Текст книги "Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Теперь, вооруженные основами тайных знаний, доступных некогда лишь брахманам, попробуем разложить вездесущее число на простые множители: 108=1* 2*2 *З*З*З. Полученный результат можно представить в виде так называемого магического треугольника.

1 Начало (Брахман)

22 Солнце Луна

333 Прошлое Настоящее Будущее

Сколько зашифрованных посланий оставила нам седая древность! Сколь многое мы не умеем, а то и просто ленимся прочитать.

Что же касается четок, то их придумали для подсчета молитв буддийские монахи. От них четки перешли к мусульманам, и лишь потом мавры занесли их в Европу.

Пандиты, состоявшие на службе геодезического бюро, прикрывавшего Интеллидженс сервис, отправляясь на разведку гималайских дорог, как и положено, брали с собой четки и молитвенную мельничку. Но вместо мантр в цилиндрах лежали кроки и компас, а четки насчитывали не 108, а лишь 100 зерен, чтобы легко было подсчитывать пройденные шаги.

Еще одна глубинная изнанка гималайских тайн.

Увлекательно было заниматься всем этим в Покхаре. Сюжеты для романов и повестей возникали на каждом шагу. Жаль, не было четок, чтобы вести учет. Может быть, поэтому они и позабылись, сюжеты.

Лишь незабываемое резцом провело по сердцу.

Спасибо, Покхара. Ты одарила меня мгновениями высочайшего взлета, рассказать о которых не хватит слов.

Совершив полный оборот, колесо вернулось на прежнее место. Назовем его ниданой приезда.

Долина Покхары, как и большинство глубоких ложбин непальских Гималаев, в сущности, очень маленькая. Ее протяженность не превышает шестнадцати километров, а ширина и того меньше – восемь. По площади она почти в пять раз уступает долине Катманду и в тридцать пять – Кашмирской. Всю ее можно изъездить вдоль и поперек за какой-нибудь день, если, конечно, не подниматься высоко в горы.

Когда мы вышли из самолета, потревоженные коровы и буйволы уже улеглись и все было спокойно. Сразу же за избушкой аэропорта начиналась городская улица. Прямо на земле, а то и в палатках, разбитых на скорую руку, сидели горные жители, спустившиеся поторговать. Женщины кормили грудью детей, закручивали волосы в мелкие косички, примеряли обновки. Тут же горели костры. Дети пекли на угольях кукурузу, вытапливали пенки из молока, жарили земляные орехи.

За этим импровизированным лагерем виднелись нижние ступени лестницы, петляющей в горных зарослях. Там, утопая в зелени, золотились крыши отелей, похожих на монастыри, жемчужным бисером поблескивали изоляторы новенькой электропроводки.

А еще дальше весь горизонт окружали снежные вершины: крутая, острая Мачапуч-хре, или Рыбий Хвост, и три пика Аннапурны – горы Парвати.

По другую сторону летного поля зеленел заваленный камнями выгон. Постепенно повышаясь, он терялся за длинной, типично гималайской оградой, сложенной из сланцевых плит. Тропка, проложенная прямо через аэродром, круто взбиралась вверх и, проскользнув сквозь проем каменного пояса, растворялась в небесной синеве.

Когда, чихнув последний раз, заглохли моторы канадского моноплана, стало слышно, как воет и мечется Сети, зажатая в узком, не более пяти метров, ущелье. Ее прорезанный в скалах каньон достигает глубины в сто метров. Отвесные стены, отшлифованные потоком, ворочающим гигантские глыбы, сплошь затянуты занавесом ползучих растений. Сети летит там, как в аэродинамической трубе. Сверху ее не разглядеть. Только видно, как в черной трещине порхают хохлатые птички с белым оперением на крылышках. В сезон дождей, когда вода в горных реках поднимается на несколько десятков метров, эта теснина превращается в форменный ад.

Я бросил вниз большой камень, но так и не услышал всплеска.

Местные жители рассказывают, что на скальных отвесах цветут невиданной красоты орхидеи, стоящие тысячи долларов. Но добыть их очень непросто. Смельчака, отважившегося спуститься на веревке в расселину, под каждым вьюнком подстерегают ядовитые гады. Наверное, тут есть какая-то доля правды. Но если бы предприятие было доходным, то скалолазов не испугали бы ни змеи, ни ползучая крапива.

В Сиккиме, где реки текут в еще более глубоких и опасных каньонах, профессия охотника за орхидеями стала чуть ли не массовой.

Отель «Маунт Аннапурна», в котором я остановился, действительно напоминал монастырь. Чисто внешне, разумеется. Почти все элементы храмовой архитектуры были налицо: плоская крыша с золотым ганджиром, узкие окна, благородная простота типично тибетского фасада. Решетки из стального прутка и балконные ограждения были выполнены в виде символов счастья. Здание окружала каменная, почти крепостная, стена, на которой полоскались узкие флаги стихий. Белые полотнища с ячьими хвостами стерегли от злобных сил внутренний садик и небольшой огород.

В холле висела раскрашенная фотография ныне живущего Четырнадцатого далай-ламы. Отель, кстати сказать, принадлежал одному из его ближайших родственников. Возможно, именно поэтому большую часть постояльцев составляли монахи. Рядом с моим номером снимал роскошные апартаменты один из высших иерархов ламаистской церкви.

Все это, как можно понять, настраивало на соответствующий лад. В чем-то владелец и его дизайнеры даже несколько переборщили. Так, например, двери бара были декорированы под колесо дхармы с парой усатых крапчатых рыб в центре. Не знаю, как кому, а мне после трудных горных дорог было особенно приятно потягивать охлажденный джин с тоником под сенью высшего знака мировой гармонии.

Я засиживался там до темноты и, когда на электростанции выключали движок, поднимался на крышу. Поставив шезлонг так, чтобы видеть зодиакальный отсвет на ледниках Аннапурны, я закутывался в одеяло и пытался вздремнуть.

Не омраченные облаками, почти немерцающие, тихо кружились надо мной звезды. Все ночи, проведенные в Покхаре, я провел на крыше. Комната с ее удушливой духотой, москитами и затаенным шорохом крыс внушала мне почти непреодолимое отвращение. Сам не знаю почему, ибо мне доводилось ночевать в свайных хижинах муонгов, в шалашах дая-ков и в джонках, поставленных на прикол в каком-нибудь зачумленном клонге Чаяпраи.

О чем я думал в эти бессонные ночи, овеянные дыханием гималайских высот? О чем вспоминал?

В памяти остались и не забудутся никогда только рассветы. Подобные ликующему приближению неудержимых победных лавин. Чарующие изощренной палитрой невиданных полутонов, подавляющие царственной щедростью цветовых сочетаний.

О, как схлестывались небесные рати над Аннапурной! Как смыкались надмирные силы в холодном и синем дыму. Леденел перламутр, стыла латунь. Проглядывая сквозь сумятицу облаков, набирало обороты лучистое колесо.

Киплинг описал восход солнца в Бирме:

На дороге в Мандалей…

Плещет рыб летучих стая,

И заря, как гром, приходит

Через море из Китая.

Но и в Гималаи, далекие от моря, пришла подобная громовому раскату заря. Колесница светозарной Маричи пронеслась над ликующим миром.

Последний день моего пребывания в Покхаре ознаменовался ночной перестрелкой. Утром на всех дорогах и переправах стояли армейские патрули, тщательно проверявшие документы и багажники автомобилей. Лейте-нант-гуркх объяснил, что невдалеке от города была окружена вооруженная банда, проникшая из Китая. Чем закончился ночной бой, он не знал или не счел нужным рассказывать. Судя по всему, набеги маоистских отрядов, действующих в пограничных районах Индии, Бирмы, Таиланда и здесь, в непальских горах, были не так уж редки. Грезы отшельников, религиозные празднества и спекуляции вокруг йети – все это лишь яркая мишура, за которой скрываются истинные движущие силы, определяющие современный облик Гималаев. Вторжение маоистских банд, плутониевые контейнеры для шпионских операций ЦРУ – это лишь некоторые их проявления, ставшие известными миру.

Для того чтобы читатель смог получить истинное представление о «гималайских тайнах», я хочу привести два небольших отрывка. Первый принадлежит Мишелю Песселю, побывавшему в 1964 году в Мустанге:

«Название этой страны происходит от слов Мон Танг, что означает Долина молитвы. Около 600 человек из 8 тысяч, населяющих эту страну, – монахи.

Князь, 60 монахов, 8 практикующих колдуний и 152 семьи проживают в Ло Мантанге. Поскольку единственные ворота города на ночь плотно закрываются, я предполагал, что все будут спокойно спать. Отнюдь нет. Все население ложится спать, объятое мучительным страхом. Жителей города беспокоят не разбойники, как могло бы показаться, а 416 демонов земли, неба, огня и воды.

Используя тысячи средств, чтобы отогнать злых духов, приносящих 1080 известных болезней, а также вызывающих 5 видов насильственной смерти, монахи, князья и крестьяне целыми днями читают молитвы. Тысячи молитвенных флагов трепещут на шестах. Везде, где есть место, ставят молитвенные колеса и воздвигают молитвенные стены.

И все же злые духи тайком проникают в город, особенно по ночам. Даже хитрые ловушки для демонов, которые ставят в каждом доме, и лошадиные черепа, что тайком закапывают под каждым порогом, не могут их остановить. Когда солнце садится за вечными снегами на западе, ни один житель Мустанга не чувствует себя в полной безопасности».

Настоящее окно в средневековье, не правда ли?

А вот что писал двенадцать лет спустя обозреватель лондонской «Гардиан» Крис Мэл-лин:

«Изолированная от остального мира двумя горами высотой в 27 000 футов – Аннапурной и Дхаулагири, – Мустангская долина представляет собой стратегически идеальное место, поскольку оттуда всего несколько часов пешего перехода до шоссейной дороги Синь-цзян – Лхаса, проходящей через Тибет. Из всех операций ЦРУ эта, безусловно, была географически самая удаленная».

Эта «удаленная» операция носила сверхсекретный характер. До ареста в Катманду завербованных ЦРУ горцев с радиопередатчиками непальские власти о ней ничего не знали. После скандального инцидента с радиоактивными контейнерами в Непале тоже высказываются вполне обоснованные опасения по поводу таких «операций». Помимо стрелкового оружия, склады которого были обнаружены близ Катманду, американские спецслужбы могли и в Долине молитв установить такие же портативные ядерные установки. В статье «ЦРУ: тибетский заговор», опубликованной тем же Мэллином в гонконгском журнале «Фар истерн экономик ревью», приведены подробности программы по «освобождению Тибета». Активное участие ЦРУ в тибетских делах началось в конце 1956 года, хотя первые контакты американских спецслужб с Лхасой относятся к декабрю 1942 года, когда на «крыше мира» побывал Брюс Долан – агент Бюро стратегической информации – предшественника ЦРУ. Цель его миссии заключалась в том, чтобы получить от далай-ламы согласие на строительство военной дороги из Индии в Китай через восточный Тибет для оказания помощи бандам Чан Кайши. Далай-лама отклонил предложение.

С 1956 по 1974 год, а фактически до настоящего времени ЦРУ периодически забрасывало в район Гималаев шпионов, диверсантов, оружие, боеприпасы, разведтехнику. На специальных тренировочных базах, расположенных на территории США, прошли разведывательную подготовку сотни тибетских горцев.

Своеобразная изнанка успеха ламаистских культов у американских интеллектуалов.

В начале 1962 года в западной прессе появились сообщения о том, что наследный принц Сиккима Палден Тхондуп обручен с очаровательной американкой Хоуп Кук, получившей превосходное образование в Париже. Палден Тхондуп вскоре получил трон чогьяла, и портреты молодой махарани замелькали на страницах газет и журналов. Она вошла в моду, подобно американской кинозвезде Грейс Кел-ли, ставшей в свое время княгиней Монако. Махарани Хоуп приняла буддизм «красноша-почного» толка и вскоре произвела на свет очаровательного мальчика – будущего наследника. Интерес прессы к счастливой чете из самой маленькой страны Азии постепенно угас. Фотографии Хоуп Кук вновь появились на журнальных обложках лишь после скандала, вызванного разводом. Последняя сенсация, связанная с ее именем, относится к июню 1974 года, когда журнал «Ньюсуик» опубликовал материал, в котором рассказывалось о том, как «шпионка Кук была внедрена в Сикким ЦРУ».

В 1975 году Народная палата и Совет штатов индийского парламента одобрили законопроект о поправке к конституции, предусматривающей включение гималайского княжества Сикким в состав Индийского Союза на правах полноправного штата. Ранее Сикким был протекторатом Индии.

События, приведшие к окончательному присоединению, развернулись в начале апреля, когда чогьял Палден Тхондуп Намгьял предпринял попытку свергнуть правительство Казн Лендупа Дорджи и пересмотреть демократическую конституцию страны. 9 апреля индийские войска, размещенные в столице Сиккима Гангтоке, по просьбе правительства княжества разоружили дворцовую гвардию после продолжавшегося свыше часа боя. Вслед за этим Национальная ассамблея единогласно проголосовала за вступление Сиккима в состав Индии. Состоявшийся 14 апреля референдум подтвердил это решение.

Между тем в проблему Сиккима, представляющую внутреннее дело его народа, вмешались иностранные государства. Активизировало свою подрывную деятельность ЦРУ. Сик-кимским сепаратистам, оборудовавшим в горах тайные склады оружия, была обещана щедрая помощь. О «решительной поддержке» Пекином чогьяла и его сторонников в борьбе против Индии заявил в одном из выступлений и заместитель премьера Госсовета КНР Ли Сяньнянь. Это заявление официального китайского лица было расценено в Дели как «вмешательство во внутренние дела Индии».

Не избежала подобного вмешательства и суверенная гималайская страна Бутан. За событиями, которые разыгрались там 1 июня 1974 года, я следил по индийским и непальским газетам, потому что как раз в это время путешествовал по Гималаям и с замиранием сердца ждал разрешения на поездку в Бутан.

О том, что она не состоится, я понял, когда утром 2 июня развернул гоанскую газету «Санди ньюхинд тайме», где чуть ли не рядом с заметкой о наших встречах с местными литераторами была напечатана статья под заглавием «Заговор убить короля Бутана раскрыт». Это случилось накануне коронации девятнадцатилетнего короля Джигме Сингай Ванчука. В разработке преступного плана участвовали высокопоставленные придворные, в том числе заместитель министра внутренних дел, офицеры гвардии и высшие представители тибетского духовенства. Приведенные подробности не оставляли сомнений в причастности к заговору китайской разведки.

Излишне говорить о том, что были приняты строгие меры безопасности и усилена охрана и без того закрытых границ. Число иностранцев, которых намеревались допустить в столицу на праздник, было резко ограничено. Коронация, разумеется, состоялась, хотя участники заговора были арестованы всего за несколько часов до церемонии. Джигме Сингай Ванчук, четвертый в династии Ванчуков, правящей страной с 1907 года, в урочный час взошел на престол, став отныне королем-драконом («друк гьялпо»).

На торжествах, проходивших под аккомпанемент цимбал и песнопение буддийских монахов, присутствовало около двухсот высокопоставленных зарубежных гостей, среди них главы государств, в том числе тогдашний президент Индии В. В. Гири. Никогда прежде жители Тхимпху – столицы Бутана – не видели столько иностранцев сразу.

Бутан, занимающий площадь около пятидесяти тысяч квадратных километров с населением более миллиона человек, на юге, востоке и юго-западе (Сикким) граничит с Индией, на севере – с Тибетским автономным районом КНР. Первая приблизительная карта страны датирована 1922 годом.

История Бутана наполнена драматическими эпизодами отчаянной борьбы маленького народа за независимость. В IX веке над Бутаном установил господство Тибет. В 1616 году страна вновь стала независимой. Португальские миссионеры-иезуиты Иштивао Касела и Жуао Кабрал, пересекшие ее в начале XVII века по дороге в Тибет, были, видимо, первыми европейцами, посетившими Бутан. Великобритании так и не удалось присоединить королевство к своей индийской империи, но английские агенты под видом монахов неоднократно проникали в Тхимпху и окрестные дзонги. Завершив завоевание Индии, Великобритания в середине XIX века установила прямой контроль над пограничными пунктами на юге Бутана. Впоследствии англичане отторгли значительную часть территории королевства, но планы полного присоединения все же не были осуществлены. Навязав, однако, в 1910 году так называемый англо-бутанский договор, колониальные власти обеспечили контроль над внешними связями этого небольшого государства. После ухода англичан из Индии между правительствами Индии и Бутана был подписан Договор о вечной дружбе.

В эпоху конституционного королевства Бутан вступил при отце нынешнего короля – Джигме Дорджи Ванчуке, который в 1953 году создал национальное собрание – дзонгу – из 150 членов. 100 из них избирались главами кланов, 40 были назначены королем, и 10 человек выдвинули из своей среды 6 тысяч лам королевства.

Молодой монарх обещал продолжать процесс постепенной демократизации, начало которому положил его отец, осуществивший ряд реформ и, в частности, отменивший обычай, по которому при появлении короля подданные должны были простираться ниц. Рабство, полиандрия и полигамия были запрещены всего лишь двадцать лет назад.

Единственные страны, с которыми Бутан поддерживает дипломатические отношения, – Индия и Бангладеш. В 1971 году королевство стало членом Организации Объединенных Наций, и Соединенные Штаты Америки, Советский Союз, Китайская Народная Республика, Англия и Франция – постоянные члены Совета Безопасности ООН – были представлены на коронации главами их миссий в Дели. Бутан старался избегать контактов с КНР, выдвинувшей необоснованные претензии на часть его территории. На своей первой пресс-конференции Джигме Сингай Ванчук заявил, что стремится поддерживать «справедливые и корректные» отношения с КНР, но не собирается устанавливать с Пекином дипломатических связей.

Считанные путешественники, которым посчастливилось посетить страну Драконов грома, пишут о курьезах денежного обращения, о бутанских марках, которые даже не поступают в страну, о тантрийских церемониях «красношапочных» лам. Действительно, в Бутане до сих пор процветает меновая торговля. Местные монеты встречаются столь редко, что на сдачу покупателям зачастую дают чуго – ломтики твердого сыра, приготовленного из молока яка, нанизанные, подобно ожерелью, на волос того же самого животного. Столь же достойны внимания и прославленные бутан-ские марки. Здесь и нарисованные на шелку изображения Будды, и поляроидные снимки космических кораблей, и даже пластинки с записью бутанской религиозной музыки. Есть марки, напечатанные на серебряной фольге, воспроизводящие очертания страны, «ароматные» марки, надушенные экзотическими благовониями: сандалом, мускусом, ванилью, пыльцой орхидей. Правда и то, что сотни отшельников удаляются в пещеры, чтобы провести там годы, а может, и всю жизнь.

Но государств-отшельников в наше время уже нет нигде. В той или иной мере все страны планеты вовлечены в общий необратимый процесс.

«Вовсе не политическими соображениями, – сказал бутанский министр иностранных дел Льонпо Дава Тсеринг, – объясняется то, что мы имеем лишь две зарубежные миссии. В этом опять-таки важнейшую роль играют факторы экономические – ограниченность наших финансовых ресурсов. И я еще раз хочу подчеркнуть: мы искренне заинтересованы в развитии дружественных связей и сотрудничества с зарубежными странами».

Стоит ли после этого говорить о каких-то тщательно оберегаемых от внешнего мира религиозных тайнах?

В последний раз наблюдая с крыши отеля восход над Аннапурной, я прощался с Покха-рой. «Высочайшей горе и горе Предка Света поклоняются как божествам», – говорится в старинном «Каталоге гор и морей».

Аннапурна вспыхнула радужным светом, винным огнем налилась острая Мачапучхре, и замелькали разноцветные сполохи в перламутровом небе, где прозрачной льдинкой таяла новорожденная луна.

Словно в зареве пожара

Я увидел на заре,

Как прошла богиня Тара,

Вся сияя, по горе.

Изменяясь, как виденья,

Отступали горы прочь.

Было ль то землетрясенье,

Страшный суд, хмельная ночь?

Я не искал ответа на вопрос, поставленный Киплингом. Через два часа на травяном поле должен был приземлиться самолетик из Катманду. Я думал тогда, что в последний раз вижу Гималаи. Я не знал, что судьба подарит мне еще одну незабываемую встречу…

ПОСЛЕДНИЙ ПЕРЕВАЛ

Ты можешь яд в руках нести,

Пока шипом не ранишь кожу,

Избегнуть злобы тот лишь может,

В ком зло не смело прорасти.

Дхаммапада

Три дня не переставая дул с юга горячий ветер. В горных чашах восточного Непала, как бульон на медленном огне, кипел пересыщенный влагой воздух. Пробивая завесу тумана, солнечные лучи достигали долин ослабленными, и в их красноватом озарении латеритовые почвы террас казались цвета томатной пасты. Переливаясь из впадины во впадину, душный пар, тоже окрашенный в красные тона, медленно полз к перевалам, не то запорошенным снегом, не то тронутым инеем, где уже касались земли перегруженные ватные облака. Две-три узкие слюдяные прослойки еще разделяли горную тьму преисподней от холодного беспросветного сумрака вершин.

Мы оставили нашу «Волгу» в одном из таких слоев, где-то на высоте чуть более трех километров, и медленно побрели по извилистой горной дороге навстречу мятущимся прядям облаков. Перед тем как уйти, я взял первый попавшийся камень, чтобы возложить его, по местному обычаю, на каменную груду на перевале. Не успели мы взобраться метров на восемьдесят, как нас прохватило ледяным ветром и стало темно. Машина, только что видневшаяся внизу, исчезла, и лишь желтые противотуманные фары чуть проклевывались сквозь серую завесу, как масляные пятна на пергаментной бумаге.

Я не знал, зачем мы лезем в гору. Во всяком случае, не для того, чтобы полюбоваться видом Джомолунгмы, потому что даже собственная рука, стоило ее чуточку отвести в сторону, обретала мглистую призрачность рентгеновского снимка. Просто надо было что-то делать; повернуть назад мы не могли – вот и приходилось тащиться невесть куда, придерживаясь спасительной близости склона. Мой товарищ, многие годы проработавший в Непале, проявлял сдержанный оптимизм.

– Тут всегда так в муссон. Не знаешь, на что нарвешься. Видимость меняется сто раз на день. Не удивлюсь, если туман растает через каких-нибудь десять минут. – Влажная подушка заглушала звуки, и он почти кричал мне в ухо.

Я хотел о чем-то спросить, но едва раскрыл рот, как задохнулся разреженным киселем, приправленным резким запахом созревающих в долине пряностей.

– Кашляй, – подбодрил меня друг, – не стесняйся.

– Будто в реке захлебнулся, – объяснил я, постигая на ходу искусство процеживать сквозь зубы слова и короткие вдохи. – Где ты условился встретиться с этим шерпа? Как бы нам не разминуться.

– Дорога только одна. Никуда с нее не денешься, если, конечно, не загремишь в пропасть. Так что держись правой стороны, дорогой товарищ. Ачча?

– Япуду, – несколько мрачно откликнулся я. По-тибетски это выражение, как и многозначное индийское ачча, означало о'кэй.

Так и не знаю, что тогда казалось мне важнее: увидеть Эверест или познакомиться с настоящим проводником шерпа – представителем прославленного народа прирожденных альпинистов.

Название «шерпа», строго говоря, означает: люди с востока. Так племена, говорящие на тибетских диалектах, именовали горцев восточного Непала. Ныне благодаря успехам альпинизма шерпа распространились по всем Гималаям. В Дарджилинге, Гангтоке, Ка-лимпонге – всюду можно отыскать этих смелых, добрых и выносливых людей, готовых по первому зову отправиться на штурм ледяной цитадели.

Близ Нагпала, главного перевала на древнем пути из Индии в Тибет, я как-то забрел в шерпскую деревушку, где впервые отведал чанг. Белое, как сыворотка, и кислое, но удивительно приятное пиво понравилось мне чрезвычайно. Я выпил целый чайник и с тех пор не упускал случая пропустить «деревяшку». Женщины шерпа иногда выносили его на продажу в литровых сосудах из дерева. К сожалению, мой непальский переводчик Миша не знал ни слова по-шерпски, а мужчины, говорившие по-непальски, отлучились по каким-то своим делам. Поэтому все мое общение с очаровательными горянками свелось к двум словам: «Чанг?» – при встрече, «Туджи чей» [1] – при расставании.

[1 Благодарю (тибет.).]

Готовясь к посещению Джомолунгмы, слово «экспедиция», как вы понимаете, не совсем подходит к данному случаю, я втихомолку выучил еще десятка три тибетских слов. Вместе с сотней непальских это, по моему глубокому убеждению, составляло приличный запас. Надо ли объяснять, что мне не терпелось блеснуть познаниями? Очевидно, тогда я и сделал окончательный выбор между Джомолунгмой и проводником. «Черт с ним, с туманом, – подумал я, – лишь бы пришел этот шерпа».

С Эверестом мне фатально не везло. В первый раз я его вообще пропустил. Летчик, любезно разрешивший мне фотографировать с высоты, увлекся разговором с хорошенькой кармелиткой-миссионеркой и забыл, когда волна за волной стали выплывать из-за горизонта белые гребни, указать главный. Так и не знаю, какие из знаменитых пиков видел. Можно сказать, все и ничего. В другой же раз снег забил перевал Лхо-ла, откуда хорошо виден юго-западный склон Госпожи Великих Снегов. Вокруг колосился ячмень и порхали серо-голубые беззаботные мотыльки, а в двухстах метрах по вертикали завывала метель.

Как талисман таскал я повсюду с собой серебристую прослюденную плитку, взятую на высоте 5600 метров, храня надежду перекрыть этот сугубо личный рекорд.

Не о Макалу, Лхотсе, Ама Даблам или Чо Ойю мечтал я в бессонные ночи, проведенные у подножия божественных восьмитысячников. Мне виделись белые чортэни Тьянгбоче, ячьи хвосты флагов, железные черепа загадочного Ронбука, розовые стены Мустанга.

Но пока все складывалось не в мою пользу. То снежный заряд затыкал перевалы, то внезапное таяние сносило мосты.

Что же касается Эвереста, то в третий раз я пытался разглядеть его с Тигрового холма. Как и подавляющее большинство простаков, я принимал за него Макалу или даже Лхотсе, которые выдвинуты на передний план и несколько заслоняют собой такую невзрачную издалека вершину мира.

Все это мне объяснил потом альпинист-англичанин, с которым мы завтракали за одним столиком в гостинице «Маунт Аннапурна». Недавно я узнал из газет, что он погиб при штурме Эвереста.

Так что особых надежд на успех у меня на сей раз не было. Да и какая, в сущности, разница: видел я «самую-самую» с расстояния в столько-то километров или не видел? Разве что потом приятно будет отвечать на вопросы. В утвердительной форме, разумеется. И без излишней детализации. Нет уж, увольте! – я будил в себе злость.

– Не видел, а если видел, то проглядел! – вот каков будет мой ответ.

Но самолюбие тут же готовило добавку:

– Зато удостоился лицезреть Годуин Ос-тен. Это вторая вершина мира. Не слыхали? Расположена на северной границе Кашмира. Альпинисты называют ее просто К-2. Серьезная горка.

Погруженный в суетные мысли, без тени отрешенности в душе, я плелся по каменистой дороге, натыкаясь на ямы и осыпи.

– Ты ничего не слышишь? – остановил меня приятель.

– Нет. А что?

– По-моему, звонят.

– Тогда сними трубку, – неуклюже пошутил я.

Но тут и я услышал тоненький прерывистый звон.

– Это дрилбу!

– Что? – не понял он.

– Ламаистский колокольчик! Этот серебряный зов ни с чем не спутаешь.

– А что я говорил?! Приободрившись, мы зашагали с удвоенной силой.

Шерпа поджидал нас возле обо, куда я поспешил бросить каменную плитку, подобранную возле оставленной машины.

– Я как только услышал, что вы идете, – сказал он по-английски, – так сразу же начал звонить.

– Спасибо, – кивнул приятель и, обращаясь ко мне, сказал: – Это и есть мистер Анг, знакомься.

– Туджи чей! – выпалил я слова благодарности, так как шерпские приветствия напрочь вылетели из головы.

В облачных сумерках Анг (по-шерпски это означало любимый) показался мне необычайно фундаментальным. Но вскоре я разглядел, что ошибся, принимая за толстый живот чубу, которую он спустил с плеч и обвязал вокруг бедер. На его груди висели чеканное гау с образком, золотая медаль «Тигра» за покорение семитысячника и призматический бинокль. К поясу были приторочены огниво, трубка и закопченный алюминиевый котелок. Чашку он, как все горцы, по всей видимости, держал за пазухой.

– Хотите чаю? – предложил Анг, перехватив мой взгляд. – Пока вас не было, я собрал немного аргала. На костерок хватит.

– Ап ке укам [1], – по складам выговорил я и с торжеством покосился на приятеля.

[1 Делай, как знаешь (тибет.).]

Анг заботливо расстелил на земле шейный платок, достал полплитки чаю, тряпицу с серыми кристаллами соли и мешочек с ячменной мукой. Потом извлек из котелка флягу с водой и принялся укладывать в пирамидку сухие ячьи лепешки.

– Это правда, что Эдмунд Хиллари помог шерпа построить несколько школ в Соло Кхумбу? – спросил я, когда короткое жаркое пламя стало лизать камни, которыми был обложен костер.

– Правда. Первую школу построили еще лет десять назад. В деревне Кхумжунь, откуда родом проводники, ходившие с Хиллари за йети.

– За йети? – оживился мой друг. – А он существует? Как вы-то думаете, мистер Анг?

– Той йе! [1] – Анг сплюнул через плечо и прикоснулся к своему гау. – Не место тут для таких разговоров! Вы же о школах спрашивали?

[1 Что-то вроде «черт возьми».]

– Да-да, о школе, – поспешил вставить я.

– Ее привезли на самолете. Дом такой из алюминия. – Он показал на котелок, под которым уже лопались в огне камни.

– А учителя?

– Прилетели из Дарджилинга. Главный лама освятил школу.

– Из монастыря Тьянгбоче?

– Он самый. После открыли еще две школы. А когда Хиллари готовился к восхождению на Тхамсерку, привезли сразу три складных дома. Теперь школы есть и в деревне Намче Базар, и в Чаунрикарка, и в Джунбе-си. Многие смогут учиться. Я тоже учился, в Тами. – Он улыбнулся, обнажив крупные и крепкие зубы, желтые от табака. – Сначала мне было неловко сидеть вместе с шестилетними малышами, но я себя пересилил. Таких, как я, было еще несколько.

– Сколько вам было лет, когда вы закончили школу?

– Тридцать два. После я ходил с японцами на Нанга Парбат, которую прозвали «Смерть альпинистов», и получил вот это. – Он погладил свою медаль. – У моего отца тоже была такая. Он помог Булю покорить вершину Нанги, но погиб на обратном пути. Ему не пришлось научиться грамоте.

– А как сейчас обстоят дела? Все шерпа могут учиться?

– Конечно же нет. Если все наши дети пойдут в школу, то кто станет помогать по хозяйству? Только самому смышленому мальчику удается получить образование, любимцу семьи. Богатые люди, конечно, могут позволить себе обучать сразу двух сыновей, а иногда даже дочку. Еще очень много времени пройдет, пока наш народ научится читать и писать. Даже в Дарджилинге едва ли один шерпа из десяти знает грамоту. Все бы хотели стать учеными, да не все могут. Хиллари это хорошо понимает. Он провел воду в наши горы и обещал помочь построить площадку для самолетов. Жизнь тогда станет легче. Ведь дорог к нам нет. Все приходится носить на себе. К тому же горные тропы длинны и опасны. Недели, а то и месяцы уходят на то, чтобы доставить груз из ближайшей долины. Когда позапрошлой зимой вымерз картофель на полях, людям пришлось очень туго. И с докторами у нас плохо. Ламы едва успевают лечить всех заболевших, а если приходит оспа, то и они не могут помочь.