Текст книги "Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

ПУТЕМ ТРЕЗУБЦА

Покоя не найти в песках,

Нет амбры, в испареньях серных.

Блаженства – в нищенских кусках

И одиночества – в пещерах.

Отшельника вне мира – нет,

Без темноты немыслим свет.

Не убегай же, словно ртуть,

Когда душа взлететь готова.

Есть только восьмеричный путь

И истины четыре слова.

Дхаммапада

Невероятны и грозны краски заката в горной стране Химавата. Словно длится и длится кровавая битва богов и асуров. Словно сами горные пики ставят нескончаемый грандиозный спектакль из «Махабхараты». Послушаем же, что шепчет нам бессмертная эпическая поэма.

Грозный Рудра, подобный языку испепеляющего пламени, взметнулся к небу, выйдя из чела миросоздателя Брахмы. Порожденный гневом величайшего из богов, в ком заключены все боги и все их имена, одинокий, свирепый и мрачный, он избрал путь отшельника и устроил себе жилище в царстве вечной зимы. Похожий на дикого охотника, скитался он по горным ущельям, с черным луком в руках блуждал по кедровым лесам. Закутавшись в лохматую ячью шкуру, жег костры среди ледяной пустыни, и лик его принял багровый оттенок огня. Хищные звери, ласкаясь, ползали перед ним на брюхе и целовали его следы, ибо дана была ему великая власть над всеми животными. Пашупати – владыка зверей – звали еще Рудру.

Но не только над миром бессловесных существ простиралась могучая рука Гневного. Вездесущий, он оставлял горные долины, ослепительные снега и летел на крыльях траура над миром. Его огненные стрелы не знали промаха, болезни и мор невидимым дождем опадали на села и города. Но в сердце его всегда теплилось сострадание. Внимая мольбам о пощаде, он не только казнил, но и миловал: насылая болезни, сам же давал исцеление от них. Поэтому люди все чаще стали называть его Шивой, что значит Милостивый. Долгое время он был безраздельным хозяином Гималаев. Боги Индии и по сей день живут в обители вечной зимы. С ледяных сверкающих пиков следят они за неподвластным даже божеской воле бесконечным вращением колеса причин и следствий.

Спит занесенное песками время фараонов, календарные стелы толтеков и майя поглотила зеленая тьма сельвы, и только маятник Гималаев все еще отстукивает секунды и века полузабытых, почти легендарных эр. Порой кажется, что сама вечность потерянно бродит по замкнутому кругу в этих горных дуарах (террасах), где окоем сокрыт зубчатым снеговым ожерельем.

На перевалах, рядом с каменной пирамидкой, украшенной цветными ленточками, можно увидеть железный трезубец, дерзко вонзившийся в небосвод. Это знак здешнего властелина – Шивы.

Вот как характеризуют его строки поэта и слова священных книг:

И тут же в гневе, что нарушена аскеза,

С лицом, от сдвинутых бровей ужасным,

Из глаза третьего метнул огонь,

Вверх пламенем слепящим взмывший.

Калидаса

Пребывающий во всех лицах, головах, шеях, в тайнике всех существ,

Он – всепроникающий, владыка и потому – вездесущий Шива.

Шветашватара упанишада

Я вздымаю высокую молитву

К высокому, бурому, светлому быку.

Поклонись пестро пламенеющему

поклонениями!

Мы воспеваем буйное имя Рудры.

Ригведа

Шива

Далее станет ясно, что все это значит…

Создатель несравненной йоги Шива по обыкновению предавался высшему искусству созерцания на ледяной вершине Кайласы. С того страшного дня, когда он повздорил с тестем на празднике жертвоприношения в честь богов и его обожаемая жена Сита бросилась в пламя костра, он умерщвлял свою плоть непрерывной аскезой и укреплял дух медитацией. Он и думать не хотел о том, что старшие и младшие боги пребывают в смятении из-за Тараки, ставшего непобедимым для всех живых существ всех миров. Недаром же при его появлении на свет ревели ослы и гнусно рыдали шакалы, а в потемневшем небе раздавались мерзкие звуки. Чтобы скопить силу, этот неведомо откуда взявшийся Тарака, сын Ваджранги, стойко выдержал покаяние, длившееся тысячу лет, из которых целый век он стоял, подняв руки, на одном лишь большом пальце правой ноги; век не брал в рот ничего, кроме чистой воды, и столько же лет провел в молитве на голой скале. Индра и все тридцать три миллиона младших богов дрожали от ужаса перед такой волей. Но уже ничего нельзя было поделать. Творец Брахма связал себя словом, а метательные диски охранителя Вишну отскакивали от Тараки, словно горошины от стены.

Только Шива, которому было предначертано родить сына-победителя, мог бы спасти богов от уничтожения. Но он был теперь одинок и слышать не хотел о женщинах.

И тогда Гималаи – вечная защита Индии – пришли на выручку ведийским богам.

Жена хозяина Химавата с давних пор приносила жертвы в роще Богини-Матери. Она была жрицей великой Шакти, олицетворявшей таинственное женское начало. Неотделимое от Шивы, это божественное пламя время от времени проявляло себя в виде прекрасной женщины, созревшей для материнства. На круглую каменную плиту, пронзенную округлым сверху столбом, – алтарь божеств – и приносила жертвы жена Химавата.

Лишь немногие посвященные знали, что в ночь первого весеннего полнолуния по черным камням стекает человеческая кровь. Она давала плодоносную силу земле и женщине – продолжательнице рода.

Когда в дружной семье гималайского властителя появилась дочь, знамения свидетельствовали, что пришла долгожданная спасительница мира. Но только мать знала, кого она произвела на свет, ибо в облике крохотного человеческого существа ей явилась однажды сама Богиня.

Когда девочка подросла, отец стал брать ее с собой в горы, где на вершине Кайласы по-прежнему сидел в позе медитирующего аскета упрямый Шива.

«Не отвлекай меня, – сказал он однажды Химавату. – И не приводи сюда женщин».

Но Парвати – так звали дочь Гималаев – с первого взгляда влюбилась в сурового аскета, хотя он и предстал перед ней в образе высохшего до костей старика. Она сама стала приходить на Кайласу, чтобы прислуживать грозному богу и охранять его покой. Боги, от которых не укрылось благоговейное и сильное чувство Парвати, решили во что бы то ни стало разбудить в сердце Шивы ответную страсть. Но как могла любовь проникнуть в душу аскета?

Оставалось прибегнуть к искусству Камы – бога любви. Правда, однажды он потерпел поражение, попытавшись заразить любовным недугом Ишвару – предвечного создателя всех богов, но другого выхода не было. Напрасно Кама уверял, что Шива – это тот же Ишвара и его не проймешь цветочными стрелами. Боги не отставали. Да и дева Парвати была так прекрасна и так самозабвенно влюблена, что бог вожделения сам зажегся идеей помочь дочери Химавата и позвал на помощь свою верную подругу Рати – любовную страсть. Спрятавшись в кустах рододендрона, на самой границе вечных снегов, он подстерег удобный момент, когда Парвати приблизилась к Шиве с благоухающими весенним дурманом цветами, и натянул свой лук из стебля сахарного тростника с тетивой, образованной сцепившимися пчелками. Шива не почувствовал, как горячая стрела с цветком вместо наконечника проникла в его сердце. Но впервые за все то время, что Парвати прислуживала ему, он увидел не только яркие цветы на плетеном подносе, но и душистые розовые пальчики, намазанные киноварью. «Цветы это или пальцы?» – пронеслась в голове непрошеная мысль. Но первый из йогов оборвал ее и, опустив веки, погрузился в созерцание.

Кама не терял надежды. Призвав еще одного помощника – Васанту, бога весны, которого сотворил ему в помощь Брахма, он заставил его превратиться в кукушку. И тогда любовная жалоба огласила ледяные просторы вершин. Шива приоткрыл чуть веки и увидел все ту же Парвати, сметавшую в этот миг сухие листья. Когда его взгляд остановился на ее нежных и сочных губах, опытный Кама выпустил еще одну стрелу. «Губы это или спелые вишни?» – успел подумать Шива, прежде чем кануть в глубины собственной души. Распаляясь охотой, Кама пускал стрелу за стрелой. Часть их попала в Шиву, часть пролетела мимо, а несколько цветочных стебельков вонзились в Парвати. Она и думать забыла про свои обязанности. Опаленная сухим жаром, она, словно в танце, раскачивала бедрами, а ее сари призывно шуршало вокруг стройных, объятых незнакомым, расслабляющим томлением ног. Ах, это было необычное сари! Парвати, решившая завоевать аскета таким же суровым покаянием, сняла с себя – так говорит «Матсья пурана» – свои роскошные одеяния и драгоценные украшения, надела одежду из коры и стала купаться три раза в день в горном источнике. Сто лет она питалась листьями с деревьев, сто лет – опавшими листьями и сто лет строго постилась.

Но теперь в танце вся прелесть вновь возвратилась к Парвати, и, шурша, опадала с нее сухая кора. Шива больше уже не закрывал глаз. Все его мысли, помимо воли, сосредоточились на прелестном видении, заслонившем ему вид на голубую долину, в котором он черпал успокоение и отрешенность. Но только он подумал о том, что видит перед собой все ту же девушку, что так беззаветно ему служила, только успел понять, что видит ее совсем по-новому, как неосторожный Кама высунулся из-за куста. И великий бог увидел нацеленную на него цветочную стрелу.

Он раскрыл свой третий надбровный глаз и метнул в незадачливого стрелка пламя, которое некогда спалило целый город асуров под названием Трипура. От Камы осталась лишь легкая горсточка пепла. Некоторое время спустя Шива внял мольбам Рати, жены бога любви, и вновь воскресил его. С того дня Каму стали называть Анангой – Бестелесным, а о Шиве говорили: «Тот, что убил рождающегося в сердце».

Но это было ошибкой. Рождающегося в сердце Шива как раз и не убил. В каменных чертогах Химавата между тем воцарилось уныние. Забыв о своей божественной сущности, горько плакала безутешная Парвати. На счастье, гостивший у Химавата мудрец Нара-да, перед кем были открыты двери всех миров, дал ей хороший совет: «Не надейся увлечь Шиву красотой и юностью. Продолжи путь аскезы, и ты завоюешь его силой духа. Возвращайся на Кайласу и поселись в пещере». А еще он научил ее мантре «Ом нама Шивая» – сильнейшему из заклинаний, означающему «О, поклоняюсь Шиве».

И настал величайший из дней, когда семь мудрецов пришли к подножию Гималайского хребта поклониться Химавату.

«Шива спрашивает тебя, Химават, не отдашь ли ты ему в жены ту, которую называют Парвати и Умой?» – сказали они.

А горы уже тряслись под могучей поступью быка Нанди, на котором скакал в сопровождении миллионов счастливых существ сам Шива – Грядущий Жених. И земля радостно гудела, словно бронзовый колокол. И Парвати, сгорая нетерпением, ждала возлюбленного.

Травы Гималаев стали им брачным ложем. В густых лесах горы Мандару нашли они уединенное прибежище для великой своей любви.

Однажды в мечтах о сыне Парвати слепила куколку – пузатого человечка с головой слона. Она и сама не понимала, как у нее могло выйти такое чудовище. Посмеявшись и пресытившись игрушкой, она бросила ее в исток Ганги. Но в священных водах чудная фигурка стала быстро расти, так что обычно рассеянный и погруженный в созерцание Шива даже принял ее за собственного сына.

Так и появился на свет Ганеша – «Властитель Сонма», бог успеха, покровитель слонов, писателей и купцов. Шива на радостях отдал ему в подчинение всех карликов и духов своей свиты. Короче говоря, целый сонм. Впоследствии со слов Вьясы Ганеша записал на пальмовых листьях «Махабхарату». Причем Вьяса, который по условию должен был продиктовать поэму без единой запинки, читал так быстро, что Ганеше не хватило палочек для письма. Пришлось даже сломать для этого бивень. Так он и изображается – с обломанным правым бивнем. Но это ничуть не отпугивает от него почитателей, потому что обращенная к нему молитва устраняет любое препятствие. А возомнившего о себе столпника Тараку, наделавшего столько шума в собрании богов, уничтожил другой сын Шивы – Субрахманья, рожденный Парвати там же, в гималайских кущах. Когда дочь Химавата зачинала от Шивы сына, в горах бушевали грозы, из облаков лилась кровь и сыпались кости, ураганные ветры ломали леса, со склонов обрушивались снежные лавины и камнепады, и всю ночь падали с неба горящие метеориты. Все четыре стороны света полыхали в огне.

В Канчипураме, на юге Индии, я зашел в древний храм, посвященный слоноголовому богу. Украшенные множеством ярких фигур, отражались в лотосовом озере ступенчатые усеченные пирамиды надвратных башен, издали так похожие на святилища древних майя. Слоны, которые усердно трудились поблизости, перетаскивая тюки с травой, едва ли догадывались, что где-то совсем рядом всемогущие хозяева – люди склоняются перед хоботом божественного защитника.

Субрахманья, или Сканда, пришел в мир шестиликим, а ваханой его стал чудесный павлин, в чьем хвосте переливались все краски Гималаев. Совершив великий подвиг, он вместе с названым братом Ганешей поселился на Кайласе. С тех пор ежедневно на высокую гору взбирается неустанная Ума-Парвати, чтобы накормить детей и прибрать их жилище.

На Шиву надежда плоха, потому что, как и положено аскету, он живет лишь на убогое подаяние, о котором не просит, за которое не благодарит.

Такова простая мистерия Гималаев, олицетворяющая их первобытную свежесть, дикую красоту и величавую мощь. В ней, словно капельки света в бегущем потоке, отражается и сокровенная тайна великих вершин, увенчанных шулой – трезубцем Шивы и золотыми колесами ламаистских монастырей.

Она будет раскрываться перед нами постепенно, как выплывают друг из-за друга волнистые синие гряды гор. Истоки ее спрятаны в пуранах и ведах, повествующих о сотворении мира.

Итак, начальный акт творенья…

Халдейские маги учили, что вначале были только Апсу – океан и Тиамат – хаос. Потом, согласно вавилонским мифам, бог Мардук рассек Тиамат на части и сотворил всю окружающую нас природу. Но вначале, как говорит вавилонский жрец Берос, «был мрак и вода».

Именно над этим мраком и водой «пребывал» (обычно переводится словом «носился») дух библейского Элогима, который разделил потом воды и сделал из них Небо и Землю. Это чудотворное разделение вод мы встречаем во всех, без исключения, мифах о сотворении мира.

«Вначале Небо (Нут) и Земля (Кеб) лежали, крепко обнявшись, в первобытной Воде (Ну). В день творения из вод поднялся новый бог Шу и поднял богиню Нут так высоко, что только пальцами рук и ног она могла коснуться земли. Что и есть четыре столба, поддерживающие усеянный звездами небосвод – прекрасное тело богини».

Так представляли себе рождение мира бритоголовые жрецы в дельте Нила.

А Гесиод в своей «Теогонии» пел:

Здравствуйте, дочери Зевса, и дайте

желанную песню.

Славьте священное племя бессмертных,

от века живущих,

Кои от звездного неба и ночи глубокой

родились,

И от Земли, и которых соленое море питало…

«Я рождаюсь, как только у людей исчезает справедливость и усиливается несправедливость. Я рождаюсь из века в век, чтобы спасти добро, уничтожить зло и установить господство справедливости». Так говорит о себе Вишну в «Бхагавадгите».

Древние оставили нам прекрасные сказания, в которых отразили свои воззрения на природу и человека. Они написаны на языке искусства, которому свойственны особый образный строй и удивительная наивность ребенка, открывающего для себя мир. И вот эту-то поэтическую наивность мы принимаем за подлинные, если можно так сказать, «протонаучные» воззрения древних. Возможно, мы допускаем ошибку. Иначе необъясним невероятный скачок от прекрасного поэтического лепета к стройным системам греческих философов и пророческим идеям вед и упанишад. Тем не менее, если мы хотим хоть что-то сказать о далеких истоках нашего знания, мы просто вынуждены обращаться к мифам и поэмам. Пусть древнеиранский бог света Ахурамазда создал из первичной материи сначала шесть верховных божеств, а уж потом небо, солнце, огонь и воду. Пусть Брахма, который «сам себя родил и непостижим для нашего ума», сделал первобытный океан доступным чувствам через пять стихий. Согласимся на минуту, что люди действительно думали так, как говорили о том в своих священных песнях.

Меня в данном случае интересует другое. Суть в том, что современные космогонические теории кое в чем приблизились к своим, затерянным во мгле поколений истокам. Если вдуматься, то стройная и величественная современная картина «большой вспышки», несмотря на всю ее математическую строгость, несет в себе весьма похожий на древние легенды аромат романтики, поэзии.

Мы стоим сейчас в эпицентре «большого взрыва» и следим, как раздувается чудовищный пузырь, имя которому – вселенная. На «границах» вселенной разлетающееся вещество достигает световых скоростей. Мчась по замкнутым траекториям, световые кванты наливают внутреннюю поверхность раздувающегося «пузыря» ослепительным сиянием. Но мы не видим сияющих этих границ, ибо они постоянно убегают от нас со скоростью света. Да и разве можно назвать границами то, что отделяет нас от Ничто и уносится в Никуда?

Индуистская история сотворения мира, которую донесли до нас «Манусмрити» и древние пураны, рисует вселенную бесконечной. Она наполнена бесчисленными мирами, построенными из грубой или тонкой материи, и каждый из них имеет свое начало и конец. Вселенная, таким образом, представляет собой вечно изменчивый сонм рождающихся и гибнущих миров. Вопрос лишь в том, что следует понимать под словами «вселенная» и «мир».

Приведу в этой связи выдержку из популярной книги современного автора Александра Горбовского «Загадки древней истории».

«17 февраля 1600 года после восьмилетнего заключения был сожжен Джордано Бруно.

Он был сожжен за то, что высказал мысль о бесконечности Вселенной и множественности обитаемых миров, подобных нашей Земле.

Но за тысячи лет до него эту же идею (и не в качестве предположения, а как непреложную истину) излагали тексты пирамид, священные книги древней Индии и Тибета. В одном из самых ранних текстов пирамид (14346) высказывается идея бесконечного космоса. А в древней санскритской книге «Вишну-Пурана» прямо говорится, что наша Земля – лишь один из тысяч миллионов подобных ей обитаемых миров, находящихся во вселенной. Согласно одному из тибетских текстов, «во вселенной так много миров, что даже сам Будда не может сосчитать их». Как гласит буддийская традиция, «каждый из этих миров окружен оболочкой голубого воздуха, или эфира».

Оставляя точность цитат на совести автора, я позволю себе усомниться по поводу этой самой «традиции». В том-то и суть, что в индо-буддийском космосе в понятие «мир» вкладывается смысл, резко отличный от нашего. Ничего общего с планетой, да еще окруженной атмосферой и населенной людьми, такой мир не имеет. Он заселен существами иной, мистической природы: богами, асурами, тенгриями, буддами, демонами. Я много часов провел в библиотеках музеев, университетов, монастырей, в том числе и тибетского толка, но нигде не нашел сочинения, в котором хотя бы вскользь упоминалось о крамольной, поистине революционной идее множественности обитаемых миров, за которую Бруно взошел на костер. Конечно, у него были предшественники. Николай Кузанский в том числе. Но все они имели в виду обитаемые острова во вселенной, а не обители небожителей, о которых говорится в пуранах. Ведь даже нашу грешную землю санскритские рукописи рисуют как плоский океан с четырьмя островами и горой Сумер в центре. Где уж тут говорить об обитаемых планетах.

Зато «космография» миров, которых «не может сосчитать сам Будда», разработана очень детально. И не только «космография», но также изощренная дисциплина души и тела, позволяющая такие миры лицезреть.

Мне довелось побывать в гротах, в которых живут созерцатели, всецело посвятившие себя искусству (или добровольному безумию?) самадхи. Проводя свои дни в темных подземельях, почти без еды и питья, они впадают в транс и погружаются в созерцание множества блистающих будд, которые заполняют собой все видимое пространство. Небезынтересно, что появляются будды из пупка созерцателя. Так что название «созерцатель собственного пупа» придумано не для красного словца.

Продолжим, однако, рассказ о сотворении мира, возникшего из первозданной вселенной, которая пребывала в форме сплошной и неощутимой тьмы, погруженная в вечный сон. Но по воле божественной силы, чья творческая энергия развеяла мрак, начали проявляться формы. Как тут не вспомнить Пастернака: «И образ мира в слове явленный, и творчество, и чудотворство».

Вначале возникли воды, оплодотворенные божественным семенем, в которых созрело золотое яйцо, сиянием соперничающее с солнцем. Из яйца-то и родился миросоздатель Брахма и прожил в нем свой первый «год». Я не случайно прибег к кавычкам. В непостижимом стремлении как можно точнее очертить временной период существования вселенной брахманы создали беспрецедентную систему подсчета. Она свободно жонглирует миллиардами и миллионами лет, не снисходя до такой малости, как тысячелетие.

По современным представлениям, после «большого взрыва» прошло 15 – 20 миллиардов лет. Но что это по сравнению с «веком Брахмы», длящимся 311040 000 000 000 человеческих лет? Капля воды в море!

«Век Брахмы» – наибольший цикл, по завершении которого вселенная возвращается к непознаваемому мировому духу и ожидает появления нового миросоздателя.

Срок существования миров, или калпа, исчисляется в один «день Брахмы», равный 4320 млн. человеческих лет. Столько времени и пребывал Брахма в яйце. Каждый космический день бог создает и поглощает вселенную. Ночью, когда он спит, она пребывает в нем как некая потенция, ожидающая реализации. В каждой калпе насчитывается четырнадцать манвантар, или вторичных, разделенных долгими интервалами циклов. В течение манван-тары, равной 306 720 тысячам лет, мир воссоздается заново и появляется новый Ману – прародитель человечества. В настоящий момент мир пребывает в седьмой манвантаре калпы, где Ману носит добавочное имя Вай-васваты. Далее идет дробление на махаюги и эпохи. Мы живем в эпоху Калиюги, начавшуюся в год войны, описанной в «Махабхарате», или в 3102 году до нашей эры. Усилием мысли Брахма разделил мировое яйцо на две половины, из которых образовались земля, небо и разделяющий их воздух. Затем началась отделка здания и заселение его жильцами. Появился живой дух, мысль, основные стихии. Брахма сам сотворил богов и вечную жертву, три веды, время, планеты, реки, моря, горы и, конечно, людей, способных говорить, страдать, радоваться, испытывать страсть и гнев, совершать покаяние. Дабы возможно стало различие в непробужденном еще к действию мире, Брахма отделил благодать от греха и подчинил себе живые существа через идею двойственности, расколовшей все сущее на противоположные начала: свет и тьму, жар и холод, радость и горе. Но лишь тогда все окончательно сформировалось, когда миросоздатель сам себя разделил на две составляющие: мужскую и женскую. Тогда-то установилась властительная связь, объединяющая людей и богов, насекомых, демонов, животных и растения. Души живых существ, погруженные в сон, подобно тому, как засыпает сам создатель, когда наступает «ночь Брахмы», могут обретать одну из видимых форм, в зависимости от кармы, своего рода ценза, накопленного в предшествующих существованиях. Я пока не стану останавливаться на этом подробно и Лишь упомяну о главном различии в проявлении душ. Согласно «Манусмрити», земные существа появляются одним из четырех способов: из семени, яйца, жары и холода или из чрева. Так появляются на свет растения, насекомые, звери, птицы и рыбы, люди. Зато обитатели адских и небесных миров (именно такие миры описывает «Вишну-пурана») святые отшельники, а также астральные образы, созданные созерцателями и демонами, проявляют себя несколько по-иному. Не вдаваясь в излишние тонкости, скажу лишь, что все эти существа населяют грубые материальные сферы, имеющие яйцеобразную форму. Такие «миры», окруженные оболочкой, отделяющей их от внешнего пространства, и составляют вселенную.

Так что едва ли Бруно что-нибудь мог почерпнуть для своей теории из индуистской мифологии.

Под миром людей и зверей находятся семь нижних, миров, где данавы, дайтьи и наги вместе со своими пленительными дочерями вкушают райское блаженство. Воздаяние за совершенное зло ожидает, как и полагается, в аду, который расположен несколько глубже. Небо, естественно, вознесено на самый верх и достигает крайних пределов скорлупы мирового яйца. Между ним и нижними морями плавает плоская тарелка земли, разделенной концентрическими кругами на семь островных материков – Джамбу, Остров смоковниц, Хлопковый остров, остров травы Куша, Крауинча, Шака и Лотоса. Они отделены друг от друга поясами морей – моря соленых вод, сока сахарного тростника, вина, топленого масла, молока, простокваши и сладкой воды. В центре земли, как уже говорилось, возвышается Меру, вокруг которой обращаются семь планет. Материк Джамбу находится у самого подножия божественного пика. На нем как раз и находится Индия, самая прекрасная из девяти областей Джамбу. Название это связано с деревом, которое, если верить «Вишну-пуране», является благодатью для живых существ: «Плоды этого дерева велики, как слоны. Когда они созревают и падают на землю, то возникает река сока; люди пьют его и становятся довольными и здоровыми». Такова индийская космология – родоначальница буддийской. В глухих деревнях Индии и Непала я встречал людей, которые смотрели на мир через призму пуран. Как-то это уживалось у них с разрозненными осколками современных знаний и теми нехитрыми плодами цивилизации, которые рано или поздно добираются до самых дремучих уголков.

На лубках, что сотнями продаются у индуистских храмов, Брахма изображается в виде четырехликого кармино-красного гиганта. В его восьми руках веды, жезл, чаша с водой Ганги, жертвенная ложка, ожерелье, лук и падма – цветок белого лотоса. Вахана миро-создателя – белоснежный лебедь, скользящий по невозмутимой глади первозданных вод.

В образе лебедя Зевс соблазнил прекрасную афинянку Леду.

Миросоздатель, сотворивший женское начало, стал его жертвой. Очевидно, влечение к прекрасному полу – непреложное свойство всех верховных богов. В «Матсья-пуране» рассказывается о том, как у Брахмы появился пятый лик:

Когда Брахма создал своих сыновей, он не был доволен тем, что получилось, и стал думать, что еще сделать для облегчения своего существования. Он повторял священный слог до тех пор, пока из половины его тела не вышла богиня Гаятари, известная под разными именами – Савитри, Шатарупа, Сарасвати, Брахмани и др. Брахма ошибочно считал ее своей дочерью и тем не менее, увидев ее необычайную красоту, воспылал к ней любовью. Его сыновья, принимавшие Савитри за сестру, были возмущены поведением отца. Савитри учтиво его приветствовала и всячески ему угождала. Брахма смотрел на нее и не мог оторвать глаз. Поскольку в присутствии сыновей он стеснялся следить за идущей Савитри, он создал себе четыре головы, которые смотрели в четыре стороны света и постоянно любовались ею. Когда Савитри увидела, что Брахма воспылал к ней любовью, она отправилась с братьями на небо. И в тот же чудесный миг возник пятый лик творца, обрамленный длинными спутанными волосами и обращенный вверх. Какая непритязательная житейская история! Утонченная метафизика, пронизывающая миф о сотворении мира из яйца, и патриархальная байка, навеянная бытом крестьянской общины.

Сарасвати и лебедь Брахмы

В Варанаси я видел гладкий продолговатый камень с желтой прожилкой на молочном фоне. Это было «мировое яйцо». Оно лежало на прилавке рядом с шиваистскими лингами, символизирующими мужское начало, раковинами-каури, олицетворяющими женственность (йони), и магическими черными камешками. Его отдавали за две рупии…

Кровосмесительной связи положил конец Шива, отрубив, очевидно, в назидание пятую голову отца богов.

Анализируя этот миф, чешская исследовательница Элишка Мергаутова справедливо отмечает: «Из этого следует, что Брахма не пользовался особым уважением шиваитов; вишнуиты, правда, тоже не особенно почитали его. Вообще индуистов, поклоняющихся по преимуществу одному Брахме, было чрезвычайно мало: во всей Индии ему было посвящено не более десяти храмов».

Зато в Гималаях творец сумел взять реванш. Но какою ценой! Приобщенный к пантеону тантрийского буддизма, он превратился в одного из второстепенных юдамов – охранителей, призванных отпугивать злые, враждебные силы. Поистине пиррова победа!

Я видел два изображения Брахмы: на одном он представлен в облике четырехликого титана, стоящего на черепах, на другом – в виде могучего махараджи. Эту одноголовую ипостась ламы называли Белым Брахмой.

Таков был закономерный финал первого столкновения творца с противоборствующей волей Шивы. Вишну лишь довершил частичное ниспровержение Брахмы. На сей раз отец всего сущего впал в противоположную крайность и проявил излишний пуританизм. Вечно молодая Мохини, у которой, согласно «Брахмавайватра-пуране», «были широкие бедра, крепкие ягодицы, высокая грудь и лицо прекрасное, как луна в осеннее полнолуние», воспылала любовью к верховному, но не смогла добиться взаимности. Не помогла даже помощь вездесущего Камы – владыки любовных влечений. Поддавшись на мгновение его чарам, Брахма опомнился и оттолкнул от себя изнывавшую в страстном томлении нимфу. И тогда разъяренная Мохини прокляла его: «Отныне всякий, кто примет от тебя амулет, мантру или гимн, будет на каждом шагу сталкиваться с препятствием и над ним станут смеяться. Оттого тебя не будут почитать так, как ежегодно почитают всех богов».

Брахма в смятении бросился к Вишну за советом и получил следующую отповедь: «Хоть ты знаешь веду, ты совершил преступление, которое не совершит даже убийца. Женщина есть пальцы природы и драгоценные камни мира. Мир Брахмы – мир радостей. Зачем ты укротил свои страсти? Если женщина неожиданно воспылает любовью к мужчине и придет к нему, мечтая о соединении с ним, мужчина, пусть он и не испытывает к ней страсти, не должен отвергать ее. Если же он отвергнет ее, то в этом мире навлечет на себя различные несчастья, а в том мире попадет в ад. Мужчину не осквернит связь с женщиной, добровольно ищущей его общества, даже если она куртизанка или замужем».

Нужно ли после этого удивляться, что второразрядный ведический бог Вишну постепенно занял одно из главных мест на индуистском Олимпе? В нем обожествлялась сама природа, ее сокровенная весенняя мощь, буйный всеочищающий вихрь обновления. В культе Вишну, особенно в тайных мистериях, посвященных пастушку Кришне, прекраснейшему из его воплощений, есть много общего с орфическими оргиями Древней Греции. Кстати, именно грек Мегасфен, посетивший Индию в 311 – 302 годах до нашей эры, отметил, что в эти годы высшего подъема буддизма в горах уже царил Шива, а в долинах люди убирали цветами статуи ласкового Кришны. Его любовь к темнолицей крестьянке Радхе, с которой он тайно встречался в священных рощах и на зеленых речных бережках, была нежной и трепетной. Он не спускался за ней в преисподнюю, подобно Орфею, искавшему всюду свою Эвридику.