Текст книги "Яд Версаля 2 (СИ)"
Автор книги: Эрика Грин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц)
Глава 7. Эжен. Чем кончается штиль (автор Silver Wolf)
До Ямайки оставалось всего несколько дней ходу, когда «Святая Тереза» попала в штиль. Паруса печально обвисли и галеон встал. Ну, как «встал»… Просто перестал плыть в нужную нам сторону. Море – это отнюдь не твёрдая, надёжная земля, тут нет ничего неподвижного и незыблемого. Нас медленно несло морское течение, хотелось бы знать, куда…
Делать было решительно нечего и, чтобы матросы не занимались тайным пьянством и азартными играми (в ходе которых возникали неизбежные ссоры), боцман усадил всю команду за ремонт такелажа. И мы, словно дурно пробритые, сквернословящие, лохматые белошвейки, сидели послушно на палубе, орудуя длинными трехгранными иглами и крючками. Между нами прохаживался капитан, вынюхивая ветер и ворча, как старый брехливый пёс:
– Дьявол бы побрал это безветрие!! Ладно, если простоим пару-тройку дней, а ну как на неделю застрянем, а пресной воды-то в трюмах кот наплакал. Распорядитесь-ка, чтоб кок отнюдь не кормил солониной парней, а то они за сутки водицу-то выдуют!
Боцман мрачно кивал, поигрывая плёткой. А вызванный «наверх» кок сипло доложил, что почти вся вода протухла из-за зноя, остался лишь один небольшой бочонок… Его хватит на пару дней, а дальше оставалось лишь лечь на палубу, почти не двигаться и молиться.
Всем было не по себе. Напряжение добавляла изнуряющая жара. Те, кто умели плавать и не боялись акул (коих мы, благодаря Господу, ещё пока не видывали), – те купались возле бочкообразного поскрипывающего бока корабля. Остальные поднимали в кожаных вёдрах солёную тепловатую воду и окатывались ею прямо на палубе, создавая приличные лужи и добавляя мне, сука, дел. Ночью на палубе же матросы и спали вповалку, кто где, отстраняясь с отвращением от случайного соседа, которому вздумалось во сне коснуться нас горячей рукой или ногой. Ну а днём мы ползали по настилу, на котором из-за жары выступила смола, следуя за тенью парусов. Притихший раскалённый океан резал глаза. В полуденном свете блистало и сияло всё – вода, беспощадное солнце, белые паруса и лужицы на палубе. Глаза у всех покраснели и слезились, мы стали раздражительны, рявкали друг на друга, и капитан распорядился запереть в сундук всё, что может послужить оружием в умелых руках. И совершенно правильно, ибо команда сатанела день ото дня.
– Хорошо ещё лошадушек с нами нету! – буркнул мне толстяк Николя, ловко оплетая верёвкой один из канатов. Его пухлые руки быстро мелькали не хуже, чем у заправской кружевницы.
– Почему, Николя? – вяло откликнулся я, прислоняясь спиной к мачте и решив дать себе небольшой отдых от сшивания двух кусков парусины.
– Так, судырь, ежели в штиль корабль встаёт, а пресной воды мало, так лошадушек первыми за борт и кидают! – сокрушённо покачал головой мой сосед.
– Лошадей за борт кидают?!!! – ужаснулся я, так любящий этих прекрасных благородных животных.
– Да, судырь… А что делать? Океан жесток, а живыми до порта доплыть хотца всем. Вон три рейса назад коней везли мы, да и не довезли. Встали вот эдак в штиль, так боцман и велел пошвырять божьих тварей на корм акулам!
От услышанного кровь бросилась мне в голову. Моя нелюбовь к боцману мгновенно превратилась в жгучую, режущую сердце ненависть. Умом-то я понимал, что у рыбоглазого немца просто не было иного способа сберечь питьевую воду для команды, но давно вынашиваемая неприязнь требовала выхода. И я, истомлённый штилем, жарой и подначиваемый враждою к боцману, принял решение его… убить. Сейчас, уже прожив много жизней и сменив множество обличий, я понимаю, насколько это была глупая идея, эдакое злое мальчишество, но там, на «Святой Терезе», уничтожение любителя пройтись по нашим спинам плёточкой мне казалось торжеством справедливости.
Вообще, надо сказать, что из-за штиля осатанела не только команда, но и я сам. Я, дворянин, бывший салонный красавец и любитель утончённых удовольствий, к концу плаванья начал превращаться в зверя. Древний зов моих воинственных предков, заглушаемый ранее грудами вышитых камзолов, коллекциями туфель, стоивших целых деревень вместе с сервами, теперь рычал во мне, требуя действия и чьей-то крови. И это рычание моего внутреннего монстра, не понимающего, как я мог позволить безнаказанно себя избивать, напрочь заглушало робкий голос разума, взывающего к тому, что стоит «семь раз отмерить…». К чертям всякую меру! Я жаждал стать тем, кем я и являюсь. Зверем.
И проходящий мимо боцман, поигрывающий неизменной плёткой, дразнил во мне кровожадного монстра. Меня в этом человеке раздражало всё. И белесенькие жиденькие волосёнки, сквозь которые просвечивала розовая, как у поросёнка, кожа. И блеск надраенных сапог, бьющий прямо в мозг. И запах боцманского тела – смесь ядрёного мужицкого пота, чеснока и дешёвого, вонючего табака. И я задерживал дыхание, когда немчик проходил рядом, чтоб не вцепиться зубами в его щетинистое горло.
Конечно, долго так продолжаться не могло, и седьмой ночью от начала штиля я решился на убийство. Зная, что боцман не умеет плавать, я решил его столкнуть в воду, сам прыгнуть следом и утянуть на глубину.
Я разулся, чтоб не стучать каблуками сапог, и, стараясь не задеть спящих на палубе матросов, крался к боцману, который отливал прямо с борта, пристально разглядывая нечто чёрное, что широкой, сливающейся с горизонтом стеной двигалось прямо на нас. И двигалось быстро. Тьма, родившаяся где-то в безбрежной пустыне океана, неслась к кораблю, поглощая на своём пути звёзды и лунный свет.
Я уже стоял за спиной жертвы, когда нежно затрепетали флаги на мачтах, и «Святая Тереза» плавно качнулась. Я вдохнул полной грудью прохладный ветер, от наслаждения прикрыв глаза. Я подождал, пока боцман стряхнул свой проссавшийся хрен и завязал штаны (ну не с голыми же причиндалами сталкивать человека за борт, в самом деле, что я нелюдь какой). И уже приготовился толкнуть жертву в тёмные ночные воды, как на корабль обрушился чудовищный ураган…
Глава 8. Этель. Морская волчица с зонтиком (автор – Эрика Грин)
– Этель, девочка моя, да когда же закончится эта трясучка?! – голос Дюлери, давно вошедшего в роль «дядюшки Жака», отчаянно дрожал и отвлекал меня от мыслей об Эжене. Уже которую неделю бедняга мучился от морской болезни. Он ходил по палубе строго вдоль борта корабля, шатаясь от головокружения, чтобы не бегать далеко, когда его одолеет очередной приступ рвоты. «Дядюшка Жак» за время, проведённое в море, заметно похудел и казался бледным, даже несмотря на загар. Мне же повезло: молодой организм переносил качку легко, поэтому я стремилась пройтись по палубе всякий раз, когда не было сил сидеть в тесной и душной каюте. Чтобы нещадное солнце не опалило лицо, я раскрывала небольшой зонтик, который, вероятно, выглядел нелепо на военном корабле. Капитан де Шеврез, взявший за привычку сопровождать меня в этих моих «прогулках», пошутил, что если бы не зонтик, то из меня получился бы бравый морской волк.
– Скорее уж, волчица, капитан, – парировала я, слабо представляя себя в таком качестве. Поведение капитана меня смущало. Мне хотелось побыть в одиночестве, стоять у борта корабля и, глядя в синеву океана, размышлять, вспоминать, мечтать… Но делать это не представлялось возможным в обществе де Шевреза, да ещё и «дядюшки Жака», который, пошатываясь, унылой тенью плёлся за нами, блюдя мою честь.
На смуглом лице де Шевреза мелькнула неожиданно белозубая улыбка. Я впервые видела, чтобы капитан улыбался. Обычно он мрачно прикрикивал на матросов и что-то ворчал в разговорах с боцманом.
– Нет, Этель, вы не волчица, – он на мгновение задумался, повернув свой точёный иберийский профиль в сторону океана, разглядывая что-то вдали. – Скорее, вас можно сравнить с альбатросом.
– С этим кораблём? – искренне удивилась я столь странной ассоциации.
– Нет, Этель, я говорю о птице, в честь которой назван наш корабль, – де Шеврез повернулся ко мне, и в его чёрных глазах я заметила алый отблеск заката. – У неё огромные крылья, размах их так велик, что позволяет ей развивать большую скорость и преодолевать огромные расстояния. Кажется, что она не машет крыльями и летит вслед за кораблём, а парит над волнами. И это производит завораживающее впечатление, – он помолчал, словно решаясь на что-то. – Как и вы.
Я не знала, как реагировать на неожиданный комплимент, и просто опустила голову, чтобы в тени зонтика скрыть своё смущение.
– И вы такая же бесстрашная странница, как эта невероятная птица, которая преодолевает тысячи лье ради своей цели, – продолжал капитан, и в его голосе мне послышалась неподдельная нежность.
Капитан де Шеврез был достаточно молод и слишком красив, чтобы принимать его комплименты с безразличием. Его длинные чёрные локоны спутались на ветру, и он время от времени отбрасывал их назад лёгким движением руки с неожиданной грациозностью.
– Мы плывём, чтобы найти нашего … хм… племянника Эжена, – раздался слабый, неуверенный голос Дюлери, вцепившегося в борт ладонями и прислушивающегося к разговору. – Этель так сильно к нему привязана с самого раннего детства, что не могла усидеть на месте, ничего не зная о его судьбе. В голосе мнимого дядюшки мне почудилась лёгкая язвительность. Хотя в его состоянии он вряд ли был способен на сарказм, потому что тут же отбежал от нас, следуя за очередным позывом измученного морской болезнью организма. Я даже не успела окоротить его суровым взглядом. Впрочем, я же сама согласилась на роль племянницы.
– Эжен – это ваш кузен, если позволите спросить? – поинтересовался де Шеврез. Чёрные крылья его бровей сурово сошлись на переносице.
– Да, – бойко соврала я и, желая сменить тему, спросила капитана, есть ли у него родня.
Оказалось, что Гийом Антуан де Шеврез происходит из весьма знатного и богатого рода. У его отца заметная должность в военном министерстве, а мать его родом из Каталонии, что и вносило испанский флёр в его внешность. О военной службе Гийом мечтал с самого детства. Его не пугало ни отсутствие комфорта на корабле, ни разлука с землёй, потому что океан манил его сильнее Версаля.
– Что-то подсказывает мне, Этель, что вы тоже не любительница салонных вечеринок, – взгляд капитана уже не скрывал неподдельный интерес ко мне. – Если было бы иначе, я просто никогда вас не встретил бы, – и де Шеврез жадно прикоснулся сухими обветренными губами к моей руке. Я отметила, что на этот раз его щетина не кололась. Моё тело, давно не знавшее мужской ласки, затрепетало, от чего мне стало не по себе.
– Куда же исчез дядюшка Жак? – деланно засуетилась я, пытаясь скрыть волнение.
– Я здесь, Этель, деточка, – раздался тихий голос Дюлери, сидящего на канатах, свёрнутых около борта. Очевидно, бедолага совсем ослабел от морской лихоманки.
– Месье Жак, пойдёмте со мной, я угощу вас прекрасным вином, которое вам поможет, а мадам Этель – развеселит. А то я вижу, вам плохо от качки, а графиня немного погрустнела, – и де Шеврез обжёг меня полным животного огня взглядом.
– Вино? О, как я хочу божоле… – почти застонал Дюлери. – В Лондоне, помнится, ничего не было, кроме виски, а я к такому не привык. Это не для нашего утончённого французского вкуса. Грубый напиток, англичане ничего в этом не понимают, – ворчал «дядюшка Жак».
Капитан захохотал раскатисто и красиво. В его голосе было столько природной мужественности, что я невольно подумала: «Должно быть, де Шеврез всегда был любимцем дам. Наверное, у него было столько любовниц, что он не помнит всех их имён». И сейчас этот мужчина, не таясь, показывает своё расположение мне. Наверное, другой женщине это польстило бы, но меня немного испугало. Хотя, зачем скрывать от себя: и польстило тоже.
Но разве я за тем пустилась в такое рискованное путешествие, чтобы таять от комплиментов обаятельного офицера? Эжен – вот моя цель, вот о ком я должна думать…
В этот момент де Шеврез подошёл ко мне почти вплотную и подставил свой локоть, чтобы довести меня до офицерского трюма.
Глава 9. Эжен. И разверзлась бездна (автор Silver Wolf)
Итак, на нас обрушился ураган. Шквал был такой силы, что едва не опрокинул судно, ждущее в штиль ветра под всеми парусами. Палуба мгновенно встала дыбом, мы с боцманом покатились, как с горки, куда-то вниз, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за что-то, ломая ногти и сдирая кожу. Некоторые матросы упали за борт, даже не успев проснуться. Если бы налетевший ураган не был таким стремительным, то команде хватило бы примерно пятнадцати минут, чтобы свернуть паруса и приготовиться к шторму. Но стихия не дала нам этих пятнадцати минут, и теперь шторм терзал «Святую Терезу» как ему вздумается. – РУБИ МАЧТЫ!!!! – раззявливал чёрную, страшную пасть боцман, пытаясь перекричать свист урагана. Он кое-как поднялся на ноги, хватаясь за натянутые гудящими струнами канаты вантов. – Сука тупая, ты же сам топоры от нас попрятал!!! – заорал я в бешенстве, кривясь от боли, ибо меня швырнуло качкой о борт, едва не переломав все рёбра. – Ключи давай, ублюдок рыбоглазый!!! Бесцветный немец оскалился на меня и пополз по палубе к рундуку, в котором хранились топоры, багры и абордажные крючья, невесть что забывшие на торговом судне. Немногие из матросов висли на реях, пытаясь срезать паруса, остальные с переломанными руками и ногами корчились на палубе, жадно вцепившись в различные предметы, чтоб не полететь за борт вслед за теми несчастными, которые сейчас тонули в обезумевшем океане. – Руль сломался!!! – проорал капитан, повиснув всем телом на борту корабля и что-то разглядывая там внизу. – Руби мачты, робяты, иначе нам конец!!! Я выхватил один из топоров у боцмана и принялся им осатанело молотить по грот-мачте, почти разрывая собственные мышцы и сухожилия от страшного напряжения. Делал я это на карачках. Встать на ноги было невозможно. Качка и ливень, что обрушился на «Святую Терезу», превратили палубу в скользкую горку. Спустя какое-то время, показавшееся мне бесконечно долгим, грот-мачта с сухим надрывным треском рухнула за борт, взмахнув парусами, как белыми флагами капитуляции. Вслед за ней полетела и фок-мачта, подрубленная боцманом. Команда радостно взвыла, почуяв призрачную надежду на спасение, но пару мгновений спустя ликование наше оборвал страшный удар и рвущий перепонки треск. Ибо «Святая Тереза» налетела на рифы, на которые нас и несло морское течение все семь дней проклятого штиля. Удар был хорош. Судно раскололось, как орех, и остатки выжившей команды швырнуло в бурлящие солёные воды… ****
Свет… Солнечные зайчики забирались под набрякшие веки и сверлили мозг. Я с трудом открыл опухшие от морской воды глаза и обнаружил себя распластанным поверх какого-то бревна с остатками белой рваной тряпки. Очевидно, это когда-то было одной из обрубленных мачт. Бури не было. Светило солнце. Ласковые волны мерно покачивали моё избитое штормом тело. Я пошевелился. Застонал. Болел каждый сустав и мускул. Огляделся. Вокруг меня плавали обломки «Святой Терезы», какие-то бочонки и тела матросов. Тел было немного, всего пять. Остальных, видимо, поглотил океан. Я нехотя, с трудом двигая избитыми руками, отплыл от своей мачты, переворачивал и тряс плавающих кверху спинами членов команды корабля. Но всё напрасно. Все они были мертвы. Все, кроме последнего. Капитан Жак Фонтю был ещё жив, слава Господу, хоть и прилично наглотался воды. Я схватил его за шиворот и доставил на свой обломок мачты, примотав капитанским поясом его грузное тело к рее, ибо сам Жак был настолько слаб, что не имел сил держаться за наш микроскопический плот. Прилично настучал меж лопаток своему бывшему начальнику, чтоб тот смог исторгнуть остатки морской воды из своих лёгких. – Спасибо, тебе, судырь… – прокашлявшись, промычал капитан. – Только пустое всё это… напрасные труды. – Это почему это? – с неожиданной злобой ответил я. – Ранен я, нога переломана. Вон, посмотри сам, – почти прошептал Жак. Я глянул сквозь толщу воды на ногу капитана и обнаружил торчащую из рваной раны кость, вода вокруг конечности медленно окрашивалась в розовый цвет. – Ну и что?! – фыркнул я. – Да, нога сломана, но она есть, а перелом доктора мигом вправят и рану зашьют! – Мальчик ты мой, мальчик… – просипел Жак. – Ничего-то ты про море не знаешь… Не жилец я, Ирсон. Хотя, скорее всего, тебя именовать стоит де Ирсон, верно? Аристократ? – Да. – Ну и дурак! – накинулся на меня капитан. – Сидел бы в своём Версале, целее бы был! – С моим характером это не факт! – усмехнулся я. – А ты, капитан, брось наводить чёрную тоску. Мы выживем! Кто-то нас обязательно подберёт. Если мы налетели на рифы, значит, от суши здесь не так и далеко. Кто-то в этих водах да плавает! Жак хотел засмеяться, но вместо смеха получился тяжёлый, сиплый кашель. – Кто подберёт?! – прокашлявшись, тяжело проговорил он. – Ладно, если торговый корабль, тогда спасены. Если военные, то на виселицу за контрабанду отправят, если подберут пираты – то тебя, как молодого и сильного, продадут на ихнем нечестивом рынке, а меня, как старого и увечного, добьют. Просьба у меня к тебе есть, де Ирсон. Ты хороший человек, это видно. А я-то в народе разбираюсь, понавидался за столько годков… – Какая ещё просьба? Трубочку набить? Извиняюсь, но у меня табачок отсырел! – отшучивался я, пытаясь на горизонте сверкающего моря разглядеть хоть какой-то корабль. Но, увы, горизонт был пуст. – Обещай мне, что, если выживешь, не бросишь мою семью! – жадно заглядывая мне в лицо, просипел капитан. – В Марселе спросишь дом Жака Фонтю, тебе всякий покажет. От порта недалече. Помрут они без меня… Я б не просил, судырь, так ведь вы дворянин, не бедный человек. Пожалуйста, судырь!! – Да ты с ума, что ль, сошёл, милостивый государь! Что ты раньше времени хоронить-то себя принялся? Уныние, вообще-то, грех!! – возмутился я, ошарашенный неожиданной просьбой. – Ох, молод ты ещё, молод… – причитал капитан.
И я уже подумал, что мужчина тронулся рассудком, ударившись головой во время шторма, как меня что-то коснулось в воде. Что-то шершавое. Я огляделся и увидел несколько треугольных плавников, которые, то появляясь, то исчезая, нарезали круги вокруг нас. Покосился на капитана. Тот бледный, как наши утонувшие паруса, неотрывно следил за плавниками. – Акулы… – прошептал обветренными, в коросте губами. – Сынок, ты бы плыл от меня подальше! – Это ещё почему?! – возмутился я. – У меня рана кровит, на кровь они и приплыли. Мне конец, а ты спастись ещё сможешь! Отплывай от меня, только тихонечко, чтоб эти твари за тобой не увязались! – Чушь не говори, капитан! Я отогнать их попробую! Это же просто рыбы, только большие! – нервно отвечал я, нащупывая на своём теле хоть что-то, чем бы можно было напугать этих хищников. Но ничего, кроме штанов, подвязанных верёвкой, и рубахи, на мне не было. Я оторвал кусок от остатков паруса, что болтался на нашей мачте, и намотал себе на руку. – Сынок, не глупи, спасайся!! – не унимался Жак. – Только деточек моих не забудь… Но я сцепил до скрежета зубы и приготовился «отпугивать акул». Конечно, это была не самая лучшая идея, но я, тогда ещё «крыса сухопутная», об этом не знал и, увидев, что одна из отвратительных хищниц плывёт прямо к капитану, нырнул. Махнул перед носом рыбины рукой, обмотанной белой тканью. Но на акулу это не произвело никакого впечатления, она лишь лениво увернулась и рванула колючей пастью капитана за подол рубахи. Я собрал все силы и треснул хищницу по морде. Рыба отпустила рубаху и вновь начала нарезать круги вокруг нас. Её товарки держались поодаль, но не уплывали. – Отобьёмся, капитан! – воскликнул я, выныривая, ободрённый ленивым поведением акул. Всё изменилось за пару секунд. Доселе медлительные рыбины, плавно кружившие вокруг нас, внезапно бросились всей стаей на несчастного капитана. Я орал, нырял, махал руками, молотил по шершавым мордам, но всё было напрасно… Мне лишь оставалось наблюдать, как эти монстры вырывают из тела Жака огромные кровоточащие куски. Море вокруг нас закипело и стало багровым. Я вынырнул, поняв тщетность своих усилий. – Спасайся, сынок… – хрипел терзаемый мужчина. – Деточек моих не оставь… дом Жака Фонтю в Марселе… Спасайся… Его тело задёргалось. Акулы не могли его сдёрнуть с мачты, ибо я сам Жака к ней и привязал. Изо рта несчастного человека хлынула пузырящаяся кровь, глаза закатились. Спасать уже было некого… Я бросил последний взгляд на своего капитана и поплыл в открытое море, предпочитая обессилеть и утонуть, чем быть сожранным заживо.
