Текст книги "Большой игрок 5 (СИ)"

Автор книги: Эрли Моури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

– Теперь понимаешь?

– Да, – хрипло отозвался он и потянулся к кувшину с водой.

– Это так, мелкие штрихи к общей картине, – продолжил я, набравшись наглости и сев прямо на стол, рядом с его бумагами. – Вот еще один забавный штрих: вы, ваша милость, знаете, как ваши орлики нашли меня в руинах сгоревшего храма? – уловив его кивок, я продолжил: – Нашли меня они совсем без одежды, потому как она сгорела в том пожаре вместе со мной. Но я по-прежнему жив-здоров, сижу перед вами. Знаете почему? Потому как силы ее божественного высочества Ириэль… – сложил ладони у груди, – пребывают со мной. Как вы понимаете, Самсонову, как и меня, тоже искать не надо. Мы никуда не терялись. Мы здесь. И заводить против нас дело – уж извини за каламбур – дело очень невыгодное для того, кто посмеет его завести и дать ему ход. И вот еще что: баронесса Ольховская – она также в свите Владычицы Тени.

– Я дела передаю – у меня отпуск с завтрашнего дня, – опустив взгляд и постукивая карандашом по черной папке, известил Лурецкий. – Устал за этот год так, что уже ни на что сил нет.

Уронив карандаш, он поднял ко мне действительно измученный взгляд.

– Федор Спиридонович, Анну Ольховскую следует отпустить немедленно, – мягко сказал я. – Скажу больше: сожжение проклятого храма этой ночью было произведено нами по заданию Ириэль. Вы же понимаете, что это не просто баловство, а у этой акции имелась очень серьезные основания.

– Ее очень сложно теперь освободить. Сам Остроухов занялся делом, – несколько долгих секунд он глядел на меня, потом сказал: – С ним сложно договориться. А дело слишком… слишком громкое. Это вам не угон домкана у Карпина, и даже не нанесение побоев и оскорбление дворянина – на такое кое-как закроем глаза, при всем уважении к Евгению Филимоновичу.

– А его не надо уважать, – перебил я виконта. – Он мразь. Конченая мразь, и вы, господин Лурецкий, это знаете не хуже меня. Он должен мне деньги за соучастие в попытке меня убить и сожжение моего дома. И поверьте, выплатит их! Ни вы, никто другой не спасет его от назначенного мной наказания. Я же не зря сказал вам в тот раз, что делу по нападению на мой дом не надо давать ход, потому как мои методы более действенные, а мой суд более справедливый. Ибо я, Федор Спиридонович, представляю здесь саму хетайлу Ириэль. Не будем о Карпине и прочих упырях. Вы мне баронессу Ольховскую верните! Верните ее как можно скорее! А то я, видите ли, начинаю сердиться.

– Господин Рублев… – он покачал головой. – При всем бесконечном уважении к ее божественному высочеству, как я все это объясню там⁈ – палец важного полицейского указал на потолок.

– Там только боги и она – наша Владычица Тени, – ответил ему я, постаравшись вложить в эти немногие слова побольше уверенности.

– Вы понимаете, слишком шумно все вышло. Большой пожар, много жертв. Там же монахов этих сгорело больше десятка. И наши люди погибли – это особо важно. Парни из Седьмого Редута… двое с разорванным горлом. Дело очень громкое. Оно может оказаться во внимании императрицы! Так что вашу баронессу очень непросто вызволить. Тем более если прямо так сразу, – он налил в стакан снова воды, отпил жадным глотком, задумался. – Сказать, что мол, обознались… Взяли ее, перепутав с похожей. Такое тоже не очень хорошо. Бросает тень, понимаете ли. Делает идиотами тех, кто выезжал на место. И показания… – он замотал головой.

– Говорите, бросает тень? Тень – это хорошо, – усмехнулся я. – На то наша Ириэль и есть Владычица Тени. Только бросить тень нужно в правильном направлении. А именно на орден Эргонта. Причем тень самую мрачную. Такое будет полезно вам и нам. Ириэль будет вам благодарна, если вы повернете это дело именно так.

Я встал со стола, давая виконту минуту обдумать мои слова, прошелся по его огромному кабинету.

– Скажу вам более, – продолжил я, – если правильно разыграть эту карту, то вы еще можете сорвать свыше признание собственных заслуг. Благодарность, ваше высокоблагородие! Заработаете от вашего высшего руководства благодарность, может еще и орден дадут. Вы знаете, что эти мерзавцы из Эргонта приносят на своих алтарях человеческие жертвы? – я остановился, испытывающе глянув на него. – В эту ночь, перед поджогом храма на Колодезной нам удалось спасти одного несчастного. Увы, двоих других не успели, – добавил я и кратко рассказал Лурецкому о деятельности черных братьев то, чего он не знал или делал вид, что не знает.

Он пока сидел в молчании, нахмурившись и вертя в пальцах карандаш.

– Вот еще что, – продолжил я, – это дело с пожаром в храме Таире вы можете состряпать так, что вам оно станет очень выгодным. Представьте, Федор Спиридонович, что на алтарях проклятого ордена погибают не только пьяницы и бездомные. Ведь очень многие преступления можно повесить на черных братков. А учитывая их религию, полную сомнительной морали, то деятельность ордена Эргонта вполне можно счесть как особо опасную, несущую угрозу империи.

Последнее, сказанное мной, Лурецкого явно заинтересовало. Важный полицейский хитровато посмотрел на меня и признал:

– В этом что-то очень даже есть. Мне нравятся ваши мысли, Рублев, – снова уронив карандаш, он заулыбался. – Экий вы неглупый человек, несмотря на юные годы.

– Да вы на годы не смотрите. Если я при самой хетайле, то возраст – штука расплывчатая. Наша Владычица Тени ведь тоже не похожа на даму в преклонном возрасте, но лет ей… – я вскинул взгляд к потолку и усмехнулся: – Не будем о ее возрасте. В общем, я так вам предлагаю, Федор Спиридонович. Вместо того, чтобы брать в полицейское внимание людей, преданных хетайле, куда разумнее и полезнее взять во внимание ее врагов. Из этого вы извлечете много пользы. Если что-то не стыкуется, то… Разве мне вас учить, как правильно распоряжаться фактами, даже при их отсутствии? И если слишком прижмет, то с фактами мы вам поможем. Согласитесь, вам гораздо выгоднее дружить с нами, чем со всякими карпиными.

Подойдя ближе, я наклонился и, заглядывая в его почти честные глаза, тихо сказал:

– От таких, как Карпин, вам-то что? Только денежки. Но денежками далеко не все вопросы можно решить. Вспомните, как с вашей женой было? Вот!.. И случись что, вам ни Карпин, ни его денежки зад не прикроют, а Ириэль может, если очень потребуется. Поэтому от души вам рекомендую: в этой запутанной жизни выбирайте правильных друзей.

Он кивнул, наверное, все еще взвешивая мои слова, не во всем уверенный, но явно этот человек стал не таким, каким был до момента моего появления в его кабинете. Беседой я был доволен и настоятельно добавил:

– И баронессу Ольховскую вы мне верните! Прямо сейчас!

– Хорошо, попробуем что-нибудь сделать. Попробуем! – с нарастающим раздражением ответил виконт.

Честно говоря, я думал, что с освобождением моей художницы все выйдет проще, если только мне удастся выйти на должное понимание с Лурецким. Вот на должное понимание вышли, а с Аней этот хрен не особо спешит решить вопрос.

– Понимаете ли, Рублев, очень непросто. Объяснял же уже! После вчерашнего на Кулаковке должен быть кто-то виновен. Хотя бы один! – подняв указательный палец, он поморщился. – Хотя бы ненадолго и для вида!

– Ну так и сделайте кого-то виновным. Кого-то из черных братьев. Можно не одного, а всех скопом! И вовсе не для вида! – повторно довел я до него вполне здравую мысль.

– Хорошо. Как-то решим. Мне нужно обсудить это с Остроуховым, – Лурецкий потянул за ручку ящика стола, и из него появился визирис, поднятый с помощью скрытого механизма. – Подождите в коридоре. Не надо, чтобы Остроухов видел вас здесь. И имейте в виду, Александр Васильевич, следующую неделю меня в Москве не будет. Я в отпуске. Долгожданном отпуске. А с вашей страстью к беспорядкам, да еще таким масштабным! Эх! – он в сердцах махнул рукой. – Я вам ничем не смогу помочь, если что-то пойдет не так, как вам бы того хотелось!

Я вышел. Откуда-то появилась уверенность, что Ольховскую в ближайшее время освободят. А за этой уверенностью другая. Она в том, что вопреки предостережениям Весериуса, крыша у меня есть. И крыша вполне крепкая. Сейчас я доказал важную истину. Она в том, что даже в самых продажных кругах этого мира далеко не все определяют деньги. Страх и верно подобранные слова могут решить больше, чем звон монет. А если вспомнить свежую ситуацию с Карпиным: сильно помогли ему денежки, когда я условно прищемил ему яйца? Нет. Все его огромное состояние сразу стало очень мало весить, потому как на другую чашу весов лег его еще более огромный страх.

С кем-то очень важным тер старший исправник долго. Я утомился ходить по коридору и ловить на себе косые взгляды полицейской братвы. Хотел даже набраться наглости и войти в кабинет Лурецкого без приглашения. Но вот что-то там разродилось. Появился приказный и вежливо попросил меня следовать за ним к его, блять, высокопревосходительству.

Глава 18

Мой уважаемый калибр

Как я и ожидал, Ольховскую держали в казематах на Куличках. Прежний Рублев нашептывал, что это местечко одно из самых страшных в Москве, и свозят сюда преступников особо опасных. А Аня… да, надо признать, она опасна. Особо! Дело не в том, что она слишком часто хватается за револьвер. Но в том, что я ее очень люблю. Правда. Это не пустой треп. Ведь я ради нее даже готов отказаться от своих видов на Ириэль. А любовь, как известно, штуковина особо опасная.

По распоряжению Лурецкого вызволение баронессы выглядело так, словно ее передавали в Четвертый Редут по каким-то очень сложным и непонятным мне соображениям. За ней направили специальный фургон и двоих полицейский. Со старшим я успел познакомиться еще в кабинете Лурецкого: шустренький такой мужичок с рожей крысенка, дослужился до чина подпоручика. Величали его Шакировым Азгамом Азатовичем. Виконту Лурецкому надо отдать должное: меня он представил крысенку, вернее подпоручику, как человека крайне важного, которому надобно угодить и все мои капризы исполнить. Как он это сказал, так у меня на душе потеплело от понимания, что крыша-то у меня ого-го-го!

Когда мы отправились на Кулички, Шакиров при себе имел соответствующие распоряжения, заверенные правильными печатями и подписями. А в голове держал особые наставления от Федора Спиридоновича и мои личные пожелания. Поскольку оба полицейских расположились ближе к лошадям, в фургоне я ехал один.

Гадкое, я вам скажу, место: поломанная лавка, надписи на стенке, преимущественно матом, измятый лист жести разукрашен чьей-то кровью и воняет… мочой, что ли. Под потолком небольшое окошко, забранное прочной решеткой. И как такие прутки выломала Чайка⁈ Нет, с этой барышней надо быть аккуратнее. Особо в постели: ведь в миг страсти придушит или шею свернет и не заметит. Ларочку надо иметь только раком и в нежных отношениях с ней лучше бы обойтись без минетов. Вообще, если не считать тетю Полю, которая сама душа, то меня окружают исключительно опасные женщины.

Что мы добрались до казематов и заехали во двор, я понял по звукам снаружи возле остановившегося фургона. Среди нескольких голосов сразу распознал хрипловатый баритон Шакирова и поспешил открыть дверь – заперта она была мной изнутри.

– Азгам Азатович, – окрикнул я его и напомнил пожелание, которое высказывал, когда мы еще шли от кабинета Лурецкого. – Вы там не забудьте важное: обо мне ей ни слова. Руки прихватите наручниками сзади, и ключики мне. И повежливее с ней, пожалуйста. Все-таки баронесса.

– Польская, – он усмехнулся, топыря усы и, махнув бумагами, дал мне сразу ключи от наручников и направился к двери бастиона, что хмуро и серо возвышался справа.

Оставалось ждать. С огромным нетерпением ждать! Я снова забрался в фургон. Сел в угол на лавку, положил ладони на коленочки. Короче, ждал послушно, в предвкушении этой встречи, при этом понимая, насколько мне дорога пани Ольховская. Вот нас разделила всего-то ночь и утро, а чувствуется, как Анны не хватает. Нет… Пожалуй, дело не во времени, а во мрачных стенах казематов и вчерашних переживаниях, за которыми черной тенью стояли мысли, что я могу потерять Ольховскую навсегда. Особо остро я чувствовал это до тех пор, пока Чайка не сообщила, что баронесса жива и всего лишь у полицейских, а не в руках черных братков.

Наконец послышались шаги и хрипловатый голос Шакирова. Кто-то спросил:

– Подумай, Азгам, может дать пару наших конвоиров?

Другой с усмешкой добавил:

– Эта девка бешеная. Зубами решетку перегрызет! Слышал, что было с Рыбинскими? Вот точно такая бешеная напала на их фургон, решетку перегрызла и всех начисто убила. Ведьма, говорят. Может в самом деле вампир. Ходят на этот счет тревожные слухи.

– Нет, спасибо. Без конвоиров. Мне своих ребят хватает. Доставим в Редут как надо. И спешу я. Вернее, наш Лурецкий спешит, нервный очень с утра, – ответил подпоручик.

Я замер, дверь в фургон открылась.

– Лезайте, барышня! Лезайте! Не мне же вас подсаживать! – снова раздался баритон Шакирова совсем рядом.

И следом резкий и милый голос, который я особо любил:

– Руки!

Похоже Ольховская влетела в фургон без посторонней помощи. Меня сразу не увидела, потому как сначала зацепилась взглядом за решетку, закрывавшую маленькое окошко, затем за поломанную лавку. Руки ее сзади крепко держали стальные браслеты – и это правильно. Такой она мне тоже нравилась. Я кашлянул, хотя в горле не першило.

Блять! Я дорого бы отдал, чтобы посмотреть на это личико еще раз!

Бесспорно, у Ани глаза красивые. Но в этот миг они стали вдобавок очень большими. И все электричество, которое скрывалось в светло-голубых глубинах устремилось ко мне навстречу. Я думал, меня пришибет разрядом. Брови у Ольховской устремились вверх, ее грудь вздыбилась, а ротик открылся, чтобы прокричать что-то. Но я оказался быстрее, схватил ее, прижал к себе и запечатал вероятный вскрик невероятными поцелуем.

– Мы везем вас, на допрос, ваша милость, – произнес я, держа ее крепко и глядя в глаза, сияющие бесконечной радостью. – Полагаю, мы начнем его прямо здесь, и вы расскажите мне все–все еще по дороге. Итак, пани, мой первый вопрос: что вас связывает с Рублевым Александром Васильевичем⁈

Я прижал ее к стене, нажимая своей грудью на упругие холмики баронессы, которые едва не выбились из-под разорванного и грязного платья.

– С этим коварным лжецом? – Анна, часто дыша, отвернулась. Скрыла улыбку в упавших на лицо волосах. – Нас не связывает ничего! Вообще ничего! – выкрикнула она, потом добавила потише: – Ничего кроме постели! Вынуждена с ним делить – ему ночевать негде, – не без язвительности добавила она. – Больше я ничего не скажу! Можете меня пытать!

– А если я поставлю вопрос так? – моя рука задрала ее юбку и скользнула между бедер до самого верха.

– Хоть как! Я все вынесу! Буду молчать! – заупрямилась пани Ольховская и зубки ее слегка скрипнули.

Дверь закрыли на задвижку, вскоре фургон тронулся, под лай собак выезжая со двора Куличковых казематов.

– Мне повторить вопрос⁈ – строго спросил я, стягивая с нее трусики.

Аня дернула руками – их надежно удерживали наручники. Сейчас я не мог понять, насколько приятна эта игра баронессе. Кажется, она немного злилась, хотя ее глаза сверкали озорством. Не знаю как ей, но мне все больше нравился этот душевный БДСМ. Нравились те дикие и милые эмоции, что отражались на лице художницы. Особо нравилось то, как подрагивали ее ноги.

– Я еще раз, баронесса: что связывает вас с Рублевым помимо постели, – спросил я, водя пальчиком в ее мокренькой киске.

– Калибр… – неожиданно сдалась Аня.

– Калибр? – переспросил я, шевельнув пальцем там, где мои прикосновения доставляли ей побольше мучений.

– Да! – с придыханием признала она. – Калибр! Патроны с его револьвера подходят под мой «Макс»!

Она снова выдохнула со стоном:

– Мне нравится!.. Черт! Его калибр!..

В общем, я ее трахнул. Правда для этого пришлось освободить руки Ольховской от стальных браслетов, иначе мы бы упали на пол на первом же крутом повороте повозки.

Второй оргазм Аня пережила, когда мы уже подъехали к «АпПельсину». Я опасался, что дверь фургона откроется раньше, чем моя Кошка затрясется подо мной от радости нашего единения. Но обошлось: в тот момент, когда лязгнул внешний засов двери, баронесса отчасти успокоилась. Все еще страстно целуя мое лицо, сказала, не обращая внимания на грохот засова:

– Я тебя… – она замерла, своей грудью слушая частое биение моего сердца. Затем отвернулась и неуверенно произнесла: – Ненавижу. Но уж что есть, Аппельсин… Все так…

Дверь открылась. Аня, прячась за моей спиной, кое-как привела себя в порядок. И нам бы следовало покинуть это неприятное место, под конец моего путешествия оказавшегося вполне приятным.

– Благодарю, Азгам Азатович, – я отпустил подпоручику легкий поклон и подал Ольховской руку, принимая из полицейской повозки. – Должен заметить, сервис у вашей важной конторы на самом высоком уровне, – добавил я, сомневаясь, что подпоручик поймет слово «сервис».

– Стараемся, господин Рублев. Вы будьте осторожнее. Как я понимаю, не все ваши неприятности успели разрешится, – хитро усмехнувшись ответил Шакиров. Запер дверь фургона и, не прощаясь, зашагал прочь.

– Почему не ко мне домой? – спросила Анна, глядя вслед отъезжавшему фургону. – Я же в ужасном виде. Платье разорвано, грязное. Ноги в саже. Оттирала их соломой в камере. Но…

– Ань, к тебе так быстро нельзя. Там караулят цепные и они из другого редута. Их отзовут, но чуть позже, – пояснил я. – Платье можешь поменять на банный халат. Серьезно. У нас осталось несколько после распродажи – лежат где-то на складе.

Я окинул взглядом фасад «АпПельсина»: с южного крыла мастера Габреляна уже убрали леса, и можно было сложить впечатление об их работе. В общем-то, я доволен. Основной цвет, после того как высохла краска стал приятным, персиковыми. Аня была права, когда забраковала слишком яркую краску. И декоративные элементы, выделенные салатовым, вместе с белой лепниной смотрелись в сумме гармонично. А дымчато-голубой «Кристофер» Анастасии Тихоновны делал этот вид еще и богатым сиянием позолоченных решеток.

– Халат засунь себе в зад, – сложила рифму Ольховская и тронув меня за плечо, спросила: – Нравится? – она тоже смотрела на южное крыло нашего модного дома. Явно заметила домкан Самгиной, но быстро отвела взгляд.

– Да. Вполне достойно. Думаю, за те деньги, которыми я располагал, лучше не сделаешь, – согласился я. – Но мы растем, Ань. Скоро Козя и Карпуша основательно пополнят мой бюджет. Вернее, наш бюджет. Ты тоже в деле.

– Я же сказала: свою долю жертвую на твой «АпПельсин». Я неплохо зарабатываю в театре. Насчет денег с этих негодяев… Знаешь, даже Анджей так не делал. Это… – она замолчала, щурясь от солнца и улыбаясь человеку, которого как бы ненавидела.

– Что «это»? – я обнял ее, притянув к себе.

– Это слишком дерзко, – отозвалась Ольховская. – Кажется, на нас смотрит твоя Самгина. Вон за стеклом, – Аня указала взглядом на окна бывшего кабинета Картузова.

– Она не моя, а Дарвинского, – не согласился я, мысленно все дальше отпуская Настю. И добавил: – Ты моя.

– Скажи лучше, полиция вернет мне «Яну Лею»? Черт с ним с «Максом», хотя у него был очень хороший, точный бой. Черт с ним, – повторила она, – а вот такого клинка, как «Яна Лея», в этом мире больше нет, – лицо баронессы сразу погрустнело.

– Должны вернуть. По пути в Кулички я говорил о шпаге и револьвере с Шакировым. И насчет моего домкана говорил. Он где-то на стоянке какого-то там номерного Редута. Тут главное, чтоб его Карпину не вернули. Шакиров – это тот подпоручик, что тебя выводил. Он-то сам мало что решает, сказал, что обязательно передаст все эти вопросы Лурецкому. И это… как бы для веса, – я провел пальцем по разорванному декольте Ольховской, – я сообщил ему, что изъятая шпага принадлежит самой Ириэль. Так лучше – пусть у них ягодицы сожмутся. И как бы не слишком соврал, да? Ведь раньше принадлежала демонице. Думаю, наш старший исправник, зная это, подсуетится устроить так, чтобы ее тебе вернули и поскорее. А «Макс», думаю, не так важен. Если не вернут, купим новый. Выберешь модель, которая тебе больше всего нравится.

Ответив на приветствия мастеров Габреляна, мы зашли в «АпПельсин», поднялись в кабинет Картузова. Вени на месте не было, зато Самгина с важным видом заседала в его кресле и вертела в пальцах ключики, наверное, от своего домкана. Рыжая сучка встретила нас словами:

– А чего так, Саш? Я думала, ты приедешь на «Грифоне». Дорогом «Грифоне», который отобрал у Евгения Филимоновича. А приехал на полицейском фургоне.

– Потому что так нужно, – сердито отозвался я, видя в словах Самгиной неприятную подковырку. Вот же сука! Ведь нормально с ней расстались вчера возле Литейного. Вполне себе близкими друзьями. Чего сейчас ехидничать? Такое иногда у нее и в школе было – ни с того, ни с сего щелкнуть меня по носу.

– Ох, баронесса Ольховская! – будто только что заметив Аню, Самгина отвесила ей шутливый поклон, не вставая с кресла. – Светлого вам дня! Как-то неважно выглядите. Разорванное платье, ноги в чем-то черном. Очередной пожар что ли? Или ночами между вами и Сашей так много страсти?

– Госпожа Самгина, ночи не приносят мне столь сказочную прибыль, как вам. Иногда даже случается убыток. Зато никак не страдает моя честь, – парировала Анна.

– Там, – Настя поморщилась и указала на дверь в склад. – Есть несколько старых халатов – не продались даже по уценке. Выберете себе. Все ж любой из них поприличнее вашего платья.

Мы с Аней переглянулись и вместе рассмеялись – ведь я уже говорил о халате, а она сказала, что мне следует с ним сделать.

– Это так смешно, Рублев? Ты тоже выглядишь не лучше. Не можешь позволить себе приличные туфли и брюки хотя бы такие, чтобы пришлись по размеру? Давай, займи у меня денег в очередной раз, – Настя положила ладонь на новую сумочку из сафьяна, расшитую мелкими самоцветами. – Кстати, приходил этот твой Рюмин – на алкаша похож, небритый, глазки красные. Веня дал ему деньги. Точно не знаю сколько, но этот Рюмин сказал, что надо еще хотя бы рублей 500. В общем, я его прогнала, чтобы слишком тут не попрошайничал.

– Настя, ты охуела! – вспылил я. – Я же сказал, этот человек очень важен для меня! Он важнее, этого гребаного «АпПельсина» и всех твоих Самойловых и Леруа!

– А что в нем такого важного? – Самгина встала, в глазах ее была растерянность, мелькнул даже испуг. – Ты не сказал прошлый раз, чем он так важен.

– Не твое дело! Не смей здесь так распоряжаться! Тем более прогонять моих людей! – прорычал я.

– Прости. Я не знала, что он так сильно тебе нужен. Мне он просто не понравился. Саш, ну прости… – она подошла, обняла меня и поцеловала в губы. – И я еще была очень напугана, поэтому поторопилась его прогнать.

Вот же сука! Очень неуместны такие поцелуйчики при Ольховской! Но не отталкивать же мне эту лису!

– Саш, если хочешь, займу тебе деньги на одежду. Мне не жалко. Сколько нужно займу, – продолжила она примирительным тоном. – Хочешь, поедем вместе на «Кристофере», я выберу то, что будет на тебе смотреться красиво. И баронесса тоже поедет с нами, выскажет свои вкусы при выборе одежды.

– Нет, не хочу. Мы с Аней сами поедем и сами купим, что сочтем нужным, – хмуро ответил я.

До того, как мы зашли в кабинет Вени, я хотел попросить Настю ее домкан на пару часов, чтобы съездить в «Южный капитал» за деньгами, потом может на Павелецкую. Теперь такое желание пропало. Сука! Зачем она так ведет себя при Ольховской?

– Саш, ну прости. Чего ты дуешься? Если снова придет твой Рюмин, я его даже чаем напою, – пообещала Настя.

– Ладно, – я кивнул. – Скажу ему, чтоб зашел на чай.

– Я еще не все сказала. Было еще кое-что. Испугалась немного перед приходом твоего Рюмина, – Самгина возвратилась к столу, бросив косой взгляд на Ольховскую. – Приходил еще один. Человек неприятный… Очень-очень неприятный. Какой-то бандит. Ворвался без стука. Хорошо хоть Картузов здесь был…

Самгина не договорила: послышались быстрые шаги. Настя замерла, нахмурившись. Затем дверь распахнулась и на пороге появился какой-то ублюдок. Что он ублюдок – это я понял сразу по взгляду. Волосы длинные, нечесаные, одежонка не бедная, но давно не стираная. Кажется, я видел его не более как минут десять назад, когда мы вышли из полицейского фургона. Он стоял по другую сторону дороги возле трактира «Ешь да пей!», смотрел в нашу сторону.

– Это он, – шепнула Настя, быстро возвращаясь ко мне.

Здесь первая подала голос Ольховская:

– Что вы хотели? – холодно и с явной неприязнью спросила она.

– Пани… – он осклабился. – Хотел сообщить господину, – он кивнул на меня. – Сообщить вот что: его милость барон Карпин хотел бы с вами поговорить. Так сказать, утрясти наши скорбные дела для взаимного блага. Вот… В общем надо вам прибыть завтра к его особняку по адресу Червонная, домик с номером сто двадцать два.

– Чего-чего? – я шагнул к нему. В том, что Карпуша приглашает меня не на дружеские посиделки, а думает свести со мной счеты, я догадался – не идиот в подобных вопросах. Догадался еще до того, как пришлый мудозвон назвал неизвестный мне адрес, а вовсе не адрес дома Карпина. – Где это ваша Червонная?

Я подошел к нему вплотную, глядя в глаза так тяжело, что у посланца, поначалу бравого и наглого, подогнулись колени.

– Это… Алуфьево. Потемкинские сады, перед ними налево, – отведя взгляд сообщил он. – Барон просил передать, что будет в семь вечера. Просил народа много с собой не брать. Ни к чему там большая суета. Если, конечно, слишком боитесь чего, возьмите оружие и кого-нибудь для поддержки, но много люду не надо. Тут вам как бы большие гарантии от самого дворянина: ничего вам не грозит. Барон хочет просто мирно поговорить.

– Просто поговорить? Ну и мудак! Хорошо, я буду! Могу задержаться, но буду! Передай своему ублюдку Карпуше, пусть тоже особо много людей не берет, а то знаешь… Не так давно я обнаружил, что наша полиция не любит, когда случается слишком много трупов. Понял, сучонок? – я крепко схватил его за камзол чуть ниже воротника. – И еще передай, пусть деньги не забудет для более правильного разговора, а то как бы сроки подходят! А я становлюсь очень злой, когда мне приходится ждать!

– Как скажите, господин Рублев. Все-превсе передам, – заверил он, и мне показалось, что в тоне его мелькнула легкая издевка.

– Вот и хорошо. Свободен! – я разжал руку, прикидывая, что день Карпин назначил неудобный. Ведь это сразу после юбилея Весера. Когда мы вернемся сюда из владений Ириэль? И Весериуса на такое мероприятие взять край как надо, чтобы не накрыла нас история похожая на ту, что случилась в церквушке Астерия.

Я хотел посыльного остановить, но его торопливые шаги уже гремели по лестнице. Да и хрен с ним. Если что-то по времени не срастется, просто не явлюсь. Не проблема забить стрелку в другой день. Это Карпин у меня на прицеле, а не я у него.

– Что-то здесь не так, – сказала Ольховская, внимательно слушавшая наш разговор.

– Саш! Мне это очень не нравится. И человек этот… Я никогда не видела такого возле Евгения Филимоновича. Возле него появлялись разные люди. Часто очень неприятные, но этот как-то совсем бандюган, – Самгина казалась по-настоящему взволнованной. – Не вздумай ехать сам! Я у Льва Самойловича попрошу на завтра его людей – пусть тебя подстрахуют.

– Просить людей у Дарвинского не надо, – холодно отозвался я.

– Саш, я знаю, что ты у меня очень сильный, но не надо рисковать! Я буду очень переживать! Пожалуйста, не отказывайся от помощи! – Настя взяла мою руку. – Тебе же Леша Жилин помог? Он рассказывал, как все было и какой ты герой. Саш…

– Настя, ты правда хочешь мне помочь? – я уже мысленно простил ей выходку с Рюминым и даже эти неуместные лобзания при Ольховской.

– Как ты можешь в этом сомневаться? Мы же друзья! Много лет! Ты и я! – выпалила она.

И если честно, в этом было много правды.

– Дай мне «Кристофер» на пару часов. Мне нужно в банк и Аню потом домой. Ах, да еще к Рюмину, – тут же спохватился я. – После того, как ты его прогнала, теперь к нему нужно заехать обязательно.

– Нет, Рублев! Ты вообще!.. – Самгина отскочила от меня и, возмущаясь, повернулась к Ольховской словно у могла у Ани найти поддержки: – Вот же человек без совести! Вчера ему для Рюмина пятьдесят рублей, видите ли, дай! А сегодня мой новый домкан!

– Настя, с Рюминым твоя оплошность, ее нужно срочно исправить, и позволь я сделаю это на твоей тачке, то есть домкане! И я тебе еще за это…

– «Кристофер-3М» это тебе не тачка! – возмутилась она, заходив по кабинету.

– Я называю так любые домканы. Мне так нравится, – попытался объяснить я. – Не жадничай – дай. За это я привезу тебе подарок. Только не сегодня, а завтра. Тебе очень понравится, правда.

Мне подумалось, что если там, в пещере горгульи, о которой толковал Весериус, окажутся красивые цацки, но я сделаю подарки всем своим женщинам и Насте в том числе.

– Хорошо. Вот же Рублев… Дам. И дело не в подарке. Просто хочу тебе помочь, – Самгина подошла к столу и зазвенела ключиками, снимая с брелока. – Вообще, ты такой неосторожный. Быстро не езжай! И смотри чтобы не получилось, как с платьем пани Ольховской.

– Смотри, в самом деле не разбей! – посмеиваясь, сказала мне Аня, когда мы устроились в домкане Самгиной. – Правда, красивая тачка, – добавила она, хватая мой сленг.

– Я хочу, чтобы у тебя была не хуже. Обязательно куплю тебе, как только появится возможность, – я вставил ключ в запорно-пусковой механизм, внимательно разглядывая приборную панель.

– Спасибо, дорогой, – Аня поцеловала меня в щеку. – Мне приятно, что ты этого желаешь для меня, но зачем мне домкан? Это дорого и, наверное, неудобно. Потом его надо где-то ставить, за ним следить, ремонтировать, менять кристаллы. Даже если бы у меня было много денег, я бы не купила. Лучше хороший револьвер.

Пани художница почему-то рассмеялась.

– Ань, любая такая тачка – это очень удобно. А если сама поедешь за рулем, то почувствуешь такой восторг! Это как трахаться! – я обнял ее, слушая тихое рычание генератора – не в пример более тихое, чем даже у «Грифона Альфа».

– Как играть в Рембрандта? – подавшись ко мне, шепнула баронесса.

– Точно! – я кивнул, не спеша тронуть машину Самгиной.

Мне не нравилась приборная панель. Вроде все те же указатели, что и на «Грифоне», но из-за множества декоративных хреновин, бронзовых финтифлюшек сразу не сориентируешься. Разобрался. Тихо потянул ходовой рычаг и решил, что можно рискнуть – поехать не к «Южному капиталу», а к Ане на Павелецкую. Если ехать неторопливо, то полиция к тому времени снимет пост у дома номер 76.

Визит к Ольховской обошелся без приключений, если не считать того, что мы, оставив «Кристофер» на дальней стоянке, передвигались к ее дому чуть ли не перебежками, выискивая взглядом людей в полицейской форме. А вот когда мы зашли в четвертый подъезд и поднялись в ее квартиру, меня ждал сюрприз. Причем очень неприятный.