Текст книги "Яд Версаля 2 (СИ)"
Автор книги: Эрика Грин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Глава 10. Этель. Сенегальские открытия (автор – Эрика Грин)
Шли дни, и ухаживания капитана де Шевреза приобретали всё более определённые очертания. То ли в шутку, то ли всерьёз он иногда заводил разговор с дядюшкой Жаком о том, будет ли тот счастлив повести племянницу к алтарю. Хотя, конечно, знал о том, что Дюлери вовсе не приходится мне роднёй. Видимо, так он прозрачно намекал о своих намерениях, чтобы увидеть мою реакцию.
Дюлери же настолько привык за эти недели к роли заботливого дядюшки, что приобрёл привычку опекать меня даже в тех вопросах, где ему стоило бы промолчать. А «морская болезнь» ещё способствовала утрате им проницательности и бдительности.
– К алтарю? Ещё раз? – удивился он. – Конечно, у нас во Франции никто не ограничивает вдов в стремлении вступить в повторный брак… Месье де Сен-Дени, покойный муж Этель был славным человеком, другого такого не найти! Уж он был не то, что этот версальский прохиндей… – тут Дюлери прикусил язык, поняв, что сболтнул лишнего, и виновато покосился в мою сторону.
По лицу де Шевреза пробежала лёгкая тень. Он деликатно взял меня под локоть и отвёл в сторону.
– Этель, дорогая, – я вздрогнула, услышав такое интимное обращение, к которому была не готова. – Я правильно понял слова Дюлери, что у вас есть некто на примете, чтобы стать вашим мужем, и именно его ваш слуга так нелестно охарактеризовал? Вы говорите, что едете искать некоего Эжена? Не он ли и есть тот «версальский прохиндей»?
Вся кровь бросилась мне в голову. Я всегда страдала от того, что легко краснею, а сейчас ощущала, как пылают мои щёки. Но я промолчала, только вздёрнула подбородок и с вызовом посмотрела прямо в глаза капитана, в которых горел чёрный огонь. А де Шеврез продолжал:
– Отец мой, в отличие от меня, версальский завсегдатай, – капитан криво ухмыльнулся в чёрные усы. – Так вот он рассказывал мне о тамошнем любимце дам, которых у него было больше, чем у перчаточника – галантного товара… Кажется, его тоже звали Эженом… Не его ли так рвётесь отыскать?
Де Шеврез сверлил меня взглядом судьи, который уже вынес свой приговор и ждал последнего слова подсудимого. Впрочем, я не собиралась ни молчать, ни откровенничать с влюблённым капитаном, от отношений с которым во многом зависела судьба нашего путешествия. И мне хотелось добраться до Ямайки без ненужных приключений.
– Ах, Гийом, мало ли Эженов на свете! – я деланно рассмеялась и поспешила сменить тему. – К тому же я долгое время провела с мужем в Лондоне, поэтому не знаю ничего о версальских нравах, – я врала отчаянно, а поэтому, как мне казалось, убедительно. – Гийом, у меня есть к вам небольшая просьба!
– Какая? – лицо капитана просветлело, хотя брови всё ещё хмуро сходились на переносице.
– Насколько мне известно, скоро ведь предстоит остановка в Сенегале. Возьмите меня и дядюшку Жака с собой: он совсем измучен «морской хворью», да и я с удовольствием прошлась бы по твёрдой земле!
– Ради вас я готов на всё, дорогая Этель, – капитан страстно приложился губами к моей руке. Я чувствовала себя паршиво: как ушлая торговка на рынке, я задорого сбываю ничтожный товар. Впрочем, я быстро одёрнула себя и свою не к месту проснувшуюся совесть. В конце концов, я не простая пассажирка, у меня договор с королевским флотом, за который пришлось выложить кругленькую сумму. И если бы не мои деньги, то и этого морского похода «Альбатроса» не случилось бы! Поэтому я вовсе не обязана быть щепетильной и тем более отвечать на чувства капитана де Шевреза.
*****
Через пару дней «Альбатрос» пришвартовался в паре лье от устья реки Сенегал. Как пояснил де Шеврез, и в обычные дни здесь не всегда можно спокойно бросить якорь у побережья. А сейчас течение усилилось, да и дует сильный ветер. Поэтому нам с капитаном, дядюшкой Жаком и гребцами пришлось отправиться к побережью Сен-Луи на шлюпках. На обратном пути мы должны были воспользоваться услугами местных рыбаков, которые перевезут провизию на своих лодчонках прямо до судна.
– А до чего же они ушлые, бестии! – то ли восхищался, то ли возмущался капитан, сидя рядом со мной на корме шлюпки. – Договорились с губернатором, чтобы работало такое правило: если на море спокойно, то рыбаки доставляют товары за деньги, а если лодка вдруг перевернётся, то все товары, которые они достанут из воды, останутся у них бесплатно!
– А лодка может перевернуться? – я боязливо покосилась на лазурные волны, бегущие из-под вёсел наших гребцов.
– Не беспокойтесь, Этель, такого не случится. Мы проведём в Сен-Луи дня два-три, всё к тому времени успокоится.
Дюлери вообще не прислушивался к нашему разговору и, как одержимый, смотрел перед собой в одну точку, лицезря долгожданный берег.
Сен-Луи-дю Форт поразил меня тем, что его ослепительно-белыми и розовыми домиками в два этажа, увитыми зеленью и мелкими розочками, с милыми моему сердцу балкончиками и крашеными в зелёный деревянными жалюзи на окнах оказался невероятно похож на типичный провансальский городок. Впрочем, удивляться было нечему: ведь его строили французские поселенцы. Единственное отличие состояло в том, что на улицах Сен-Луи встречалось много чернокожих. Дюлери не отвлекался даже на них, наслаждаясь возможностью твёрдо ступать по земле без «этой отвратительной качки».
Нас встретил подрядчик французского флота в Сен-Луи, месье де Ришмон, который и оказался губернатором Сенегальской компании. На вид типичный провансалец, подвижный, смуглый и черноволосый, к тому же очень радушный. Он пригласил нас в свой дом на обед. И снова я испытала дежавю, когда увидела во внутреннем дворе белоснежную галерею, почти такую же, как в монастыре, где я провела целых пять лет. Только во дворе вместо цветника росли три пальмы.
Дома у месье де Ришмона нас встретила прекрасная женщина в лёгком светлом платье, похожая на статуэтку, вырезанную из слоновой кости, только чёрной.
– Это моя жена Ариенн, – де Ришмон представил нам хозяйку дома, взглянув на неё с нежностью.
Такого я не ожидала, конечно. Причём, за обедом (надо признать, он был великолепен!) нам прислуживали чёрные рабы, которыми распоряжалась Ариенн.
После обеда мужчины занялись хозяйственными делами, а Ариенн предложила мне прогуляться по улочкам Сен-Луи к побережью. Мне давно хотелось размяться, и я охотно согласилась.
– Я заметила, вас удивило, что губернатор женат на чернокожей? – довольно миролюбиво спросила Ариенн на не совсем правильном французском, раскрывая белый зонтик с кружевами над головой. – Понимаю вас, Этель, во Франции такого не встретить. Но здесь, в Сенегале, многое по-другому. Все французские мужчины-поселенцы женаты на местных женщинах. Да-да, таково распоряжение короля. Никто не имеет права привезти с собой жену из Франции, поэтому здесь и распространены такие браки. Не удивляйтесь, если вас будут рассматривать чёрные: для них белые женщины – это диковинка.
– И как живётся в таком браке? Женщины по своей воле идут замуж за белого господина или их принуждают? – я почему-то вспомнила свой брак с графом и решила, что сама была в положении почти рабыни.
– Бывает по-разному, – ответила Ариенн уклончиво. – Но вообще, конечно, это большая удача для местной женщины. Всяко лучше быть хозяйкой в большом доме с пятидесятью рабами, чем жить в провонявшей рыбой хижине и горбатиться на хлопковой или маисовой плантации или, вообще, быть проданной в Вест-Индию на те же плантации. Мне повезло, я считаю.
Я ничего не ответила, потому что не мне указывать этой чёрной красавице с оленьими глазами, что для неё лучше. Тем более что мои ноздри уловили сильный запах жареной рыбы, доносящийся с разноцветного рынка на побережье. Оказалось, что это местный рынок. Поджарые рыбаки подтягивали свои утлые лодчонки к берегу, несли в огромных плетёных корзинах свой улов, а некоторые женщины в цветастых одеждах и ярких головных уборах тут же жарили рыбу.
Мы подошли ближе. И вдруг я услышала пронзительный мужской крик и детский плач. – Ах ты, ублюдок, вор несчастный, а ну, быстро отдай рыбу! – здоровый негр замахнулся плёткой на худенького, босоногого чёрного мальчишку лет пяти, сжимавшего в кулачке кусок какой-то снеди, а другой рукой прикрывавшегося от удара. По его испуганному личику текли слёзы, оставляя грязные разводы. Моим первым движением было подбежать и защитить малыша.
Но только я подбежала, как из-за моей спины вдруг появилась мужская фигура, чья-то сильная загорелая рука вырвала плётку и с грозным окриком «Не сметь!» оттолкнула обидчика ребёнка. Это был де Шеврез. Он присел на корточки и заговорил с ребёнком.
– Как тебя зовут, малыш? – ласково спросил он у дрожащего мальчонки, который смотрел на него огромными чёрными глазами. Он всё ещё сжимал в кулачке несчастный кусок жареной рыбы, а его пухлые губёнки блестели от масла и дрожали. Я вытерла малышу слёзы платком. Воспоминания о моём маленьком Рене сжали мне сердце.
– Монку, – еле слышно пролепетал малыш, словно не веря, что беда миновала.
– Что за имя такое? – поморщился де Шеврез. – Ведь на французском это означает «моя шея». Кто даёт такие имена детям?
– Его хозяин и дал. А этот верзила – его надсмотрщик, – с тихой ненавистью проговорила пожилая негритянка, торгующая тут же орехами. – Хозяин Монку – белый господин, а мать Монку была его рабыней для утех. Только вот влюбилась она в раба и прижила от него ребёночка. Хозяин осерчал и продал мать Монку куда-то за моря, а мальчонку шпыняет и так и сяк, – в голосе торговки послышалось осторожное осуждение.
– Гийом, можно с этим что-то сделать? – тронула я за рукав капитана с надеждой.
– Посмотрим! – де Шеврез решительно поднялся и повернулся ко мне и стоявшей безучастно Ариенн. – Дамы, здесь слишком жарко, вероятно, вам пора домой! Я приду позже.
Он взял за худенькую руку мальчика и пошёл прочь, о чём-то с ним переговариваясь. Его поступок растрогал меня, скорее, моё материнское сердце. Я вспомнила, как мы с Эженом ждали нашего сына, и едва нашла в себе силы не разрыдаться.
А когда через пару дней настало время возвращаться на «Альбатрос», в нашей шлюпке сидел Монку. Капитан выкупил его у хозяина и забрал с собой. Мальчик улыбался и с интересом смотрел на работу гребцов, прижимаясь к капитану.
– Отныне ты никакой не Монку, – деланно строго сказал мальчишке де Шеврез, а лучики возле глаз выдавали улыбку. – Это неподходящее имя для юнги королевского флота. Будешь у нас… – капитан на секунду задумался. – Нарекаю тебя Мишелем. В честь моего отца! – капитан де Шеврез озорно подмигнул мне и рассмеялся, обнажая белоснежные зубы.
Глава 11. Эжен. Спасители (автор Silver Wolf)
Я лежал на спине и смотрел в синее, глубокое, равнодушное небо. Этот цвет индиго был везде. Надо мной, подо мной… Прошло уже двое суток с того времени, как несчастного капитана «Святой Терезы» сожрали акулы, а я всё ещё болтался по волнам океана. Мне везло (если это слово применимо к такой ситуации), и море было спокойным. Я не считал себя выжившим, нет. Скорее, временно живым, ибо первое же хорошее волнение на море или стая голодных акул прикончат меня.
Или жажда. Я пробовал пить горькую, как желчь, морскую воду, но меня выворачивало. От обезвоживания начались галлюцинации.
Я видел себя ещё ребёнком, барахтающимся в пруду, вырытом посредине поместья. Мой пьяный отец сидит в лодке и бьёт меня по пальцам, если я рискую ухватиться за потрескавшийся шершавый борт. Запах тины и взбаламученной стоячей воды бьёт в нос. Я очень боюсь, что ко мне присосутся пиявки, и молочу руками и ногами по воде что есть силы. А отец, отхлёбывая из дешёвой пузатой бутылки, приговаривает: «А ну не хвататься за лодку, сучонок!!! Учись плавать-то, учись!! Жисть штука паскудная, папеньки рядом не будет!!»
Да, так меня учили плавать. Удивительно, но после такой экзекуции я не начал бояться воды, а, напротив, полюбил эту неверную, зыбкую стихию.
Но скоро эта стихия станет моей могилой. Я ослаб от обезвоживания, пал духом и решил просто лечь на воду, и ждать смерти. Желательно в виде крутой волны, которая набьёт мне в лёгкие солёной воды и утопит меня в пучине цвета индиго.
Мне было даже хорошо. Я закрыл глаза и почти перестал чувствовать своё измученное тело. Я уже не понимал, где кончаюсь я и начинается океан. Я становился им. Медленно, но верно.
Говорят, что перед смертью вспоминают тех, кого когда-то любил. Я вспоминал сестру и Этель. Сестру с горечью, Этель со злобой. Я пришёл к выводу, что невинность так же ядовита, как и порок. Ни одна крайность не лучше другой. Я встретил эту невинную девушку и сделал окончательную смертельную ставку на её чистоту и на её любовь. Я наделил своего ангела всевозможными добродетелями, большая часть из которых была плодом моего влюблённого воображения. И я пришёл к выводу, что Этель делала всегда так, как удобно ей. Да и любила ли она меня? После немощного, пахнущего старостью пожилого мужа кинешься на кого угодно. А я был красив и умел обольщать, как никто другой. Мне казалось, что в версальском тухлом болоте я нашёл драгоценный лотос, но нет. Я сделал последнюю смертельную ставку и проиграл. И теперь я банкрот.
А сестра любила меня… Таскала меня, мерзкого и пьяного, от кабаков до кареты. Укладывала в кровать, стаскивая провонявшую притонами одежду. Слушала мои хмельные бредни. Закрыла собой во время пожара. Она любила меня. А я – её. Возможно, я и таскался по бабам, ища Арлетт замену, ибо не решался преступить последнюю черту. А не трус ли я был? Почему Чезаре Борджиа можно было преступить ту черту с Лукрецией, а мне нельзя?! А теперь я вишу над бездной и жду смерти, а Арлетт хоронит себя заживо в монастыре… Бывает ли любовь аморальной? Вот в чём вопрос. Хотя, мне уже не суждено на него получить ответ. На горизонте собирается очередная гроза. Она меня и убьёт…
****
Садилось солнце, и я начал проваливаться в тяжёлое липкое забытьё. На горизонте ворчала и ворочалась беременная штормом туча, там что-то сверкало.
Вот и всё. Жить мне осталось пару десятков минут. «Отче Наш, сущий на небесах… Да святится имя Твоё… – шевелил я запёкшимися губами. – И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»
Я забывал слова, путался, начинал молитву заново, текли слёзы и мешали мне насладиться последними солнечными лучами в моей жизни. Кое-как завершив своё моление, я отдался на волю волн и приготовился умереть. «Лишь бы быстрее…»
Внезапно я услышал какой-то странный звук. Это был не плеск волн, и не шорох ветра, и даже не грохотание приближающейся бури. Это было пение.
«Наверное, мне мерещится… – лениво подумал я, не открывая глаз. – Или что-то типа сирен…»
Но это были не сирены, ибо сим морским девам положено петь красиво и обворожительно, а не нестройно выкрикивать слова скабрёзной портовой песенки сиплым прокуренным мужским голосом.
Я встрепенулся, повернул голову.
На меня шёл красивый стройный фрегат… «Целестина» – прочёл я название на борту.
Паруса хлопали, матросы висели на реях, готовя парусник к шторму, на носу стоял здоровенный рыжий детина и драл глотку, изрыгая в морской простор пошловатую песенку. Рядом с детиной скучал очень красивый длинноволосый парень, чей равнодушный взор лениво скользил по морским волнам.
– ЭЙ!!! НА СУДНЕ!!!! Я ЗДЕСЬ!!! – заорал я, почти выпрыгивая из воды и бешено молотя по волнам онемевшими от неподвижности руками. – ЭЙ!!!!
Парень на корабле хотел было уже отвернуться и уйти, как, о, счастье, заметил меня. Ткнул в бок рыжего и показал в моём направлении рукой.
Детина осёкся, прищурился.
– ЧЕЛОВЕК ЗА БОРТОМ!!! – раздался крик, показавшийся мне гласом ангела.
Я что-то продолжал орать, махать руками в страхе, что мои спасители передумают и бросят меня, но они уже спускали шлюпку с борта. Потом сильные руки меня куда-то тащили, я то проваливался в забытьё, то приходил в себя.
Очнулся я на палубе, видимо, меня окатили водой из ведра, чтобы привести в чувство. Я разлепил тяжёлые веки и в каком-то мареве увидел того рыжего бородача, который меня тряс за плечи.
– Очнулся?! Вот и ладушки! Ты с какого корабля, и как тебя зовут?! – пробасил рыжий.
– «Святая Тереза»… Я виконт Эжен Рене Арман де Ирсон… – еле ворочая языком, ответил я.
– КТО?!!! – вдруг раздался высокий, мелодичный голос, и надо мной склонился человек, которого я принял за того красивого парня. Но это был вовсе не парень, а молодая черноволосая женщина, одетая по-мужски. И на шее женщины красовался уродливый шрам от ожога…
«Милосердная Мадлен», – подсказала мне услужливая память. Та самая Мадлен, чья сестра повесилась после романа со мной… Но лгать было уже поздно.
– Виконт де Ирсон к вашим услугам, мадам! – проговорил я, уставившись в злые синие глаза.
– В трюм эту мразь!!! – взвизгнула Мадлен, пнув меня по рёбрам носком лакированного сапога. – БЫСТРО!!!
Я захрипел, хватая ртом воздух. Пытался встать. Но мне дали хорошую оплеуху, которую мой измочаленный организм не перенёс, и я провалился в чёрную клубящуюся бездну.
Глава 12. Этель. Аквамариновый туман (автор – Эрика Грин)
Я проснулась, уже будучи не в духе. Во сне я видела то, что олицетворяло все мои страхи. То мой маленький мальчик, мой Рене, спрыгнул с какой-то дровяной кладки и подвернул ногу. Сидит на земле и плачет, бледный, на лбу испарина, и вокруг почему-то нет никого, кто ему помог бы. То видела во сне Эжена, весело задирающего юбку какой-то чернявой, хохочущей девице. Я встала с постели расстроенная и злая, с ощущением тяжёлого мешка за плечами. Выходить на палубу не хотелось, но желание вдохнуть свежего ветра было нестерпимым.
Выйдя на палубу, я сразу же раскрыла зонт, спасаясь от солнца (не люблю загорать, сразу обгораю, после чего долго прихожу в норму).
Огляделась. К счастью, де Шевреза в зоне видимости не было. На палубе, на полюбившейся ему канатной скрутке, сидел дядюшка Жак и, к моему великому удивлению, улыбался. За эти долгие недели я впервые увидела его довольным и не корчащимся от приступов «морской хвори». Поражённая внезапным преображением своего управляющего, я подошла поближе. И увидела причину, по которой Дюлери забыл о своих проблемах.
Около дядюшки Жака, вцепившись в него худенькими ручонками, стоял негритёнок, которого капитан купил в Сен-Луи. Малыш, задрав голову, во все глаза смотрел на своего нового друга и звонко смеялся, сверкая белозубой улыбкой. Дюлери заметил меня и встал, чтобы пойти в мою сторону. Мальчонка вскочил на свои тощенькие ножки и, не отцепляясь от жакета мужчины, мелко потрусил за ним.
– Доброе утро, мадам Этель, – широко улыбнулся Дюлери, держа за руку подпрыгивающего мальчонку.
– Не знаю, насколько оно будет добрым, дядюшка Жак, но хочу напомнить вам – называйте меня Этель, – я понизила голос, заметив, что к нам прислушивается матрос, шустро надраивающий палубу. – Я рада видеть вас, наконец, в прекрасном расположении духа и добром здравии.
– Да это всё мальчонка, Этель, – чуть застенчиво кашлянул Дюлери. – Вышел я на рассвете на палубу, будучи не в силах спать от духоты, да и мутило меня знатно. Прилёг тут на канатах, чтобы забыться. И чувствую, кто-то руку положил мне на голову и по волосам так ласково проводит туда-сюда, и приговаривает по-французски (плохо, правда): «рыжик, рыжик». Глаза открываю, глядь, наш чёрненький мальчонка сидит рядом со мной и по голове меня гладит. Чувствую: а голова-то прошла, и не кружит её, и не болит. Чудодей, честное слово!
Я посмотрела на малыша. Он скромно потупился, огромные тени ресниц легли на его тёмные щёчки. И хотя он совершенно не был похож на моего сына, сердце больно кольнуло. Это дитя не знало материнской ласки, а мой ребёнок тоже сидит без матери, которая уплыла за тридевять земель. – И ведь какой упрямый, – продолжал Дюлери, – не откликается на Мишеля и всё тут. Бьёт себя в грудь и говорит: «Я – Монку». Ну, Монку так Монку, только во Франции над ним смеяться бы не стали….
Дальше я уже почти не слышала дядюшку Жака. Уши заложило ватой, всё вокруг оказалось размытым, словно утонувшим в аквамариновом тумане… Очертания предметов стали зыбкими, словно расплавились на палящем солнце, и я покачнулась, почти потеряв ориентацию. Встревоженный дядюшка Жак бережно поддержал меня, а малыш Монку вцепился в мою руку.
Так мы стояли минут пять, и я почувствовала, что ко мне стали постепенно возвращаться звуки и краски. Только аквамариновый туман никак не хотел рассеиваться. Я подумала, что это от переутомления глаз, которые столько времени не видели ничего другого, кроме синего неба и такого же моря.
– Благодарю вас, дядюшка Жак, – я нагнулась к малышу. – И тебе спасибо, Монку! Ты и впрямь какой-то особенный мальчик. Негритёнок застенчиво улыбнулся, прижавшись к Дюлери. Они ушли, занятые своими, только им понятными разговорами. А я осталась стоять на палубе, облокотившись на борт корабля. Я смотрела в аквамариновый туман. Слушала, как бьются волны о борт корабля. И думала, вспоминала об Эжене.
На душе стало так тяжело. Откуда-то из потаённых её глубин накатила обида на него. И злость на себя. Я бросила сына, родных, Францию и мчусь куда-то на Богом забытую Ямайку, чтобы найти человека, который, выйдя из заточения, наверняка, даже не вспомнил обо мне. Неужели он не мог написать мне хоть одну маленькую весточку за эти годы и поинтересоваться, как нам с сыном живётся? Неужели он и правда считает, что мне в Лондоне было весело без него, своего любимого, отца моего ребёнка, с постылым старым мужем…? Уверена, что он писал из заточения друзьям-приятелям, наверное, даже Месье, но вспомнить о своей Этель – это выше его сил… Написал бы мне хотя бы отповедь за «предательство», каким он, наверное, считает мой поступок… Но нет, вместо этого он, наверное, облагодетельствовал всех портовых девок, так и не вспомнив обо мне…
Может, я совершаю глубочайшую глупость, пустившись в поиски своего ветреного Эжена? И мой ли он до сих пор?…
Неожиданно я вспомнила, как у нас с ним случилась близость, когда он впервые стал моим. Тогда я была ужасно зла на него после того, как он отшлёпал меня за пощёчину, и вызвала его на дуэль. Но сражаться с ним не было никаких сил. В изнеможении от борьбы между злостью и любовью я опустилась на ровно постриженную колючую версальскую траву, отбросила в сторону шпагу и заплакала. Эжен, до этой минуты насмешливо рассматривавший меня, выгнув бровь, вдруг опустился рядом со мной. Его сильные руки набросили на меня лёгкий плащ, на котором потом всё и случилось. Я стонала и извивалась, как змея, стремясь как можно ближе к его члену насадить своё лоно, изнывающее от жгучего сладострастия. Жарко пульсирующее, оно словно задыхалось от невозможности погасить это пекло, несмотря на обильно текущий любовный сок. Его губы отыскали мой затвердевший бледный сосок, и Эжен нежно терзал его, лаская. Он пах, как возбуждённый зверь, добравшийся до своей самки. Мои ноздри жадно ловили дурманящий аромат мужского мускуса, смешанного с полынью и запахом свежей травы. Ногти впивались в загорелую кожу напряжённых мышц его рук, оставляя на них кровавые отметины. Эжен рычал, как дикое животное, вгрызающийся в вожделенную добычу, красиво изгибался надо мной, откинув назад свои светлые длинные волосы. Его член пульсировал во мне, вызывая к жизни ещё более дикую похоть, всю, на которую я была способна. Когда горячая струя ударила в моё лоно, из его горла вырвался почти животный крик. Затем мы лежали, расслабленные на плаще, хмелея от острого запаха своих любовных соков. И, набравшись сил, набрасывались друг на друга снова и снова. Незабываемая картина, которая примиряет меня со всеми его прошлыми и даже будущими ошибками. Это моё наваждение, мой аквамариновый туман, который засел у меня в голове, сердце и между ног. Я отвоюю его у всего мира, я разорву всех портовых девок и великосветских дам, если они только встанут на моём пути к нему! Эжен, любимый, я прощу тебе всё! Кроме нелюбви…
