая и сбавляя ход до полной остановки. – Подвезти? Давай сюда, домчу до Слободского с ветерком!

Сбруев сразу не понял. Впрочем, как и его лошади. Машка так зафыркала, потянула повозку вперед, как мне показалось, пустила пар из ноздрей. Хотя, какой пар – не зима же. На Чайку так она отреагировала или на моего стального коня – не знаю.

– Барин, да вы чего! Как же вы меня подвезете? – Ильич прикрикнул на лошадей и слез с повозки. – Я же своих тут не оставлю! Как они без меня? – начал объяснять он, наверное, приняв мою шутку за вполне серьезное предложение.

– Да дурачусь я, Ильич. Как бы на радостях. Неплохо у нас все вышло, – я открыл дверь, вылез из домкана, позволяя ему громко и прерывисто рычать, точно раненому зверю. – Недругов напугали: кого до икоты, кого до смерти. Вот добром немного разжились. Узнаешь?

– Да… Как его этот что ли… – извозчик неуверенно пожал плечами, подошел ближе, разглядывая мое приобретение в неверном свете луны.

– От этого, – я постучал кулаком по двери «Калифф Калсу», – мы удирали на твоей повозке. Помнишь, еще в первый приезд сюда? Было со стрельбой, и, главное, было весело. Вот тогда ее милость баронесса револьвер у этих алхимиков отжала, а я как-то ушел с пустыми руками, даже домкан забыл увести. Теперь все по-честному. И это… Наврал я тебе, Ильич, – я полез в карман, достал трофейный бумажник. – Угрожал, что за извоз сегодня не заплачу, но вот… – я протянул ему червонец.

– Ох, благодарствую, барин. Очень благодарствую! – Сбруев попытался отвесить поклон – я удержал. – Добрый вы человек! – продолжил он. – И совсем не наврали. Ведь уже как бы не сегодня, а завтра. Часы, слышал с площади, били полночь.

– А, полночь, время вампиров, – рассмеялся я, искоса глянув на Чайку.

Недолго поболтав еще, мы разъехались. Полночь – не только время вампиров, но еще и удобная пора, чтобы поноситься по улицам столицы, когда улицы эти свободнее от лошадных повозок. Часа полтора гоняли по ночной Москве, там ближе к центру, где больше огней и еще гуляет народ, полно веселья в ресторанах, гремит музыка в кабаре. Я постепенно приноравливался к управлению, а позже, когда мы зарулили в «Волжские Чудеса», взяли там две бутылки вина, конфеты и еще какую-то снедь, доверил управление Самсоновой. Сам же пересел на задний диван вместе с Аней. Пока Чайка с визгами восторга гнала «Калифф Калс» по Садово-Кольцевой, а потом по Васильковской набережной, мы с баронессой пили вино, прямо из горлышка, хотя были бокалы, ели конфеты и ташкентские сладости, целовались губами, сладкими от вина.

Поначалу я опасался, что вампирша влетит в фонарный столб или встречный домкан – уж слишком опасно она водила. Но вскоре убедился в чудесах ее нечеловеческой реакции и успокоился. Да и магистр, похоже, помогал ей не только ментальной болтовней.

Когда мы допивали первую бутылку вина, Аня до приятного опьянела, и моя рука без возражений ее милости проникла ей под юбку. А потом в то место, прикосновение к которому заставило Ольховскую приоткрыть ротик. Причем не от возмущения – просто так ей легче и глубже дышалось. Художница не осталась в долгу – расстегнула мне брюки. Мы бы точно не остановились на этом. Овладели бы друг другом, не стесняясь Самсоновой и Весериуса, однако наш домкан уже катил по Павелецкой.

– Скорее бы добраться до твоей постели, – шепнул я художнице, когда Чайка поворачивала к охраняемой стоянке.

– Да! – ответила Анна и поцеловала меня в шею, долго, думаю, до фиолетовых следов.

Оставив «Калифф Калс» на попечение хмурого охранника, довольные, переполненные вдохновением, мы поднялись на пятый этаж дома под номером 76. Анна, разоружившись в спальне и взяв халат, направилась в ванную. А я…

Я неожиданно был атакован Самсоновой. Резко и сильно она прижала меня за плечи к стене и сказала:

– Дай тело, Рублев!

– Ларис, ты свихнулась? – столь же резко ответил я ей, одновременно понимая, что сил в этой девочке больше чем у меня, и хватка такая, что может посоперничать с Ириэль. – У меня, извини, сейчас ночь любви с госпожой Ольховской!

– Дай! – настояла вампирша, еще сильнее прижимая меня. – Иначе, когда вы уснете, я перегрызу тебе горло. И ей тоже! – добавила она с милой улыбкой.

– Сань, нам хотя бы минут на двадцать, – вступился Весериус. – Ты же понимаешь, дело молодое. Ларисе надо. И мне тоже. Ты всегда это можешь, а у меня тут…

– Нет, вы вообще оба тут на пару уху ели⁈ Сначала дай домкан, потом дай тело вместе с ху*м! Весер, вот что ты сейчас несешь? – я всерьез рассердился, не понимая, как им вообще могло прийти в голову именно сейчас. Ладно бы не было здесь Ольховской, но Аня рассчитывает лечь спать со мной, а не с призраком меня. – Ты сам бы на моем месте дал? Что бы тебе потом его вернули заебаным в самом прямом смысле! Это в то время, как меня ждет ночь с любимой женщиной!

– Саш, я же знаю, у этого тела большой потенциал. Нам всего на один раз, – взгляд этого призрачного мудака казалась теплым и добрым.

И почему мне трудно отказывать, когда на меня так смотрят? Мне даже подумалось, что Весер дважды пытался натянуть Ларису, и оба раза их преследовали обломы. Неудачники, бля! Любовь с бесконечным неудовлетворением. Мне жалко стало их. Но сегодня не дам!

– Весер, давай так… – кое-как освободившись от рук вампирши, я как бы попытался обнять его. – У тебя в субботу юбилей. Улетное мероприятие в демонических хорах Ириэль, на которое мы отправимся, увы, без Ани. Вот там и порезвишься. Там я дам тебе тело. Трахнешь свою Ларису во все дыры.

– Ты идиот, Рублев! Я не такая! – вспылила вампирша, даже зубками клацнула, но тут же успокоилась, будто до нее дошло, что в этой мысли достаточно много приятного.

– Да ладно, все вы такие, – рассмеялся я, как бы переводя наш неприятный диалог в шутку. – Про Аню ты у Ириэль, конечно, не спросил? – я смотрел на тусклосветяшийся силуэт магистра. – А я, между прочим, спросил. И понял из ее ответа, что это не хетайла против присутствия на юбилее баронессы, а ты. Может, объяснишь?

– А чего тут объяснять? Как это там у вас говорится: глупо ехать в Тулу со своим самоваром, – Талиар Сан Эллур хитровато прищурился. – Ну, вспоминай: вино… Красное альшерское… Ириэль от него плывет. Разве ты не мечтаешь вставить этой божественной суке свой стрючок? Еще как мечтаешь! Так что это не я не хочу брать баронессу на юбилей, а ты сам не хочешь. Если я ошибаюсь, то прямо сейчас скажи, что ты не хочешь трахнуть Ириэль.

Весер как бы брал меня на слабо, и я, кажется, сказать такого не мог. Я даже прислушался к себе, но вместо себя снова услышал голос до охренения проницательного магистра, звучавший с явной издевкой:

– Давай, Сань, силу волю в кулак и скажи: «Я не хочу трахать Ириэль! Баронесса должна быть на юбилее!» Или тогда тебе остается только… в кулак не силу воли а свой член и дрочить на Ири.

Весер, гандон! Сейчас он явно мстил мне, за то, что я не дал тело. И ждал ответа, хитровато и нагло поглядывая на меня. И Чайка, малолетняя кровавая сучка, поглядывала на меня с явной издевкой. В общем, меня взяли в оборот самые темные силы этого мира. Они ждали ответ. Ответ простой для любого нормального мужчины, но очень сложный в моем случае.

Я злился. Да, я виноват сам, что в данном случае был завязан на свою похоть, но зачем поворачивать именно так и именно сейчас, когда Аня в любой момент могла выйти из ванной. Уж если баронесса узнает, об этом разговоре, то у нее будет очень серьезный повод обидеться. В общем, я злился, что Высер этот тонкий вопрос повернул так, и решил тоже поддеть его. Сказал:

– Слушай, мой друг, как я понимаю, тебе не понравилось, что я сейчас отказал с телом. Есть кое-какое решение нашей проблемы. Чего мы передаем это тело туда-сюда, давай я просто трахну Ларису, будто это делаешь ты. Она даже разницы не поймет.

Видеть сейчас личико Чайки дорогого стоило. Очень быстро на нем сменилось стразу три выражения: тяжкое недоумение превратилось в согласие, даже радость, и эта радость тут же трансформировалась в возмущение. Похоже, как у всех дам в таком случае, наигранное.

Я не слышал, что прошипела в ответ Чайка, поскольку мой слух всецело заполнил звук открывшейся двери в ванную. Кстати, физиономия призрака, при всей провокационности моего предложения, оставалось невозмутимой.

– Не увиливай, Сань! Сначала ответь на мой вопрос, и я отвечу на твой! – вполголоса произнес Весериус. – А то… баронесса вышла из ванной! – потешаясь, добавил он. – Решай, хочешь распрекрасную Ириэль⁈ Саму дочь богини Ночи! Бессмертную Владычицу Тени! Хочешь?

И мне надо было отвечать! Увы, надо!

Глава 5

Пике с вершины блаженства

– Да… – едва слышно произнес я, стараясь услышать шаги Ольховской раньше, чем она окажется возле нас.

– Негодный ответ. Если «да», то, чтобы мы были уверены в тебе, скажи полностью: «Я хочу трахнуть Ириэль!» – похоже, магистр нагло издевался. Мерзавец пользовался безвыходностью моего положения! Уж Весеру ли не знать ли моей страсти к дочери богини!

– Я хочу трахнуть Ириэль! – шепотом признал я, прислушиваясь к возне баронессы возле зеркала в коридоре и поглядывая на проход.

– Громче! Староват я стал, Саш. Плохо слышу! – посмеиваясь надо мной, настоял прозрачный мудозвон.

– Громче, Рублев! – поддержала его вампирша, в ее глазах появились искорки азарта. – Говори громче! Мы должны быть уверены, что ты этого хочешь!

– Я хочу трахнуть Ириэль! – простонал я достаточно громко, слыша при этом стук упавшего на пол предмета возле трельяжа

Надеюсь, Ольховская уронила что-то не от того, что услышала мои слова. Затем раздались ее шаги. И с их приближением меня все сильнее мучил вопрос, слышала ли Аня, что я сказал?

Да, Анечка с завихрениями, как и все мы здесь. В недавнем разговоре на кухне она даже пускалась в откровения, что у ее брата было сразу несколько девушек – этакий приятный гарем – и тогда ей казалось это нормальным: сильный мужчина может себе такое позволить. В прошлом Аня всецело была на стороне своего Анджея, которого считала едва ли ни богом. Но так его позицию она разделяла лишь тогда, в юности. Теперь же, когда этот вопрос коснулся ее самой, Ольховская высказывала иное мнение, мол, ей такое не нравится, как не нравится ей то, что вокруг меня много женщин. Хотя, много, это сколько? Про Полину Борисовну она не знает, и, надеюсь, мои зыбкие отношения с Самгиной тоже как бы не в счет.

– О чем вы тут шептались? – Аня остановилась в десятке шагов от меня, вытирая волосы бежевым махровым полотенцем. – Заговор за моей спиной?

Кажется, она улыбалась, хотя то, что происходило вполне можно было назвать заговором.

– Про Ириэль рассуждали, – произнес Весериус, неожиданно сменив свой призрачный наряд: вместо затрепанного камзола мышиного цвета на нем появился черный безупречный фрак. – О том, как хорошо, что у нас есть такая подруга. Дружба с хетайлой, думаю, куда важнее и полезнее, чем отношения с глухими и высокомерными богами! – повторил призрак мысль, которую озвучивал мне много раз.

– Еще говорили о том, как нам жаль, что тебя, тетенька-художница, не будет на юбилее моего мастера, – съязвила Самсонова. – Мне очень жаль! От этой мысли сердце кровью обливается! Такой вкусной кровью моих врагов! – вампирша расхохоталась.

– Ань, пойдем спать? – я взял Ольховскую под руку, намериваясь поскорее увести ее в спальню.

И надо бы самому было заглянуть в ванную, освежиться, но это чуть позже, после того как уложу Аню в постель. А вообще, я сволочь. Я это осознаю в полной мере. Я раскаиваюсь, но я обязан трахнуть дочь богини Ночи. Или все же переступить через это желание ради честных отношений с Ольховской? Хотя, Аня с первого дня считает меня лжецом, и вряд ли что-то в этом вопросе с ее стороны поменяется.

– Пойдем, дорогой, – она поцеловала меня, и от этого на душе вовсе заскребли кошки, я почувствовал себя еще больше мерзавцем.

По-хорошему, следовало сказать баронессе про Ириэль.

Да, так нужно сделать! Но не сейчас. Во-первых, не факт, что с Ири у меня что-то выйдет. Раз так, зачем портить Ане настроение без всяких причин? А во-вторых, все это надо подать не прямо в лоб, а так, чтобы моей художнице не было слишком обидно. Как там говорил Весер: земная любовь отдельно, небесная отдельно. Была такая интересная формулировкка у его знакомого. Вот ей и воспользуюсь. Подам ее как божественную истину, будто преподнесенную Ириэль или вообще нашептанную Марией Магдалиной.

– Позволь мне, – сказал я, когда мы зашли в спальню, обняв баронессу сзади и начав развязывать поясок ее халата.

Для Ольховской даже в таких мелочах мне хотелось быть внимательным и приятным, чтобы хоть как-то реабилитироваться перед самим собой. Однако, в голове точно огромный церковный колокол гудела мысль: «Из-за тебя, из-за твоих блядских желаний Аня не увидит замок Ириэль! А ведь она этого очень хочет! Одумайся, еще не поздно! Отыграй перед Весером назад! Аня – не самовар, возьми ее с собой!»

Она стояла напротив высокого зеркала в платяном шкафу. По обе стороны лили золотое сияние два хрустальных бра в сплетениях ажурной бронзы. Я долго снимал халат с Ольховской, целуя ее плечи, спину, гладя постепенно освобождавшееся от одежды тело.

– Аппельсин, ты такой нежный. Нежнее чем вчера. Что такое? – баронесса повернулась ко мне, позволяя любоваться голой грудью, не крупной и не маленькой. Наверное, идеальной, на которой призывно выделялись острые соски. Тени и свет бронзовых бра делали ее особо дразнящий. И я дразнил себя в первые мгновения, не прикасаясь к ней, только лаская взглядом.

– Мне нравится, когда целуют меня в живот, – с улыбкой глядя на меня, шепнула Ольховская, ее пальцы взъерошили мои волосы, словно приглашая продолжить начатую игру.

Все еще оставаясь одетым, я подчинился. Сначала поцеловал ее грудь, затем опустился на одно колено и прижался губами к животу ниже пупка. Немного подразнил языком.

– Хочешь, сыграем в «Рембрандта»? – предложил я, глядя снизу вверх и видя блаженство на ее лице.

– Да… С тобой что-то не так, Аппельсин. В прошлую нашу ночь ты был напористый, – она прижала мою голову к себе. – Только не подумай, что мне не нравится, что ты такой сегодня. С тобой мне все нравится. Даже хочется подчиняться тебе, – она отпустила меня и, наклонившись, добавила: – Но подчиняться только в постели. Давай своего «Рембрандта».

– Тогда давай свои кисти, – сказал я, подумывая при этом, стоит ли нести для полноты картины ее мольберт.

Баронесса вышла из спальни в зал. Причем не стесняясь своей наготы – трусики еще были на ней, но я не считаю их за одежду. Весериус, висевший рядом со статуей Сехмет, присвистнул, а Чайка съязвила:

– Тетенька, здесь же дети! То есть я – девочка!

Я занес мольберт, который нам вряд ли потребуется, и отправился в душ. Пока я понятия не имел, понравится ли выдуманная мной игра художнице, как и она не имела понятия, кто такой Рембрандт. В этом мире на слуху были иные имена великих художников, хотя другими были не все – некоторые странным образом пересекались с родным мне миром. Но в моей игре имена не имели никакого значения – я просто ляпнул первое, пришедшее на ум имя. И сейчас волновался лишь об одном: насколько мой замысел будет приятен баронессе, и как отзовется ее тело на мои шалости. Еще немного волновался о том, что время перевалило за два ночи, и нам остается не так много на сон.

Когда я вернулся, Анна курила возле открытого окна, не стесняясь являть прекрасный, обнаженный торс луне и случайным прохожим.

– Ирландец, мы будем рисовать? – спросила она, не поворачиваясь.

– Рисовать буду я. Ты будешь позировать, – отозвался я, небрежно скидывая сорочку.

– Боги! Ах, нет – хетайлы! Конечно, хетайлы! И, пожалуй, сама Ириэль… – Ольховская обернулась, подмигнув мне. – Как интересно! Неужели в тебе есть и такой талант, – она поспешила затушить сигарету. – Какую позу мне принять? И… Надеюсь ты не собираешься потом продать эту картину Лазарю Евсеевичу? Он очень дорого заплатил бы за изображение моего обнаженного тела, но я не хочу его так дразнить. Он и без того слишком горяч.

Анна рассмеялась, а я слегка приревновал, помня, что у нее с этим пучеглазым Лазарем – владельцем картинной галереи, куда она продавала свои картины, отношения возмутительно теплыве, почти как с Тихомировым.

– Поза такая… – я взял ее за руку и подвел к кровати. – Садись туда дальше, закрой глаза и расслабься, – я помог ей занять удобную для меня позу и взял одну из выбранных кистей, новых, с широким пучком.

– Аппельсин… – поглядывая на мои приготовления, произнесла баронесса.

– Закрой глаза… Впрочем, я сам закрою их тебе. Вот это подойдет, – я взял черный шелковый шарф, висевший на спинке стула. Забравшись на кровать, превратил его в повязку, легшую на глаза художницы.

Наверное, она могла отчасти видеть происходящее, поскольку ткань шарфа была тонкой, но это не имело значения. Взяв кисточку с тонким кончиком, но при этом достаточно широкую в основании, я начал обозначать первые штрихи своего шедевра – прикоснулся нежными волосками кисти к соску баронессы, очертил его контуры. Иногда Ольховская содрогалась от моих прикосновений и шумно втягивала воздух ртом, сквозь сомкнутые зубки.

– Язык… – произнесла она, выдохнув. – Кошачий язык! Я угадала?

– В смысле? Вообще-то здесь нет кошки, если не считать… – вот не хотелось мне сейчас использовать прозвище Анны, данное ей приятелями Малевича, хотя оно очень ей подходило.

– Я говорю про кисть. Она называется кошачий язык. И я угадала, какой кистью ты меня рисуешь! Мне нравится твоя игра, Аппельсин! Продолжай! – потребовала она, явно заводясь.

И я продолжил рисовать ее этой кистью, видя, как от мягких прикосновений на руках баронессы появляется гусиная кожа и встают дыбом тонкие, едва заметные волоски. По ним я тоже прошелся кистью, затем очертил ее груди. «Кошачий язычок» коснулся подбородка Анны, и она замотала головой:

– Не надо так, ирландец!

Мне стало смешно. Издеваться над ее чувствительным телом и делать ему приятно доставляло удовольствие. Еще большее удовольствие было смотреть на Аню, совершенно обнаженную, если не считать повязки на глазах – она придавала этой игре особую прелесть. Кисточка опустилась к животу баронессы, поползла по лобку и прошлась по промежности, добираясь до начала ягодиц. Задела подстриженные волоски у ее лона – пани Ольховская завозилась в нетерпении. Мягким прикосновением руки я повалил ее на постель и заставил раздвинуть ноги, так что раскрылся ее стыдливый бутон.

Теперь пришла пора рисовать его. Как там сказала художница: кошкин язычок? Отлично! Сейчас от там лизнет! Тонкие волоски кисти медленно поползли по краю розовых губок. След кисти оказался неровный, иногда проникающий глубже, чтобы собрать больше влаги. Пани Ольховская затрепетала.

– Рембрандт! – прошептала она, облизывая другие губы, те, что пока были сухими и ловили воздух.

– Я рисую, я тебя рисую… – вспомнились слова из какой-то песни.

Я помог себе пальцами, раскрывая ее лоно, охаживая кончиком кисточки вход в него. Баронесса сладостно застонала, задергала ножками, а когда я начал рисовать ее небольшой, мокренький клитор, Аня едва не заорала.

– Аппельсин, сладкий! Хочу твоего языка! – баронесса схватила меня за плечо. Схватила больно, вонзая ноготки – это она делала не первый раз, уж не зря ее называли Кошкой.

Пришлось ее милости угодить. Кисть выпала из моих рук, пальцы сдернули трусы, высвобождая мое отвердевшее нетерпение. И отчего я не стянул их с себя раньше? Став на четвереньки, я дотянулся ртом до ее лона. Кончиком языка коснулся ее клитора и подразнил его. Ольховская прижала мою голову к себя, сдавила ее бедрами и затряслась в оргазме.

– Люблю тебя, Аппельсин! Очень люблю! – запричитала она.

Я навалился на нее. Вошел сразу глубоко, потому как не мог больше терпеть. Ощутил членом, как дергается от сладости ее лоно, принимая меня, сжимая со всей страстью и жаждая моих соков. Мы слились в поцелуе, в то время, как я весь, сгорая от нетерпения, снова и снова вонзал в нее своего бойца. Она снова закричала, забилась подо мной.

Прошло, наверное, с полчаса, когда от слишком пламенного творчества мы выбились из сил. Простыня сжалась гармошкой, покрывало, подушки – слетели на пол. Мы лежали, прижавшись друг к другу. Прохладные дуновения ночи покачивали штору и ласкали наши голые тела. Гладя волосы Ольховской, я окончательно утвердился, что возьму ее на юбилей Весера. Да, соблазн сблизиться с Ириэль огромен, но я не могу так поступить с Анной! Оставить ее здесь, в то время как она мечтает хоть ненадолго оказаться во владениях хетайлы, было бы свинством с моей стороны. Друзья так не поступают. Не важно, как сложатся мои отношения с хетайлой, но Ольховская должна быть со мной.

– Ап… пельсин… – произнесла мне в щеку Ольховская, – то, что я сказала, ты не принимай всерьез.

– А что ты сказала? – не понял я ее.

– Просто мне было очень хорошо и вырвалось… – пояснила баронесса при этом лично для меня ничего не поясняя.

– Ань, что ты сказала? – я повернулся к ней. – Признавайся!

– Ничего. Раз не помнишь, то это неважно. Давай спать. Уже, наверное, три или больше, – она попыталась отвернуться.

– Ты сказала… – я тут же вспомнил: – Сказала, что любишь меня. И добавила очень! Да, я это помню.

– Рублев, это просто вырвалось на эмоциях. Пожалуйста, не надо цепляться за эти слова! – она все еще пыталась отвернуться. – Они ничего не значат.

– Ань! Ну-ка посмотри на меня! Что плохого в этих словах? Я говорил тебе их несколько раз. И мне очень приятно, что ты произнесла их тоже. На эмоциях или еще как-то – это неважно. Важно то, что они в тебе живут и вырываются наружу, – я прижал ее к постели и поцеловал в губы.

– Пусти, мне надо в ванную, – она попыталась вырваться.

– Сейчас пойдем вместе. Я только хочу понять, почему ты так себя ведешь, – второй поцелуй не вышел – она вырвалась.

– Я уже это объясняла. Мне этого «люблю» хватает в театре. От Тихомирова, Кулябина, Хорошевского. А с тобой мы просто дрыгаемся. Все, пусти меня, – она слезла с кровати, наклонилась в поисках своего халата. – И давай так: я не буду заглядывать в твою душу, а ты не лезь в мою! Я это очень не люблю.

– Ань… Неужели все так плохо? Я тебе безразличен? И вообще, что на тебя сейчас нашло? – я тоже вскочил с кровати.

– Курва мачь! – неожиданно резко выругалась она. – Ты опять за свое! Нет, не безразличен! Совсем не безразличен! Но тебя это не касается! И вообще, меня злит, что ты со всеми дрыгаешься! Застрелить тебя хочется! С этой девочкой-кровопийцей целуешься при мне. Я молчу! Я терплю!

– Ань, Лариса!.. – я хотел возразить, но Ольховская оборвала меня на полуслове.

– Я не дура и все понимаю! Понимаю, что ей просто хочется меня позлить, но ты… Ты же не хочешь. Или тоже хочешь? Ты негодяй, Аппельсин! – на ее глаза навернулись слезы, она поджала губы и процедила. – Прости… Это тоже вырвалось. И вообще, с кем ты там – не мое дело. Целуйся с ней – чего мне быть против. Мы просто друзья, и так вышло, что спим вместе. Ты мне очень нравишься, если для тебя это так важно. Вот дружим и все, ты главное в душу ко мне не лезь! Она только моя и не принадлежит никому!