Текст книги "Яд Версаля 2 (СИ)"
Автор книги: Эрика Грин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)
Эрика Грин, Silver Wolf
Яд Версаля-2
Глава 1. Эжен. Убивая любовь (автор Silver Wolf)
Я сидел на палубе корабля, прислонясь к мачте, и смотрел на море. Я – это Эжен Рене Арман де Ирсон. Бывший всесильный фаворит герцога Орлеанского, распутник, дуэлянт, а ныне – простой матрос на трёхмачтовом галеоне «Святая Тереза», который с грузом дорогих тканей направлялся в сторону Ямайки. Итак, я смотрел на море, а море смотрело на меня. За два года, что я провёл в тюрьме, только эта огромная дышащая масса воды была свидетелем и моих надежд, и отчаяния, и даже слёз. О, сколько бесконечных часов я провёл, вцепившись в ржавые решётки окна моей камеры и до рези в глазах разглядывая сверкающую водную гладь, уходящую за горизонт. Облака были моими оракулами, а чайки – друзьями. Я иногда развлекался тем, что бросал этим прожорливым птицам корки с моего стола. Чайки ожидаемо гадили вниз, туда, где прохаживалась охрана, и мои тюремщики урезали мне паёк до минимума, дабы спасти мою грешную душу строгим постом. Но своих пернатых друзей я не предавал, и корочки всё равно летели из моего окна, правда, в значительно скромном количестве.
Все эти два томительных года я ждал хоть какой-то весточки от Этель, от той, которую полюбил в Версале, от той, ради которой я был готов пойти на гнусное преступление, недостойное дворянина, а именно: отравить её старого мужа – маразматика, ибо убить на дуэли эту подагрическую сволочь я не мог в силу преклонного возраста графа. Да, письма я получал. От кого угодно, но только не от Этель. Я знал, что граф её увез в Англию, но дворянка, имеющая столь много знакомых в свете, всегда имеет возможность послать нужному адресату хоть короткое письмецо. Хоть записочку в несколько слов. Но нет… Когда мой цербер со скрипом отворял окошечко в двери моей камеры и мрачно бурчал: «Заключённый, вам письма», моё сердце почти останавливалось, я судорожно рвал конверты, но… там были послания от кого угодно, но только не от Этель. Я горько усмехался и брёл к окну читать свою почту. И к концу моего тюремного срока я стал убеждён, что написанное в той последней записке – чистая правда. А там было начертано: «Я вас никогда не любила…» Да, именно так. Этель меня никогда не любила. Так даже лучше! Привычнее. Ибо, конечно, многочисленным заверениям в любви версальских дам я никогда не верил. Это лишь моё искусство соблазнителя, помноженное на их скуку и тщеславие. И, чтобы не страдать, я начал методично искоренять из сердца своё чувство к графине де Сен-Дени. Смертельно раненая любовь корчилась в муках, цеплялась за меня жалкими худыми ручонками, умоляла, что-то бормотала про то, что я фатально ошибаюсь, но тщетно. Я больше не хотел никого любить. Никогда. А меня хоть кто-то любил по-настоящему? Да. Любил. Сестра. Моя бедная маленькая сестрёнка Арлетт, которая теперь заточена в монастыре до конца своих дней. И виноват в этом я. Точно ли я «не видел» и «не понимал», что Арлетт любит меня совсем не сестринской любовью? Или сам поощрял девушку, ибо мне нравилась эта опасная игра? Пора быть честным с собой. Я всё знал, понимал и видел. Мне ничего не стоило выгодно выдать замуж свою красавицу сестру, «сбыть с рук», как говорят. Но вместо этого я непозволительно тянул с её замужеством, купил поместье для нас с ней. Для нас с ней… Вот она правда. Которую я так долго не желал видеть, которую стыдился. Я не просто распутник, я почти кровосмеситель. И только внезапная любовь к Этель спасла мою сестру от позорного, отвратительного союза. Союза со мной…
Но был ещё и наш с Этель сын… Хотя, что значит «наш». Официально это ребёнок немощного старика графа де Сен-Дени и, наверное, это лучше и почётнее, чем быть сыном развратника, убийцы и бывшего заключённого. Сделаю ли я лучше мальчику, явившись пред невинные очи ребёнка во всей своей «красе»? Не сделаю. Я не хочу, чтобы он краснел из-за такого папаши. Пусть живёт в своём чистеньком, благопристойном мирке. К чему обрекать сына на презрение и насмешки света? Нет, мне лучше исчезнуть, пропасть. Конечно, некое борение с собой у меня было. Я даже, выйдя из заточения, решил было отправиться в Англию. И даже начал собираться. Но передумал. Хорош же я буду, стоящий за забором пышного лондонского особняка старика графа и дерущий глотку (на потеху кухаркам и горничным), чтобы мне показали моего сына! Да и Этель, скорее всего, забыла меня и увлеклась каким-нибудь чопорным англичашкой с птичьми глазами. Сердце женщины – субстанция ненадёжная. И я, движимый этим убеждением, перед отплытием из Марселя пошёл в первую попавшуюся церковь. Исповедался, причастился и принёс перед распятием священный обет. Я поклялся в том, что женюсь на первой же попавшейся женщине, которую увижу, сойдя с палубы «Святой Терезы». Даже если эта дама – рыбачка или шлюха. Какое это теперь имеет значение. Подберу какую-нибудь бабу, освою полезное мирное ремесло и забуду всю эту грязь, мерзость и чувство вины и перед сестрой, и перед своим далёким сыном. Итак, я сидел на палубе корабля, прислонясь к мачте, и смотрел на море. «Святая Тереза», поскрипывая, несла меня куда-то за горизонт. Туда, где меня ждала первая попавшаяся женщина и мирное полезное ремесло…
Глава 2. Этель. Где же «Святая Тереза»? (автор – Эрика Грин)
Утомлённая поездкой в жаркий августовский день, я, графиня Этель де Сен-Дени, вышла из экипажа, который остановился около марсельской двухэтажной белёной гостиницы, как уверил возница, «весьма приличной». Мне вовсе не хотелось останавливаться в незнакомом месте, но в Марселе я никого не знаю, поэтому выбора у меня попросту не было.
Гостиничный служка, паренёк лет четырнадцати, занёс мой чемодан внутрь и встал в ожидании дальнейших распоряжений хозяина. Я тоже зашла в спасительную тень темноватого старого помещения, обмахиваясь маленьким дорожным веером. В гостинице пахло варёным луком и свежим хлебом.
Хозяин, юркий невысокий мужчина средних лет с глазами-буравчиками и чёрными сальными волосами, зачёсанными набок, окинул меня опытным взглядом, видимо, оценивая мою состоятельность. Он расплылся в улыбке и бойко затараторил:
– Добрый день, мадам! Я счастлив, что вы выбрали мою гостиницу. Уверяю вас, здесь, под этой сенью, вы найдёте покой и отдохновение. Жюль, – обратился он к служке, – отнеси вещи мадам на второй этаж, в апартаменты номер 3.
Высокопарный слог этого господина в другое время меня, вероятно, рассмешил бы, но мои обстоятельства не позволяли мне такой роскоши, как расслабиться. Я поднялась на второй этаж по деревянной, тёмной, лоснящейся от времени и видавшей виды лестнице. Сунула служке несколько су за услугу, закрыла за собой дверь и присела на старую скрипучую кровать, которая занимала собой чуть ли не большую часть этих «апартаментов».
Но всё это меня ничуть не волновало. Я была готова терпеть и худшие условия, лишь бы найти моего возлюбленного Эжена, отца моего пятилетнего сына, с которым мы расстались при печальных обстоятельствах. Я не видела его все эти годы и не знала, что с ним происходило, пока его слуга Поль не рассказал мне, что после заключения в замке Иф Эжен решил отправиться матросом на корабле «Святая Тереза» куда-то в Вест-Индию.
Особенно меня угнетало то обстоятельство, что Эжен ничего не знает о смерти старого графа, моего мужа, о том, что мы с Рене, нашим с Эженом сыном, вернулись во Францию. Все эти годы я не писала ему, опасаясь нарушить слово, данное Филиппу Орлеанскому, который заставил меня написать это проклятое письмо, в котором я должна была уверить Эжена, что якобы никогда не любила его. Месье угрожал мне, что если я нарушу уговор, то он немедленно даст ход уголовному делу по обвинению Эжена в попытке отравления моего мужа. А это верная смерть для виконта…
Теперь, когда я овдовела и вернулась из Лондона на родину, я должна найти своего любимого, где бы он ни находился.
Итак, что мне известно о нынешнем положении Эжена? Только название корабля, на котором он собирался покинуть Марсель, чтобы ехать на Ямайку за ромом и сахаром. Значит, надо начать с порта.
Я спустилась вниз, держась за поручни, опасаясь поскользнуться на отполированных сотнями ног ступеньках. Спросила хозяина, как пройти до порта.
– Мадам, здесь недалеко, но приезжему человеку найти будет весьма непросто, – засуетился хозяин. – Если позволите, Жюль вам покажет дорогу.
И Жюль повёл меня узкими, грязноватыми улочками с остатками помоев, рыбьих потрохов и чешуи, которые вкривь и вкось вели к порту. Мне не показалось, что порт был недалеко, как уверил хозяин гостиницы. Пока шли, я успела натереть ноги в туфлях, которые не готовы к подобным испытаниям. Но на то, что мы идём в правильном направлении, указывало то обстоятельство, что ветер, дувший со стороны моря, становился сильнее и свежее и приносил запахи смолы, хамсы и пеньки.
Наконец, пред моими глазами предстала величественная картина: синяя морская гладь на горизонте соприкасалась с голубым небом, сияющим сквозь белые перья облаков, и корабли, покачивающиеся со скрипом на волнах у самого берега. Кое-где виднелись матросы, укладывающие снасти и канаты.
Я отпустила Жюля, дав ему немного денег, и отправилась в главную портовую контору, за которую я посчитала небольшое белое здание с зелёной крышей. Я ожидала увидеть там бравого морского волка, смолящего трубку с ямайским табаком.
Но навстречу мне поднялся суховатый седовласый старичок, судя по всему, портовый чиновник. Впрочем, именно он-то мне и был нужен.
Но этот почтенный господин не дал мне никакой информации о судне «Святая Тереза».
– Да, такое судно стоит порой у наших берегов, но его нет в реестре нашего порта, это частная собственность, – что-то невразумительно мямлил, пряча глаза, чиновник. – Поэтому у нас нет точных сведений, куда оно отбыло, когда и тем более, кто находится на его борту. Прошу прощения, мадам.
У меня создалось впечатление, что он что-то недоговаривает, но вытянуть из него больше информации не получилось.
Совершенно обессиленная и разочарованная, испытывая боль в натёртых ступнях, я брела назад, с трудом вспоминая путь к гостинице и жалея, что отпустила Жюля. От палящего солнца по спине холодными горошинами бежали капельки пота, губы пересохли, и мне хотелось есть.
В полном изнеможении я присела на улице около какой-то таверны, с наслаждением вытянув ноги и сняв туфли. И ещё я раздумывала, стоит ли что-то заказать поесть в этой дыре или просто попросить воды.
– Совсем совесть потерял! – услышала рядом с собой сердитый женский голос.
Я повернула голову и увидела молодую женщину, почти девчонку, судя по всему, рыбачку или дочь рыбака. Она плюхнулась на соседний стул, упрямо тряхнув рыжими косицами и держа на коленях плетёную корзину, пропахшую рыбой и водорослями.
– Рыба ему нехороша, мала, видите ли! – заметив внимание с моей стороны, оживлённо заговорила девушка. – А берёт! Только цены не даёт! А мне ещё младших братьев кормить, родителей-то у нас нет: мать ещё в чуму умерла, а отец в море сгинул. Вот сама наловлю чего немного да продам. Барышня, может, вам к столу свежая рыбка нужна? Так я прямо вам на дом могу приносить! – девушка с надеждой посмотрела на меня.
– Я бы с радостью, только я приезжая, – чувствуя лёгкую вину за то, что не смогу помочь бедняжке, сказала я. – Живу пока в гостинице, сделаю свои дела и уеду.
– А что у вас за дела, барышня? – в глазах у рыбачки разочарование сменилось искрами любопытства. – По виду вы из благородных, а что-то забыли тут, в Старом порту. Меня, кстати, Иветта зовут.
– Этель, – улыбнулась я, стараясь избегать титула, чтобы не смущать собеседницу. – Я ищу одного человека. Знаю про него лишь то, что он собирался за ямайским ромом на «Святой Терезе». Была в портовой конторе, да там мне ничего толком не сказали.
– И не скажут! – Иветта махнула рукой. – Не с теми людьми вы говорили, барышня Этель. Девушка хитро прищурилась.
– Да я даже не знаю, к кому ещё и обратиться…. – с досадой и горечью произнесла я.
– А я знаю, барышня… – девушка протянула руку. – Деньжат дадите – я быстро всё разведаю, у кого нужно.
Получив желаемое, Иветта подхватила корзинку, и только её след простыл. Я долго сидела в ожидании, выпила несколько стаканов воды и даже съела тарелку лукового супа (голод-то – не тётка!), а моя случайная визави всё не появлялась.
«Ну вот, взяла деньги и пропала», – мне стало обидно до слёз. Было не денег жалко, а тающей надежды на получение нужной информации.
Когда я совсем было отчаялась, откуда-то из переулка, наконец, показалась тоненькая фигурка рыжеволосой рыбачки.
– Слушайте, барышня, – горячо зашептала мне в самое ухо девушка. – «Святая Тереза» не приписана к конторе-то и не имеет разрешения торговать. Посему промышляет контрабандой, вот никто ничего вам и не скажет. А у моей крёстной муж на «Святой Терезе» служит. Вот она мне и сказала, что они снялись и ушли две недели как на Ямайку.
Не помню, как я добралась до гостиницы. По дороге пришлось отбиваться от настойчивых ухаживаний пьяного матроса, пропахшего смолой и ромом. Помогло то, что он уже еле держался на ногах. В гостинице тоже нашлись желающие с первого этажа «зайти в гости», которых, матерясь, разогнал полотенцем хозяин гостиницы, виновато заглядывая мне в лицо.
Да, молодой женщине путешествовать одной не пристало. Нужен преданный сопровождающий, на которого можно положиться. У меня таких не осталось: уже нет отца, муж умер (да и он, будь жив, менее всего захотел бы участвовать в таком предприятии!), братья-подростки слишком малы…
И тут я вспомнила о нашем парижском управляющем Жаке Дюлери. Он всегда относился ко мне по-доброму и честно вёл дела. Поэтому я написала ему письмо с просьбой сопровождать меня в моём путешествии в Вест-Индию. На Ямайку.
Глава 3. Эжен. Власть поэзии (автор Silver Wolf)
День мой как обычного матроса был очень занят. Я с утра и до ночи что-то драил. Этому был ряд причин. Во-первых, если не поддерживать чистоту на судне, напичканном ордой мужиков, которые спят, едят, потеют и справляют естественные надобности, то через несколько месяцев в море на ногах останется меньше половины. Остальных скосит дизентерия и дожрут вши. Поэтому помыть два раза в день палубу с уксусом – дело святое и необходимое.
Вторая причина – это наш боцман. Здоровенный немец с белесыми жидкими волосёнками и водянистыми рыбьими глазами. Имя оного было Гюнтар Зейдан, но сия сволочь приказывала себя именовать почтительно «херр Зейдан». Вот уж, воистину, хер так хер… Вся матросня стоном стонала от ярого немца, который орал на нас так, что мы надеялись, что эту водянистую тварь хватит, наконец, удар на вершине вопля. За первую провинность полагалась оплеуха широкой волосатой лапищей. Вторая провинность в день – и рубаху на спине уже рвёт свистящая плётка боцмана. Меня херр Зейдан особенно невзлюбил. Видимо, он решил, что «чёртов аристократишко» побалуется морем, нажрётся по уши впечатлений и, униженно поскуливая, запросится обратно в Версаль к привычным камзолам, кудрям и каблукам.
Как я ни старался подражать простому люду, смачно сморкаясь, картинно плюя за борт и щедро используя солёные портовые словечки, всё было напрасно. Обмануть я никого не смог, и члены команды дружно и безоговорочно признали во мне «судыря» и в глаза так и называли. Правда, боцман, желая придать живости нашему общению, часто костерил меня «гальюнным червём», «подкильной зеленью» и «сыном портовой шлюхи». Особенно в те моменты, когда я, по его мнению, недостаточно чисто что-то вымыл.
Кстати, о гальюне, то бишь отхожем месте. Он располагался на носу судна, чтобы ветер, надувающий паруса, нёс вонищу не вам в лицо, а в океан. Поэтому, когда вы видите романтично заходящий в порт парусник, знайте, что первым к берегу «причаливает» корабельный сральник! Это так, небольшое наблюдение «сухопутной крысы».
Ну, а третья причина моих стараний на священной ниве уборки корабля была в том, что за два года тюрьмы мои мышцы потеряли былую крепость и силу. И я использовал любую возможность, чтоб вернуть себе прежнюю физическую форму, ибо понимал, что в случае конфликта здесь не обойдёшься колкими саркастическими фразочками, а придётся давать в рыло и, возможно, часто. Поэтому я работал, как проклятый, и плавал в океане до звона в ушах, когда «Святая Тереза» вставала в дрейф, чтобы команда могла освежиться и хоть немного развлечь себя купанием. Купались далеко не все члены команды, и я был очень удивлён, узнав, что некоторые из этих просмоленных морских волков попросту не умеют плавать.
Я же с детства плавал, как рыба, и теперь на стоянках с лёгкостью подныривал под корабль, разглядывая и ощупывая изъеденное морской водой и обросшее ракушками днище галеона. Сквозь воду пробивались косые лучи жаркого солнца, а подо мною была тёмно-синяя холодная бездна…
****
Шёл второй месяц нашего плаванья, но я всё ещё не стал среди команды, что называется, «своим».
Но всё изменил довольно курьёзный случай. Бросив попытки подружиться со сторонящимися «аристократишки» матросами, я всё свободное время посвящал литературе, а именно: стихосложению. Ещё с обучения в монастыре у меня была такая страстишка – рифмоплётство, поэтому в моём дорожном сундучке всегда были наготове чернильница, перья, блокнот (эта штука только-только вошла в моду при дворе Короля-Солнце), ну и прочие приспособления для писательского труда.
Я устраивался на канатах и давал волю своим поэтическим наклонностям.
Вот и в тот день я был занят именно этим. Недалеко сидела компания моряков, лениво резавшихся в кости. Сия привычная забава, видимо, им порядком надоела, и один из них, Николя, (толстяк с одышкой, что не мешало ему лазить по вантам с ловкостью обезьяны), подошёл ко мне и заглянул в блокнот. Но так как Николя был неграмотен, то не узрел там ничего занимательного, кроме закорючек.
– Чё поделываешь, судырь? – поправив сползающие с объёмного живота штаны, застенчиво спросил толстяк. – Я смотрю, чёркаешь что-то, думал, ты баб голых рисуешь!
– Нет, Николя, не баб! – усмехнулся я. – Стихи пишу.
– Стихи?! – удивлённо хрюкнул матрос. – А пошто же они тебе?
– Тех самых баб охмурять!! – глупо пошутил я в надежде, что меня оставят в покое.
Но не тут-то было!!!
Толстяк радостно хмыкнул и повернувшись к остальной компании заорал:
– Робяты, двигай сюды!!! Дворянчик стихами баб охмурять учит!!!
Услышав заветное слово «бабы», матросня повскакала со своих мест и в мгновение ока окружила меня плотным душным кольцом. Загомонила разом.
Я, поняв, что от любопытной толпы романтически настроенных мужиков мне не отвязаться, решил взять ситуацию в свои руки:
– Послушайте, парни!!! – заорал, вставая. – Давайте охмуренье баб оставим до ближайшего порта, а сейчас просто поиграем с вами в одну занятную игру!!
– Енто в каку-таку «игру»?!! – изумились матросы, явив на обветренных бородатых физиономиях поистине детское любопытство.
– Вы мне называете ЛЮБОЕ слово, а я вам на него пишу короткий стих! Договорились?! – предложил я.
– Прям вот эдак СРАЗУ и напишешь стих?!! – изумился Николя.
– Да, сразу!! – рискнул я, лишь бы отвязаться от «парней».
– Вот она, учёность-то… – поскрёб в затылке толстяк и спустя пару мгновений выпалил. – «Швартовы» – моё слово!!! Давай-ка, судырь, пиши!!
Я шикнул, чтоб матросы не галдели и не мешали мне, и через пару минут набросал четверостишие:
«Видим мы долгожданный прибой,
Скоро в дело уж пустим швартовы,
Парус падает вниз, как покровы,
Брачной ночью жены молодой.»
Мои бородатые слушатели разом выдохнули и одобрительно загудели. Я улыбнулся.
– Я тоже хочу слово сказать, тоже!!! – воскликнул Жером Дрищ, получивший своё прозвище после того, как объелся перезрелых слив перед отплытием из порта. – «Бушприт»!!! Вот золотой ставлю, что на этакое слово ты, дворянчик, ничё не сочинишь!!!
Я сделал знак, чтоб все заткнулись, и вскоре прочёл:
«Зарывается в волны бушприт,
Снова отданы року слепому,
Если Бог вскоре нас не простит,
Мы отправимся к чёрту морскому!»
Матросня восторженно засвистела, кто-то даже пустил слезу, я раскланялся перед благодарной публикой, и золотой Жерома Дрища перекочевал в мой карман.
– «БОЦМАН»!!! Моё слово – «боцман», – торопясь всех опередить, воскликнул безусый юнга Лиам, которому от этого самого боцмана часто перепадало подзатыльников и плетей.
Я ухмыльнулся. Немного подумал. И продекламировал:
«Боцман дан нам на мученье,
Усложняет жизнь он нашу,
И чтоб выразить почтенье,
Мы ему нассали в кашу!»
От раскатистого хохота матросни содрогнулась «Святая Тереза». «Парни» вскочили с канатов, бросились бурно нахлопывать меня по плечам, обнимать и просить прочитать сей пасквиль про боцмана на бис. Через добрых четверть часа стишок знал наизусть весь корабль, исключая самого «херра Зейдана», естественно!!
После этого «поэтического вечера» стена между мною и матросами рухнула, и я стал «своим», но обращаться ко мне «дворянчик», «судырь» и «аристократишко» они, конечно, не перестали.
