Текст книги "Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Бог смерти Яма то один, то с близнецовой сестрой Ями пляшет на буйволе, который соединяется с женщиной. «Никогда не стану я соединять тело с твоим телом», – говорится еще в Ригведе (Яма и Ями). Сриматидэви, или Палданлхамо (по-тибетски), скачет на муле, взнузданном зелеными змеями, и седлом ей служит кожа собственного сына, сделавшегося отступником. Варуну несет по водам дракон. Владыка севера Вайсравана, он же индуистский Кубера, восседает на льве Орслане.

Каждый монастырь, секта и просто отдельный буддист-мирянин выбирают себе личного юдама – покровителя. Порой такой юдам берется на всю жизнь, порой – только на время, для выполнения той или иной цели.

Для того чтобы умилостивить страшного защитника, совершают сложные, большей частью тайные обряды.

Традиция тантр [1] считает, что особое могущество бог-покровитель обретает в момент соединения со своей духовной женой – шакти.

[1 Тантры – общее название особых текстов, выражающих идеи шактизма и тантризма. Обычно они построены в виде диалога Шивы и Парвати и содержат наставления по произнесению мантр и шактийской обрядности. В ламаизме приняты свои тантры.]

Отсюда изображения богов, сплетенных в самых откровенных позах, многоликих и многоруких, оскаливших страшные рты. Самвара, Ямантака, Калачакра большей частью изображаются вместе с шакти. Чтобы подчеркнуть неистовство объятий, развевающиеся волосы, чувственные губы и сладострастие, высунутые острые языки раскрашивают киноварью. На иконах эти боги окружены языками пламени. Порой они пролетают над кладбищами, где дикие звери разрывают могилы и терзают мертвецов. Сриматидэви, считающаяся покровительницей Лхасы и беременных женщин, сама пожирает на скаку трупы. Одним словом, чем страшнее, тем лучше, ибо божества призваны прогонять орды демонов, несущих болезни и смерть. Такова, например, веприца Ваджраварахи – отвратительная краснокожая женщина со свиной мордой. На шее нагой богини – традиционное ожерелье из черепов, в руках – жезл в виде детского скелета, унизанного мертвыми головами, и наполненная чаша из черепной коробки. Как и положено, веприца пляшет на трупе грешника или поверженного демона. В короне из черепов предстает перед нами и ацтекская богиня жизни и смерти Коатликуэ. На груди мексиканской Кали тоже висит мертвая голова.

Можно провести удивительные параллели между мифологическими системами Азии (и Европы) и доколумбовой Америки. Вера ацтеков в верховное двойственное начало, мать и отца всего сущего, так же как и их представления о небесных сферах и подземном царстве мертвых, обнаруживают несомненное сходство с аналогичными воззрениями индийцев, китайцев, тибетцев.

Монах в маске Ямы

Еще более поразительную аналогию можно усмотреть в картине мироздания. Индо-тибет-ские четыре страны света, охраняемые лока-палами, и соответствующие им цвета имеют несомненного двойника в Мезоамерике. Много общего и в космогонических мифах. Индийская махаюга делится, как известно, на четыре юги, или эпохи, – Крита, Трета, Двапара и Кали, которым тоже соответствует определенный цвет. Упоминание о четырех эпохах, исчисляющих время существования человеческого рода, мы находим в греческой мифологии, в преданиях кельтов и майя. Вот как выглядит распределение цветов по эпохам в мифологии различных культур:

Уродливые, отвратительные черты чойчжинов особым образом истолковываются в тантрийских сочинениях. Согласно традиции, именно так подчеркивается присущее могучим богам отвращение к предметам материального мира, стремление подавить греховное начало. Чудовищные формы тела символизируют, как уже говорилось, силу в борьбе со злом. Нагота свидетельствует о свободе, которая достигается преодолением препятствий на пути к спасению. Чудовища и грешники, попираемые ногами, олицетворяют укрощенные людские страсти. Здесь каждый жест, самая незначительная деталь что-нибудь да значит. Оскаленные клыки олицетворяют силу, укрощающую язык, а выпученные глаза – греховные мысли. Особое внимание уделяют тантрийские книги дуализму полов. Как и в индуизме, в гималайском буддизме одной из главных доктрин является тайный культ духовно-сексуального принципа единства противоположностей. Созерцание – дхьяна – рассматривается здесь как мужской принцип, который остается инертным, пока его не пробудит космическая женская энергия – праджьяна, или шакти. В Непале я видел тибетскую икону танка с изображением нагой, пляшущей на трупе дакини, из лона которой исходил шлейф энергии, рождающей миры и богов.

Дакини. Тантрийская икона

Дакини (бесовка), матанги (неприкасаемая), пишачи (ведьма), йогини (колдунья) – все эти низшие женские божества с демоническими именами и соответствующей внешностью воплощают, подобно тарам, творческую энергию шакти. Как и в эпоху брахман, современные ламаисты считают, что на таких богов можно скорее воздействовать принуждением, чем мольбой. Якутские шаманы, подвергавшие своих вырезанных из моржовой кости божков – пеликенов – порке, довели этот принцип до крайности.

Буддийские божества часто изображаются с третьим глазом на лбу. Это «урна», знак особой мудрости и могущества. Иногда он едва намечен и представляет собой точку, наподобие индийского тилака, но чаще всего это вполне сформировавшийся глаз, расположенный вдоль линии носа. Так рисуют и чойчжинов, и милостивых богов. В храмах я часто встречал маски в виде черепов с тремя пустыми глазницами.

Третий глаз символизирует особое божественное зрение, не подвластное ни времени, ни пространству, проницающее стены, читающее мысли людей. С тилаком, или драгоценным камешком во лбу, изображаются не только будды, но и проповедники, которые почитаются за святую жизнь, глубокую мудрость и за то, что несли свет учения другим народам. То же можно сказать и об иконах далай-лам.

Пропорции тела и раскраска богов, их атрибуты, позы, число голов, глаз, рук, даже выражение лиц – все это раз навсегда определено и не подлежит изменениям. Лишь изображения учителей и монахов не столь строго канонизированы. Здесь еще возможны различные вариации.

Мандалы, изображающие мироздание в форме диска, и миниатюрные ступы тоже создаются по строгому канону. Мандала представляет собой круг, в который вписан квадрат с отходящими от него фигурами в виде буквы «Т» и маленьким кружком посередине. Это наглядная карта индо-буддийского космоса, символическое изображение мира. В центре ее обычно помещают фигуру божества, крторому данная мандала посвящена, или отдельный атрибут типа лотоса, ваджры. Бывают мандалы с горой Сумер, окруженной поясами главных стихий, четырьмя островами – материками.

При богослужении лама сжигает перед мандалой благовония, приносит дары и непрерывно читает мантры, вызывая время от времени нужное ему божество. Часто он впадает при этом в экстаз, начинает шаманить, изменившимся голосом выкрикивает пророчества. Считается, что в эти минуты на него находит божественное откровение или что выкликаемое божество вселяется в ламу.

В книге Мишеля Песселя «Путешествие в затерянное королевство» мандала прямо названа «географической картой». Разумеется, это не так, поскольку она изображает не реальный, а все тот же мистический индо-буддийский мир. И вообще понятие «мандала» гораздо более широкое, нежели просто наглядная схема космоса. Оно тесно связано с практикой йоги. Мандала призвана вызвать видение божества. Это своего рода адхара, или опора, помогающая достичь основной цели медитации.

Все упражнения сводятся в конечном счете к одному: слиянию с Адибуддой, абсолютом или Брахманом индуистской философии. Проявлением такого абсолюта может быть любое божество. Наставники по медитации обычно сами выбирают для своих молодых учеников того или иного представителя единой божественной сущности. Это и будет юдам в строгом соответствии со смыслом понятия. При посвящении в высшие степени лама, избравший путь медитации, берет себе имя своего юдама. Но это тайное имя, о котором, кроме наставника, никто не должен знать. Юдам как бы обретает реальное существование за счет духовных сил своего подзащитного. Это проекция вовне внутреннего психического состояния человека в момент наивысшего сосредоточения.

Неудивительно, что многие ламы отличаются глубокой и совершенно искренней религиозностью, далекой от ханжества и обмана. Они так часто погружаются в мир своих видений, что уже не отличают его от яви. В сугубо психиатрическом смысле это больные люди, погружающиеся в безумие, чтобы стать Ваджрасаттвой, олицетворяющим Адибудду, семиглавым Хэваджрой, Сангдуем – покровителем тайных сект, Самварой или Калачакрой – Кругом времен.

Тантрический буддизм усовершенствовал технику психической тренировки, пронизывающую все религиозные учения Индии. Претерпела изменения и конечная цель медитации. Погружение в самадхи было направлено на приобретение магической власти, развитие сверхъестественных способностей. Медитация, таким образом, обрела явно психопатический оттенок. При помощи самогипноза созерцатель мог вообразить, что он рождается сыном Тары, убивает своего отца Будду и занимает его место. В ходе ритуального сближения со своей шакти он становился Буддой, а она – Тарой. Чем не Эдипов комплекс, возведенный в мистический абсолют? Более того, медитирующий монах воображал, что и он сам становится Тарой, воплощением женской мощи.

Зрительное воплощение фигуры божества ускоряли заклинания, янтры и, конечно, ман-дала – олицетворение космоса. В Патане и Бхадгаоне я видел рисованные мандалы, специально предназначенные для этой цели. Они отличаются строгой геометрией, оптическим узором из треугольников и кругов, чистыми и яркими цветами, расположенными четкими концентрированными массами. Для тренированного созерцателя достаточно одного взгляда на такую диаграмму, чтобы впасть в прострацию.

В тантрийской мандале двойственная сущность индийского искусства доведена до крайнего предела. Именно этим объясняется появление большого числа изображений с несложной композицией, предназначенных сугубо для медитации. Они подробно описаны в иконографических трактатах «Гухьясамаджа» и «Таттвасанграха».

Мандала – это не только круг (дкилкхор по-тибетски), но и любая икона с ее центральным образом, луной и солнцем. Это и бронзовая статуэтка чойчжина на солнечном круге, и чортэнь, который в плане суть мандала, и Даже целый архитектурный комплекс.

Многие древнейшие храмы в Индии, Индонезии, Бирме, Камбодже, Таиланде построены в виде мандал. Грандиозные Борубодур и Ангкорват, буддийские памятники в Санчи и Амаравати рисуют нам образы вселенной богов. Один полубезумный кхмерский властитель собирался даже застроить культовыми сооружениями всю свою страну, которая мыслилась ему гигантской мистической диаграммой.

Использование формальной структуры мандалы характерно и для искусства Гималаев. Храмовая живопись, пластика и архитектура – все направлено на то, чтобы облегчить блуждания духа по космическим сферам. Помочь совершить восхождение к высшим ступеням отрешенности через постижение вселенской гармонии.

Бодхи-саттва Маниви-мала. Монгольская икона на шелке

И далеко не последнюю роль играли тут сверкающие вершины гор. Они занимали важнейшее место при размещении всех без исключения архитектурных ансамблей. И ламы, и брамины выбирали для строительства храмов самые лучшие, самые красивые места. Монастыри же всегда располагались только на возвышенностях, куда, согласно уставу, не должен был доходить шум ближайших селений. «Спросите, какое здесь самое древнее место, оно же обязательно окажется и самым красивым» – этот безотказный рецепт Азии полностью сохраняет свою силу и в Гималаях. Красота гор стала и священной мистерией их.

Золотой ганджир на крыше, как последняя сверкающая точка на голубой мандале горизонта.

Чтобы показать, насколько канонизированы все священные изображения и как они соотносятся с понятием мандалы, я хочу привести несколько выдержек из древних манускриптов. В них таится поразительное, ускользающее от разума, но явственно осязаемое своеобразие, которое пронизывает все сферы гималайской жизни: культуру, религию, медицину и сугубо утилитарное ремесло богомазов. Триединство космоса, человека и божества – имя его. Этим пронизан тантрийский цикл Самвары, воплощенный в трех мандалах: тела, речи и мысли – основных элементах, связующих человека со вселенной.

В Гималаях юдама Самвару, имеющего ранг будды, называют тибетским именем Дэм-чок, что означает Доброе счастье.

Вот несколько выдержек из специальных трактатов.

«Характерные признаки круга сердца Будды: от середины мандала сердца до горла и пупка – половина меры, или 12,5. От горла до пупка – мера 25 – таковы признаки поясняемой маидалы тела».

Данджур (Отдел комментариев к тантрам)

Голова подобна возвышающейся башне.

Пять органов чувств подобны окнам.

Кости черепа подобны крыше.

Темя подобно открытому отверстию раковины.

Уши подобны склоненным головам Гаруды.

Ноздри подобны украшениям навершия.

Волосы подобны кирпичикам глиняной черепицы.

Руки подобны шелковым подвесным украшениям.

Остов груди и бедер, как верхняя и нижняя веранды.

Диафрагма подобна шелковой занавеси.

Сердце подобно царю, восседающему на троне.

Пять больших долей легких подобны министрам.

Пять малых долей подобны принцам.

Печень и селезенка подобны старшей и младшей царицам.

Почки подобны сановникам внешних дел или силачам, поддерживающим балки.

Медицинский трактат «Чжудши» (учение о структуре тела)

«Мудрецами давних лет составленные трактаты непонятны. Чтобы поздним поколениям было легко постигнуть первоначальную методу, основные правила этой системы изложены в письменном руководстве».

Лобсан-Данби– Чжалцхан. Добрый путь благого начала

«Мера обыкновенных людей в высоту – 84 пальца, а в ширину – 96. Ширина и высота их тела неодинакова, тогда как тело будды равно и в высоту и в ширину».

Трактат Таранатхи

«Очи всесовершенного будды имеют в ширину два ячменных зерна, а в длину – два пальца и шесть ячменных зерен, по форме они подобны луку».

Трактат Цагун-хурдэ

«Будда начертил своим лучом на чистой бумажной ткани изображение собственного тела, а когда мудрый художник закрепил его красками, повелел под этим изображением (нарисовать) колесо Сансары с пятью мирами и двенадцатью ниданами круговорота (бытия), написать шлоки: наверху о том, к чему следует стремиться, внизу – о том, что следует оставить».

Лобсан-Данби– Чжалцхан.

Переправа мудрецов (трактат о соразмерности облика богов)

КОЛЕСО МИРА

Мы шли дорогой суеты,

И вот мы сохнем, как цветы

Среди заброшенных руин.

Брели, толкаясь, сквозь толпу

И угасаем, как рубин

У бога мертвого во лбу.

Все цапли, как одна, умрут,

Когда покинет рыба пруд,

Уснет в плену речных излук…

Куда тогда пойдете вы?

О чем вздохнет, ломаясь, лук,

Дрожа обрывком тетивы?

Дхаммапада

Настала пора поближе познакомиться с этим роковым колесом. Западный мир узнал о нем, как ни странно, от Киплинга. В его «Киме» таинственную диаграмму якобы открывает старый лама. На самом же деле эта нагляднейшая из мандал издавна украшала стены бесчисленных монастырей, дворцов и самых захудалых молелен, разбросанных на неоглядных просторах Азии.

В дореволюционной Монголии картинка «сансарийн хурдэ», что означает «колесо мира», висела чуть ли не в каждой юрте.

Оно и понятно. Пиктографический рисунок о нравственном учении буддизма, о воздаянии за добрые и злые дела могли «прочитать» самые темные люди, ни разу не державшие в руках книгу.

Диаграмма составлена из трех концентрических кругов. Центральный представляет собой эмблему трех зол, коренящихся в человеческом сердце. Свинья – символ невежества, змея – олицетворение гнева – и курица – воплощение сладострастия – образуют дьявольский хоровод, кусая друг друга за хвосты. Средний круг радиусами разделен на пять миров. В самом низу размещается мир ада, состоящий из двадцати отделов. Там восседает синий якоглавый Яма, вершащий загробный суд. В его магическом зеркале отражены все добрые и худые деяния, которые будут точно взвешены. Куда склонится чаша весов, туда и отправится трепещущая душа в белом наряде смерти. Добрый и злой гении, сопутствовавшие ей в течение жизни, тоже вели подробный учет всех деяний и помыслов. Они присутствуют на суде, чтобы самая малость, могущая подчас решить судьбу грешника, не укрылась от владыки ада. Несмотря на зеркало, весы и свидетельские показания гениев, каждый обязан рассказать о себе сам. Это первое наказание Ямы. На рисунке изображается как раз такой момент. Коленопреклоненная душа, молитвенно сложив руки, ведет свое печальное повествование, а гении, черпая из мешков, сыплют на чаши весов белые и черные шарики. Просто и понятно. Если белых шариков окажется больше, душа сможет покинуть скорбные своды первого отдела. Из остальных девятнадцати выхода нет. Там живописуются жутчайшие пытки, которым подвергают грешников черти, точнее, прислужники Ямы, ибо ламаизм не признает абсолютной полярности мира, присущей христианству. Тем не менее «Ад» Данте или православная икона, изображающие страшный суд, могут дать исчерпывающее представление и о преисподней Ямы.

Другие миры «колеса жизни» изображают царства биритов – мерзких скелетов с безобразно всклокоченными волосами, животных и людей, а также рати тенгриев и асуров, ведущих между собой беспрерывно войну. Асуры ощетинились луками, копьями и мечами, а тенгрии обрушивают на них с облаков ваджры – стрелы небесного огня. («Небесный бой» Рериха, где нет ни тенгриев, ни асуров, а только мятущиеся тучи и вещая нахмуренная земля).

Последний, третий круг, или обод «колеса мира», разделен на двенадцать нидан. Настала пора рассказать об этом подробнее.

Учение о ниданах – причинах в цепи бытия – приписывается самому Шакья-Муни. «Тогда он припомнил связь своих многочисленных прежних перерождений и перерождений других существ», – говорится в «Лалита-вистаре». Короче говоря, кольцо нидан призвано напомнить верующим основное учение буддизма о причинах и следствиях, объясняющее происхождение материального и духовного начал и тайну перерождений.

Первая нидана в образе старика, едва стоящего на ногах, говорит о закате жизни. Вторая – о начале ее: на рисунке показана роженица с младенцем.

Далее следуют аллегорические картинки, говорящие о греховности материального мира и тщете человеческих желаний: курица, высиживающая яйца; крестьянин, собирающий плоды с дерева; пьяница с чашей вина; ослепленный стрелой человек, безуспешно пытающийся вытащить ее из своего глаза; мужчина и женщина в любовных объятиях.

Восьмая нидана представлена видом опустевшего дома. В буддийской символике это означает оболочку, живое тело. Человек словно дом без хозяина, куда забрались воры, действующие по собственному произволу. Под ворами подразумеваются пять чувств, отвлекающих дух от сосредоточенности.

Девятая аллегория рисует лодку посреди реки, десятая – обезьяну, бессмысленно мечущуюся от предмета к предмету, одиннадцатая – горшечника, вылепившего три сосуда, символизирующие людские деяния: благие, греховные и непоколебимые.

Все завершается фигурой слепой старухи, которая сама не ведает, куда и зачем бредет.

Даже не зная буддийской символики, легко уловить основную идею мандалы. Она наглядно убеждает верующего в том, что видимый мир призрачен и лишен смысла. Одно лишь невежество может придавать хоть какую-то цену его обманчивым соблазнам. Они ничто. Привязываясь к миру, к его призрачным ценностям, человек лишь увеличивает свои страдания, ибо приверженность эта влечет за собой перерождение и новые муки.

«Колесо мира» держит в зубах и когтях чудовищный красный мангус – прислужник повелителя смерти. Но над головой демона нарисованы космические знаки луны и солнца и лама в монашеской тоге, объясняющий тайный смысл колеса пыток.

Единственная надежда ослепленного, страдающего люда…

Когда вблизи гигантской ступы Боднатх я рылся в лавке, завешанной сотнями больших и малых свитков с рисунками колеса, то думал, что обязательно начну книгу с этого эпизода. Но автор не всегда властен над собственным замыслом. Ослепительное великолепие Гималаев, их полнокровная хмельная сила властно перекроили мои намерения. Чистота снегов и ликующая зелень альпийских лугов взывали к исконной праязыческой мощи старика Химавата, породившего, кстати сказать, богов индоевропейских народов – славянского Перуна и Перкинса прибалтов.

Пусть же рассказ о колесе сансары станет прологом истории о том, почему именно в Гималаях утвердилась буддийская вера.

От Сринагара до Леха – главного города Ладакха – всего 430 километров. Но это была гималайская дорога, джялэм, проложенная через перевалы Малого Тибета. Нормальное шоссе кончалось где-то за Гандербалом, на берегу грохочущего Зинда, прыгающего по рыжим обкатанным валунам. Змеясь вдоль галечного русла, в котором среди каменного хаоса и вывороченных с корнем стволов беснуется, неистовствует, гневно клокочет мутный поток, джялэм сворачивал к долине Инда, нырял в котловины, наполненные влажным застойным жаром, взлетал под облака. Бесконечные «ла» – перевалы, увенчанные каменными горками и выцветшими полосками материи, сурово отсчитывали отрезки изнурительного пути.

Буйные ветры проносятся над Цоджи-ла, Намике-ла и Фоту-ла, вознесенными на высоту в три и четыре километра. Колючая пыль и снег, сухой, как наждак, шлифуют выбеленные, истонченные до ломкого целлулоида кости лошадей и баранов, верблюжьи остовы и рогатые черепа яков. На подходе к Цоджи-ла небольшое кладбище. Камнем с блестящей прожилкой, рогом архара, а то и морской раковиной отмечены могилы безымянных путников. Быть может, они везли шерсть и соль с далеких северных плоскогорий или гнали мулов, навьюченных пряностями и кашмирскими тканями? Может, тайно переправляли золото на сринагарские рынки? Направляли караван яков, груженный священными книгами лехских монастырей Лама-Юру, Хемис, Спитуг? Этого никто не узнает… Снега, которые на долгие месяцы закрывают перевалы, год за годом заносили следы, и талые воды смывали память. Святой ли проповедник схоронен в неведомой могиле или горный лихой разбойник – грабитель караванов, не стоит задумываться. Путешествующие по привычке бросают кто камешек, кто монетку и проезжают мимо.

Горы Ладакха не пустыня. В укромных, защищенных от буйной игры стихий ущельях стоят сложенные из сланцевых плит хижины анвалов, естественные и прекрасные, как скалы. Извивы каменных стен поддерживают террасы, где ячменные зерна наливаются буйной силой высокогорного солнца. В ямах, выдолбленных в твердых пластах, медленно вызревают упорные бледно-лазоревые клубеньки картофеля.

Ладакх, входящий в штат Джамму и Кашмир, наверное, самая «заоблачная» страна в мире. Люди живут тут даже на высоте 4500 метров, где скудная земля не родит ни злаков, ни клубней. Так же высоко укрылись от мирских тревог и многочисленные монашеские общины, живущие грезами о прошедших временах.

Сам Лех – крохотная столица, насчитывающая что-то около девяти тысяч жителей, расположен на отметке 11500 футов (3450 м).

Примыкая к Тибетскому нагорью географически, Малый Тибет сотни лет находился под юрисдикцией далай-лам. Неудивительно, что Лех с его старинным замком и монастырями тибетской архитектуры напоминает Лхасу в миниатюре. Те же белые стены, наклоненные внутрь, и плоские крыши. Почти такие же многоэтажные фронтоны с узкими окнами, которые издали кажутся Т-образными из-за нависающих над амбразурами обширных карнизов. Поразительное смешение красоты и уродства, роскоши и убожества Многочисленные тибетского толка чортэни и мэньдоны охраняют подступы к Стране Красных Лам, как именуют Ладакх древние рукописи. Восьмиметровая статуя Майтреи задумчивой улыбкой приветствует караваны на подходе к «маленькой Лхасе». Чело Будды грядущего мирового периода увенчано чортэнем, а в цветах, что он держит в руках, священные атрибуты: чакра и кувшинчик с амритой. Скальный конус, в котором высечена статуя, символизирует гору, где уже тысячи лет пребывает бодхисаттва. Когда исполнятся сроки, он выйдет на белый свет и пройдет тем же самым караванным путем в Лхасу. Ламаистские памятники и мани на придорожных камнях укажут ему дорогу в Ладакх и Тибет, как они испокон веков направляли туда путников.

Вспыхнет небо над Гималаями. Красный всадник Ригден Джапо, как объятое огнем облако, пронесется над снежными вершинами. И вспыхнет небесный бой, победная «северная война», и откроется путь в сказочную страну счастливых праведников, где сядет на небесный престол Красный всадник – двадцать пятый царь Шамбалы.

Шамбала! Загадочное название. Мы уже встречали его, когда речь шла о фантастической географии Гималаев. Есть Шангрила, то есть «Закрытая страна», как до недавнего времени называли Непал, но Шамбала… А что, если это Чампала, Перевал Майтреи? Так как Чампой, Королем Возлюбленным, зовут в Гималаях грядущего учителя веры, а Ла – перевал… Если это действительно так, то Шамбала не более чем наглядный символ веры. Это внутренняя страна, которую каждый может открыть в себе на вершине восьмеричного пути к совершенству. Но не будем вдаваться в тонкости буддийской метафизики. Кочевые племена Гималаев сотни лет ждали пришествия Майтреи. Для них Шамбала стала символом воздаяния за все несправедливости жизни.

В образе легендарного Ригден Джапо, или Эрэгдын-Догбохана, Рерих воспел революцию. В 1926 году он написал свое знаменитое полотно «Красный всадник», которое подарил правительству Монгольской Народной Республики.

Я видел эту картину в Улан-Баторе. Прообразом ее послужила тибетская танка, которую ярко описал сам Рерих:

Страж ворот

«На красном коне, с красным знаменем неудержимо несется защищенный доспехами красный всадник и трубит в белую раковину. От него несутся брызги алого пламени, и впереди летят красные птицы. За ним горы Белухи, снега, и Белая Тара шлет благословение. Над ним ликует собрание великих лам. Под ним – охранители и стада домашних животных, как символы места.

Эта замечательная старинная тибетская картина принесена нам в последний день жизни в Ладакхе».

Ветер играет лохматыми хвостами яков, знаменами, обесцвеченными до белизны тряпками. Отполированная ладонями паломников, лоснится медь больших молитвенных цилиндров перед воротами монастыря. Темно-красные тоги и высокие, гребенчатые, словно у героев Троянской войны, шапки лам ярко рдеют на плоских каменных крышах.

Время словно пронеслось мимо заповедного места, как река, огибающая скалу, протекло по обе стороны горной цитадели, напружив пенный бурун далеко на севере, где вновь сомкнулись струи.

Войдем же в один из этих обветшалых храмов, возведенных в строгом соответствии с каноном. Не знаю, можно ли по одному-единственному дереву судить обо всем лесе, но внутреннее убранство любого ламаистского святилища дает довольно полное представление о храмах Тибета и Монголии, Бутана и высокогорного Непала.

Ворота стерегут стилизованные львы, скорее похожие на широкомордых курчавых собак. Их так и называют «львы-собачки Будды». Сразу же за воротами большая бронзовая курильница, в которой пылают связки можжевеловых палочек. Их благовонный дым отгоняет всякую скверну. Перед тем как войти внутрь, богомольцы подставляют лицо и грудь дымным прядям. Вход всегда расположен с южной стороны, а главная сокровищница – на севере, где находится Шамбала и пребывает в нирване Шакья-Муни. Через позолоченное навершие в виде полумесяца, увенчанного языком огня солнечного диска, храм как бы проникается творческой силой космоса. Предстает в облике миниатюрной, но законченной вселенной, замкнувшей в себе основные стихии.

В центре крыши помещают ганчжир – позолоченный сосуд, наполненный священными текстами. По-тибетски он так и называется «полный сокровищ» – «цзутдан». По углам возвышаются вазы поменьше – «знаки победителя», в которые кладутся не только мани, но и оттиски сочинений буддийского проповедника Адиши. Пройдя от Индии до Тибета, он всюду оставлял за собой «знаки победителя». Проповедовал учение, взывал к отрешенности помыслов и чистоте поступков.

Над дверями, на которых обычно рисуются устрашающие охранители или маски чудовищ, сверкает восьмирадиусный круг с двумя оленями по бокам. Четыре локапалы – хранители стран света – стерегут преддверие святилища. Космическая символика, пронизывающая все индо-буддийские вероучения. Красные четырехугольные колонны обычно расписаны золотыми фантастическими фигурами: драконами, птицами-гарудами, змеями-нага-ми. Так посланцы Вишну и Шивы проникли в оплоты буддизма.

Великан-охранитель (Таиланд)

Места лам распределяются в зависимости от степени и чина. Чем значительнее, тем ближе к святыне. Самым почетным считается место на северной стене, левее от алтаря. Его обычно занимают святые перерожденцы-хутух-ту. Степень старшинства ламы можно установить по количеству подушек на сиденье: от одной до семи. Причем нижняя – для многих она единственная – обязательно плетется из трав. Эта циновка нищего («бхикшу»), который отрекся от мира ради познания высших истин, должна повседневно напоминать об аскетических заветах буддизма. О том же свидетельствует и ромбовидная заплатка на монашеском тюфячке. Когда по прошествии шести лет такой тюфячок заменяют, заплатка аккуратно перешивается на новый, напоминая о нищете, о высоком благе довольствоваться только самым необходимым.

Я не раз беседовал с ламами о символике храмовых причиндалов. Мало кто из них знал об истинном смысле заплатки. Почти все полагали, что это просто украшение. Так оно и есть в теперешнее время.

Перед старшими ламами (в Таиланде они различаются по веерам) обязательно стоит низенький, увитый драконами столик, куда ставятся колокольчик с ваджрой, барабанчик или набор чайных чашек, прикрытых узорными крышками из серебра. При богослужениях столик убирают цветами. На нем могут лежать стопки священных страниц Ганджура, музыкальные инструменты. Перед статуями богов-бурханов на северной стене находится жертвенник, на котором постоянно стоят восемь счастливых драгоценностей: белый зонт, парные рыбы счастья – талисманы из озера Яндок, белый лотос, сосуд с амритой – бумба, хитроумно закрученная нить счастья, победный бунчук и тысячерадиусное колесо.

На этих традиционных жертвах стоит остановиться особо. Рожденные в Индии, эти символы разлетелись далеко за ее пределы, утратив зачастую конкретный смысл и превратившись в элементы орнамента. В Гималаях они встречаются повсеместно: в резных наличниках окон и чеканном узоре сбруи, на вышивках и детских игрушках, женских платках, табакерках, оружии. Они составляют основу затейливых узоров в жилищах, одежде и утвари монголов, калмыков, бурят, тувинцев.