Текст книги "Яд Версаля 2 (СИ)"
Автор книги: Эрика Грин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)
Глава 28. Этель. В борделе мадам Лулу (автор Эрика Грин)
Затылок ломило так сильно, что я не могла поднять веки: даже малейшее движение приносило мучительную боль. Сквозь ресницы я видела только, что нахожусь не на улице, а в каком-то помещении, в котором есть люди. По голосам поняла, что около меня находятся три человека.
– Господь милосердный, да за что же их так?! Даже ребёночка не пожалели, – причитал жалостливо девичий голос, принадлежавший, по-видимому, Мэри Энн. Во всяком случае, я его запомнила именно таким. – Такие милые, спокойные люди, совсем безобидные…
– За что, за что… – грубовато отозвался голос женщины значительно старше. – А то ты не знаешь этих пиратов! Им живую душу загубить – как эля хлебнуть, особых причин не надо. Увидели денежки у путешественников – и готово, поставили на ножи. У барышни вон, смотри, серёжки вырвали из ушей, кровят. А барышня-то, вижу, не из простых, платье у неё по последней парижской моде, из дорогого материала. Да и из себя видная, не часто такую можно встретить…
– Только вот ни документов, ни денег у неё при себе не оказалось. Да и у её спутника, которого зарезали, тоже, – к разговору присоединился мужской голос. – Обокрали негодяи как есть, всё подчистую из карманов выгребли. В последнее время много бесчинств творится в городе – что ни день, то или драка, или грабёж, или труп.
– Они втроём как раз обедали в нашей таверне, – взволнованно затараторила Мэри Энн. – Так с этой барышни рыжий Джим глаз не спускал, уж я-то знаю, он ни одну красотку не пропустит. Поди он с дружком на них и наскочил. Куда вот она, бедная, теперь денется? – девушка всхлипнула. – Одна надежда на мою тётю Лу. Я же сразу за ней послала.
– По-хорошему, надо бы дамочку допросить у нас в участке… – мужчина деликатно кашлянул.
– Господин милицейский маршал, – женский голос окрасился кокетливыми нотками. – Я сама о ней позабочусь. Уверена, вы не будете против этого богоугодного дела. А я вам буду ОЧЕНЬ благодарна.
Мужчина крякнул смущённо: «Ну, если дело богоугодное, мадам Лулу, то я возражений не имею. Да и всё равно ей больше некуда пойти без документов и денег».
– А что с теми покойниками, пожилым и чёрным мальчонкой, стало? – любопытничала Мэри Энн.
– Похоронили при часовне, – откровенничал мужчина. – У чужестранца на шее висел католический крест, поэтому мы предали их обоих заботам отца Патрика.
Мне хотелось рыдать в голос: дядюшка Жак, Монку, их больше нет! И Эжена тоже! Но сил не было совсем, только солёные слёзы медленно текли из-под опухших тяжёлых век. И я снова впала в забытьё.
Когда я очнулась и смогла открыть глаза, то увидела, что нахожусь в совершенно незнакомом месте, в красиво обставленной комнате. Надо мной склонилась худенькая черноволосая девушка с оленьими глазами. На вид ей было не больше семнадцати. Её лицо оживилось, когда она увидела, что я смотрю на неё, и она улыбнулась.
– Очнулась? Вот и славно! А то два дня без сознания лежала, мы уж думали, не оправишься. Хотя доктор и обещал, что придёшь в себя. – Девушка щебетала без умолку. – Я – Шарлотта, приехала сюда из Бордо. А местные меня кличут Чарли, но мне не нравится, я ж не собака.
Девушка выглядела доброжелательной и, похоже, говорила искренне. Впрочем, в любом случае я должна была расспросить её и понять, что происходит вокруг. Я приподнялась, опираясь на локти. Девушка придвинулась поближе, очевидно, на случай, если я слишком слаба и не удержу равновесие.
– Где я нахожусь? И как тут оказалась?
– Бедная, ничего не помнишь, да? – с сочувствием спросила Шарлотта. – Тебя сюда привезла наша хозяйка, мадам Лулу. Её племянница Мэри Энн позвала, когда всё случилось около гостиницы на Лайм-стрит.
– А почему мадам так сделала? Здесь что, приют для обездоленных при богатой самаритянке? – спросила я слабым голосом.
– Ну, можно и так сказать… – Шарлотта-Чарли быстро перекрестилась и, наклонившись ко мне, заговорила тише. – Меня и ещё одну девчонку она привезла сюда из самой Франции. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мать с отцом вытолкнули меня на улицу. «Дом полон голодных ртов, а ты уже взрослая. Найдёшь, как добыть себе на пропитание», – сказала мне матушка. А вечно пьяный папаша, наверное, даже не заметил, что я куда-то делась. И прибилась бы я к какой-нибудь шайке, и сгинула бы на помойке, если бы не мадам Лулу. Меня и Жаклин она приметила, когда мы просили подаяние. Сказала, что для таких красивых девушек есть занятие получше и оплачивается оно щедро. Только надо ехать далеко-далеко, на Карибы. Да нам было плевать, хоть куда, лишь бы подальше от грязных улиц Бордо. И вот мы здесь. Вернее, я одна, Жаклин больше нет на этом свете.
Шарлотта помрачнела, около рта появились скорбные складочки.
– Жаклин пару месяцев назад умерла. Не разродилась. Доктор сказал, от того, что таз узкий, а ребёнок крупный. Слишком молоденькой была, меня моложе года на два.
– Господи, как же так?! – поразилась я. – Как же мадам Лулу допустила, чтобы такое случилось? Она же была сама ещё почти ребёнок…
– В нашем деле такое случается. Нечасто, но бывает, – Шарлотта нахмурилась и затеребила оборки своего весёленького платья.
– Что это за место такое, и чем вы занимаетесь?
Шарлота подняла на меня свои кроткие оленьи глаза и произнесла буднично и просто:
– Это бордель мадам Лулу. И мы спим с мужчинами за деньги.
– Вы что делаете?!
В памяти пронеслись картины ранней юности, когда Жюстин рассказывала мне о горькой судьбе провинциалок, сгинувших в публичных домах. Помнится, особенно меня поразила история Люсиль Вернье, умершей в родах, как Жаклин, и некой Шарлотты, утопившейся в Сене… Я тогда ещё подумала, что она поступила правильно: лучше так, чем мучиться в борделе! И вот передо мной уже другая Шарлотта как напоминание о той моей полудетской душевной травме.
– Так мадам Лулу и тебя привезла сюда для этого же, – Шарлотта продолжала теребить складки платья, – будешь обслуживать богатых господ, спать с ними за деньги.
– Что?! – меня словно кипятком ошпарило. – Я, графиня Этель де Сен-Дени, не стану проституткой!
– Станешь, куда денешься, – услышала я голос женщины, которая разговаривала с Мэри Энн, когда я была в полузабытьи.
Я повернула голову в сторону двери. Несомненно, это была мадам Лулу собственной персоной, судя по её властному тону и смиренному книксену Чарли.
Это была ещё довольно привлекательная белолицая женщина примерно сорока пяти лет в зелёном атласном платье и кружевном белом чепчике на светлых волосах. Она поразительно напоминала свою племянницу румяным лицом и голубыми глазами, эдакая «английская роза», вышедшая в тираж. Её вполне можно было бы принять за добропорядочную домохозяйку, а вовсе не содержательницу борделя.
– И называть мы тебя станем «графинькой», раз уж ты у нас из благородных, – усмехнулась мадам Лулу. Её улыбка не была зловещей, как ни странно, скорее, это была улыбка человека, пожившего достаточно, чтобы понимать реалии того мира, что её окружал.
– Да я скорее умру, чем… – закричала я в отчаянии.
– Да полно тебе, графинька! – мадам Лулу чуть хрипловато рассмеялась. – У тебя же есть сын, если я правильно поняла. Не бросишь же ты его на произвол судьбы?
Я похолодела и смогла только выдавить из себя: «Откуда вы…»
– Ты бредила и повторяла что-то о сыночке Рене… Ещё вспоминала какого-то Эжена. Хахаль твой? – мадам Лулу подмигнула со смехом. – Ну, не тушуйся, не тушуйся… Я не собираюсь держать тебя взаперти до самой старости. Но сама подумай, я на тебя потратилась: купила новое платье, хорошее бельё, заплатила милицейскому маршалу, чтобы не забрал тебя в участок, а также доктору, который тебя врачевал… Отработаешь да накопишь денег на место в каюте какого-нибудь торгового корабля, отправляющегося в Европу, и поступай потом как знаешь. Ну уйдёшь ты сейчас от меня… Куда?! Документов и денег у тебя нет, ты никого не знаешь, ничего делать не умеешь…
– Я умею вязать, – буркнула я, вспомнив вечерние посиделки за вязанием со своими лондонскими соседками, миссис Гловер и миссис Мортимер.
– Забавная ты, графинька, своей красотой ты заработаешь куда больше, чем вязанием, – голос мадам Лулу стал твёрже, а между её бровями пролегли две вертикальные складки. – Всё, обсуждать больше нечего! Дня два отдохнёшь, а потом примешься за работу.
Два дня я провела как в аду. Для себя я твёрдо решила, что не стану публичной девкой. Лучше смерть. Я не сомневалась, что Жюстин вырастит нашего с Эженом сына, моих денег им хватит на безбедную жизнь. Слёзы кипели в уголках моих глаз. Мысль о том, что в живых нет стольких дорогих мне людей и что я больше никогда не увижу сына, жгла сердце калёным железом. Я разбила красивую напольную вазу с изображением пастушьей пасторали и подобрала самый острый осколок синего фарфора. «Вот им-то я и вскрою себе вены… Господи, прости мне мои прегрешения».
Вдруг открылась дверь, в тяжёлых бархатных шторах кто-то запутался, пытаясь из них выбраться. Наконец, из плена занавесей вырвался коренастенький мужчина лет шестидесяти, одетый на лондонский манер. Он замер, уставившись на меня, и вдруг рухнул на колени, простирая ко мне руки.
– О, Эвридика! Я нашёл тебя!
Глава 29. Этель. Странный незнакомец (автор Эрика Грин)
Я прижалась спиной к стене от испуга, сжимая в руке осколок вазы, готовая к отпору. Но странный незнакомец не проявлял ни малейших признаков агрессии. Он стоял на коленях и влажными глазами смотрел на меня как на восьмое чудо света.
Это был невысокий плотный мужчина в годах, чем-то напомнивший мне лондонского соседа мистера Гловера. Явно англичанин, несомненно, из высшего общества, судя по его выговору и костюму. В его серых глазах я увидела затаённую тоску и радость обретения. Отчего-то я почувствовала облегчение, почувствовав, что он не причинит мне вреда.
– Эвридика, я так тосковал по тебе, любимая, так хотел обрести тебя вновь! – незнакомец продолжал стоять на коленях, из глаз у него потекли слёзы.
«Сумасшедший, – снова насторожилась я. – Почему он зовёт меня Эвридикой?»
– Сударь, я рассчитываю, что могу говорить с вами как с джентльменом. Прошу вас, встаньте с колен и извольте объяснить своё поведение.
Мужчина поднялся, не сводя с меня восторженных глаз. Это меня раздражало: я, конечно, недурна собой, но не настолько, чтобы вести себя, как безумец.
– Простите, если моя экстравагантность вас напугала, сударыня, – господин прижал к своей груди пухлые ладошки, словно уверяя меня в своей искренности. – Я, конечно, понимаю, что должен объяснить своё поведение. Разрешите представиться: сэр Персиваль Бродерик Годсуон, лорд. Несколько лет назад я потерял мою дражайшую супругу, которая умерла в родах вместе с младенцем.
Я жестом показала сэру Персивалю присесть и сама села за стол напротив него. Тем временем он продолжил свой рассказ.
– Моя дражайшая Элизабет была много моложе меня, но вот видите, как оно случилось… – лорд промокнул кружевным платочком покрасневшие глаза. – Она была моим светом, моим вдохновением. В честь неё я слагал стихи. Супруга в шутку называла меня Орфеем, а я её – Эвридикой. Надо запоздало признать, это оказалось мрачным предзнаменованием. Сэр Персиваль впал в глубокую задумчивость, погрузившись в воспоминания и, казалось, забыл о моём присутствии. Что меня не могло не радовать. Его выпуклые глаза, серые, как зимнее лондонское небо, снова заволокло слезами. Я терпеливо ждала, когда он придёт в себя, и не задавала вопросов. Наконец, мужчина очнулся.
– Итак, я стал вдовцом и буквально не находил себе места. Я не мог оставаться в замке, где всё напоминает о ней: её теплый плед в кресле у камина, её платья в гардеробной., запах её духов. Родственники и друзья убеждали меня, что надо избавиться от этих вещей– и тоску как рукой снимет. Но я не мог так поступить с памятью о моей любимой жене.
И я сбежал из поместья. Оставил хозяйство на своего сына от первого брака и отправился в кругосветное плавание, благо мои финансовые дела весьма недурны. Новыми впечатлениями я хотел заглушить тоску по супруге. Но ничего не получалось, даже в путешествиях я слагал стихи о ней. Хотите почитаю?!
Мне вовсе не хотелось слушать никаких декламаций, но выбирать не приходилось.
– С удовольствием, ваша светлость.
Стихотворение было сырым, о рифме и ритме автор имел, очевидно, слабое или очень своеобразное представление. Но его искренность подкупала. Я имела неосторожность похвалить его, за что пришлось выслушать еще одну оду и маленькое стихотворение.
– Сударь, но почему вы меня называете Эвридикой? Моё имя хоть и начинается с той же буквы, но иное. Меня зовут…
– … Этель, я знаю. Я ведь оказался тут случайно, можно сказать, само Провидение направило меня сюда. Через моего камердинера Джеймса. Он человек ещё достаточно молодой и наделен той природной слабостью к прекрасному полу, которую я после смерти моей милой Элизабет, полностью утратил. Что поделать: годы, да и переживания сделали своё дело.
– Но вернёмся к Джеймсу. Только мы прибыли в Порт-Ройал, как он тут же принялся исследовать местные бордели, – сэр Персиваль поморщился. – Низкая натура, видите ли. Но отличный слуга. Так вот сегодня он рассказал мне, что в салоне мадам Лулу видел точную копию моей Элизабет!! Он имел в виду вас, Этель. Думаю, вы понимаете, что со мной стало… Я решил непременно найти вас. Мадам Лулу мне рассказала о том несчастье, которое вас постигло, а также о вашем высоком происхождении. И я понял, что вам здесь не место!
– Боже, а насколько я считаю, что меня здесь быть не должно! Если бы вы только знали, сэр Персиваль! Сегодня должно было свершиться мое падение, которое, как вы понимаете, перенести не могу в силу своего воспитания и происхождения. Поэтому я решилась совершить великий грех – лишить себя жизни, которая мне не нужна без моего сыночка и его отца, который погиб во время шторма.
Я разжала руку и показала лорду фарфоровый осколок, который порезал мне ладонь, так сильно я его сжимала.
Сэр Персиваль с неожиданной для его комплекции подвижностью бросился ко мне и выкинул осколок. Он нежно стёр платком кровь с моей ладони. Глаза его снова повлажнели.
– Нет, графиня, не смейте даже думать об этом! Я не смог спасти свою Эвридику, но вас я спасу – от бесчестья, от нищеты, от тоски по сыну и Родине. Господи, как вы похожи на мою Элизабет!
Лорд открыл медальон, и оттуда с портрета на меня смотрела темноволосая молодая женщина, на самом деле очень похожая на меня! Невероятно, но я только сейчас вспомнила о том, что мое второе имя Элизабет! Меня никто никогда так не называл, я всегда была только Этель. И вот такое совпадение…
– Но, сэр Персиваль, я должна денег мадам Лулу…
– Не стоит говорить о такой ерунде, дорогая графиня! Для меня это просто мелочи, не стоящие внимания. Так что вы ей ничего не должны! Однако есть одно «но»…
Я насторожилась: какие ещё каверзы преподнесёт мне судьба.
– Здесь, в Порт-Ройале, вам оставаться нельзя, – резонно рассуждал сэр Персиваль. – У вас нет ни дома, ни денег, ничего, только дурные воспоминания об этом городе… Я предлагаю вам, прекрасная Этель, следующее: вы сегодня же покидаете салон мадам Лулу и становитесь моей невестой, а по приезду в Англию – моей женой. Да, я немолод и, увы, не пылок. Однако уверен, нет ничего хуже старика, надоедающего молодой женщине своей запоздалой пылкостью. Так что это вам не грозит, графиня. Мое счастье вы составите уже тем, что, находясь рядом со мной, будете напоминать мне о незабвенной Элизабет.
Я слушала лорда и понимала, что Господь внял моим мольбам и послал мне избавление от стыда и смерти. Что ж, видимо, у меня на роду написано быть замужем за стариком. Опять старик, опять Англия не отпускает: с первым мужем жила несколько лет в Лондоне, теперь англичанин претендует на мою руку. Да, вот назвали меня английским именем, так оно и повлияло на судьбу.
Я, конечно же, дала свое согласие. Как я могла отказаться, когда есть средство вернуться к сыну, во Францию?! Сэр Персиваль показался мне хоть и странным, но добрым человеком, думаю, что он не обидит ни меня, ни Рене.
И уже через день я стояла на борту торгового галеона «Коронация», отплывающего с грузом в Англию. Я смотрела, как медленно удаляется в прибрежном тумане проклятый город, отнявший у меня дорогих людей, и желала Порт-Ройалу неисчислимых бед. Глядя на волны, разбегающиеся от корабля, я не могла не думать о том, что где-то там, на большой глубине покоится мой Эжен, которого отняла эта синяя бездна …
Глава 30. Этель. Тревожные слухи (автор – Эрика Грин)
Снова бескрайний океан, снова синева, насколько хватает взгляда. Дежавю, которое до сих пор преследует меня. Только галеон «Коронация» идёт в обратном направлении, в Европу, прочь от карибских берегов. Вместо навязчивых ухаживаний де Шевреза – утомительные стариковские разглагольствования и поэтические декламации сэра Персиваля. А в душе – крах от разбившихся иллюзий и надежд, огнём палящий безутешное сердце. Утром я просыпаюсь на мокрой от слёз подушке, потому что ночью мне снится один и тот же кошмар. Кровавое пятно, расплывшееся на животе дядюшки Жака. Красный башмачок, слетевший с ножки мёртвого малыша Монку. Эжен, лежащий на дне синей морской бездны, его белокурые локоны, которые кажутся живыми от игры волн. Слёзы текут из глаз, совсем немного смягчая ту боль, что съедает меня изнутри. Моё утро начинается с чувства невыносимой вины перед погибшими друзьями и ненависти к океану, забравшему у меня любимого. И только мысли о том, что я терплю все невзгоды ради воссоединения с сыном, поддерживают меня.
Чуть-чуть скрашивала мою тоску своим присутствием Мэри Энн, моя горничная. Та самая «английская роза» из таверны на Лайм-стрит. Девушка заливалась слезами, утверждая, что ей нельзя больше там оставаться.
– Миледи, умоляю вас, возьмите меня с собой в услужение, я вам по гроб верной буду! Джим-шотландец не даст мне покоя, грозился силой взять, если не отдамся ему по своей воле, скоту вонючему! Только и есть, что пока не хочет с тёткой ссориться, да долго ли до греха?! Не он, так другой ссильничает!
Девушку было жаль, да и горничная мне нужна. А сэр Персиваль был только рад, что дело разрешилось таким образом.
В самом начале нашего путешествия сэр Персиваль сделал мне официальное предложение руки и сердца. И мне не оставалось ничего другого, как ответить ему «да». Конечно, это вынужденное решение, не имевшее ничего общего с чувствами, и лишь добавляющее еще тяжести к моей и так тяжкой ноше гнетущей вины.
Он надел мне на палец удивительной красоты перстень с голубым бриллиантом.
– Этель, дорогая, этот перстень с редким бриллиантом, добытым в копях индийской Голконды, – наша фамильная ценность. Его носила и моя незабвенная Элизабет, – сэр Персиваль промокнул глаза платочком. – Теперь вы являетесь моей невестой, и когда мы обвенчаемся, и вы станете миледи, перстень будет по праву принадлежать вам.
Перстень был безумно красив и смотрелся на моей руке просто великолепно, особенно в отражении лучей знойного солнца тропиков. Но меня не покидало ощущение, что я присваиваю себе чужое. «Рене, мой сыночек, это всё только ради тебя!» – мысленно пыталась я оправдать своё решение.
– Сначала наш корабль придёт в порт Бристоль, примерно к Рождеству, – рассуждал мой новоиспечённый жених. – Я разберусь там со своими торговыми делами по продаже золота.
– Золота? – удивилась я. – А я думала, что «Коронация» везёт из Вест-Индии табак. Даже на мешках имеется такое тавро.
– Мешки из-под табака, дорогая Этель, это вы верно подметили… – мой жених помолчал, как бы прикидывая, стоит ли говорить дальше. И зашептал заговорщицки, – Никто не знает, что в этих мешках мы везём золото! Да, дорогая, я очень богат! Скоро вы превратитесь в одну из богатейших миледи в Англии. А потом мы с вами уедем в моё имение Годсуон-парк неподалеку от Лондона. Вам там непременно понравится, дорогая Этель, он во многом напоминает Версаль.
При упоминании слова «Версаль» меня едва не затошнило, хотя я весьма устойчива к морской болезни. От него повеяло гнусными интригами и грязными сплетнями. Само это слово оставляло на языке привкус яда. Неужели мой пожилой жених всерьёз думает, что я по всему этому соскучилась?
И, честно говоря, меня поразило, что несмотря на свои пафосные романтические вирши, сэр Персиваль, оказывается, обладает твёрдой коммерческой хваткой.
«Нет, сэр Персиваль, не стану я с вами венчаться в Англии. Что-нибудь придумаю, лишь бы избежать этого венчания и добраться до Франции, к моему сыночку. Кстати, сэр Персиваль принадлежит к англиканской церкви, а я – католичка. Так что, к счастью, с венчанием ему придётся не спешить».
Так размышляла я, стоя у борта корабля и наблюдая, как белые кудряшки волн, разбегаются от судна, и всей грудью вдыхала свежий ветер. И стала невольной свидетельницей разговора между матросами и вертлявым камердинером сэра Персиваля – Джеймсом, который своими манерами разрушил все мои предыдущие впечатления об англичанах, которых я знала как сдержанных и степенных людей. Впрочем, я почти ничего не ведала о том, каковы англичане-простолюдины, ведь круг моего общения всегда ограничивался только представителями аристократии.
– Ну, ребяты, про порт-ройялских девок мне сказать нечего, кроме одного: огонь! – Джеймс причмокнул, сложив толстые губы в трубочку. – Особенно французские шлюшки! Наши английские девки толстозадые да малоповоротливые, и молвить ничего не могут толкового. А француженки… – Джеймс мечтательно закатил блеклого цвета глаза. – Это ж песня! Гибкие, тонкие, журчат там что-то по-своему, одни «сильвупле» да «манефик». Была там у меня одна зазноба. Шарлоттой звать. Ух! Не была бы шлюхой, увёз бы с собой! Но шлюху никак не можно. Хозяин не одобрит. Хотя свою невесту в том же борделе нашёл, – ухмыльнулся сплетник.
– Да иди ты!!! – присвистнул молоденький юнга. – Дык как же так-то? Он же лорд!
– Да уж больно она похожа на его жену-покойницу, прямо одно лицо, – продолжал смаковать Джеймс. – Я когда её увидел, чуть Богу душу не отдал со страху! Ну, всё, думаю, мёртвые воскресли, как по Писанию…
Матросы дружно заржали.
– Доложился хозяину. А он прямо затрясся от радости. Ну и выкупил барышню у мадам Лулу. Та клялась, что девица в деле ещё и не была. Хотя «мамка» и сбрешет, недорого возьмёт.
– Ну, про бордели-то мы и сами неплохо знаем, – крякнул, закрутив седеющий ус Джим Смолл, бывалый боцман. – Да, братцы?! Кто еще не был в знаменитых борделях Джека Шпыня?!
Братцы радостно загалдели.
– Тут поинтереснее рассказы ходят, – насупился Смолл. – Говорят, в тутошних морях объявился некий пират, которого кличут Аидом. Вот это акула так акула! Самого Шпыня завалил и отправил к рыбам на дно. А его «Персефону» забрал себе и теперь на ней грабит все торговые корабли без разбора – голландские, французские, испанские, английские. И не понять, какого же он сам роду-племени, коли никого не щадит. Наверное, Морской дьявол обрюхатил какую-нибудь девку, она и понесла от него этого Аида, якорь ему в глотку!
Я слушала, затаив дыхание. В душе зашевелились вновь тяжелые воспоминания о пиратах-убийцах с Лайм-стрит и нехорошие предчувствия. Господи, как я ненавижу этих пиратов! Убийцы, грабители, жестокие животные! И этот Аид, наверняка, такой же! Хоть бы не встретить этого кровожадного дьявола на своем пути! Не хватит ли мне страданий, Господи?!
– И ведь, шельмец, – боцман с возмущением нахмурил выгоревшие на солнце брови, – выходит эта сволочь на торговые пути, как по писаному! Прямо будто ему капитаны перед рейсом доклады читают, когда, где и с чем пойдут! Фартит ему, заразе, как и Шпыню не снилось! Наверное, уже все трюмы забиты серебром да золотом.
Я кашлянула от напряжения, вспомнив разговор с сэром Персивалем о золоте.
Боцман напрягся.
– Тихо, ребяты! Никак мадама погулять вышла.
«Мадама», то есть я, решила вернуться в каюту, но тут ко мне подошел сэр Персиваль.
– Этель, дорогая, зашел к вам в каюту, а вы здесь, – сладко улыбнулся мой пожилой жених. – Если бы знали, как я жду того дня, когда мы обвенчаемся и мирно, в согласии заживём в Годсуон-парке. Днём мы с вами будем кормить уток и лебедей в нашем прекрасном пруду. А вечером сядем у камина, и я стану читать вам свои стихи, посвященные Элизабет и, конечно, вам. Еще у меня есть несколько стихотворений в подражание «Илиаде» и целый цикл, написанный под влиянием Вильяма Шекспира.
– Замечательно, – кисло улыбнулась я, представляя сию семейную пастораль. –
– Вашего сына, Этель, мы будем воспитывать в смирении и благочестии, чтобы в его чистое, непорочное сердце не проникли все эти французские веяния. Никакого мушкетерства – только Библия и строгое воспитание. Скорее всего, мы лет в семь-восемь отправим его в частную закрытую школу при монастыре. Там из него вырастят настоящего слугу Господа Нашего. Вы согласны, Этель?
Я рассеянно кивнула, но мыслями была далеко. Ничего не имею против благочестия и смирения, но в устах сэра Персиваля перспективы моего сына вырисовывались какими-то мрачными, лишёнными живого дыхания жизни. Я попыталась представить, что сказал бы на этот счёт Эжен. Нет, ему бы это не понравилось. Сын виконта де Ирсона не должен расти в монастырском цветнике, не зная жизни.
Впрочем, я была благодарна сэру Персивалю, что он так безыскусно раскрыл свои намерения. Они ещё больше укрепили меня в мысли, что наши пути разойдутся, как только мы ступим на английскую почву.
