Текст книги "Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

ЖЕСТОКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

(Интерлюдия на тему «Дзэн и фантастика»)

Не создавай себе кумира:

Любые формы преходящи.

Снега горят в короне мира

Лишь под лучом животворящим.

Дхаммапада

В токийском районе Асакуса есть храм милосердной богини Каннон, построенный из стволов криптомерии. Перед входом стоит бронзовая курительница, окутанная благовонным дымом можжевельника. Рядом – выложенный замшелыми валунами колодец. Прежде чем ступить на храмовые ступени, богомольцы нагоняют на себя дым, дышащий беспокойной горечью, и, зачерпнув серебряным черпаком из колодца, очищают свое дыхание колодезной водой, от которой стынут зубы и тревожно заходится сердце.

Под темные своды святилища, где перед изображениями богов жгучими огоньками тлели курительные палочки, я вошел вместе с Сакё Комацу, самым популярным фантастом Японии. Было это в год Пса и Металла, что соответствует 1970 году принятого у нас грегорианского календаря. По красной печати, которой пожилой буддийский монах деловито отметил наши буклеты с описанием храмовых святынь, я легко могу установить месяц и число. Для меня тот незабываемый день в известной мере стал знаменательным, ибо именно тогда я впервые увидел непередаваемое чудо – каменный сад. Случилось это уже под вечер, когда в закатной позолоте еще четко различимы контуры загнутых черепичных крыш, но уже непроглядны и неразличимы тени, и летучие мыши чертят в воздухе стремительные фигуры. Проделав на «Тоёте-корона» – с телевизором и кондиционером – бог знает сколько километров по скоростным токийским эстакадам, мы с Комацу оказались вдруг перед высокой стеной из грубого камня, за которой четко вырисовывались в холодеющем золоте почти черные сосны и криптомерии.

– Помните «калитку в стене» Уэллса? – спросил Комацу, указывая на маленькую ка-литочку, которую я поначалу и не заметил. – Сейчас мы окажемся в ином времени, а может, и в ином пространстве, ибо они неразрывны – пространство и время.

– Тоннель в эпоху Эдо? – пошутил я, намекая на прославленную повесть моего коллеги и проводника. – В чудесный мир, созданный Комацу?

– Нет, – не принимая шутки, ответил он и молчаливым поклоном поблагодарил за комплимент. – И пространство, и время изначально слиты в пустоте, из которой рождается все. Мы идем приобщиться к этой творящей пустоте. Мятущееся сердце человека тянет излить туда суету и тревогу.

Храм секты дзэн (Токио)

– Здесь храм секты дзэн? – догадался я.

– Хай, – утвердительно улыбнулся Комацу, и мы, ускоряя шаг, пошли по уложенной неровными каменными плитами тропе к торию – воротам, выполненным в виде «знака неба».

Что знал я тогда об учении дзэн? Очень немногое. Мысли мои были смутны, ожидания ошибочны.

«Секта дзэн не признает идолов, – писал Ясукари Кавабата, первый японский писатель, удостоенный Нобелевской премии. – Правда, в дзэнских храмах есть изображения Будды, но в местах для тренировки и в залах дзэн нет ни статуэток Будды, ни икон, ни сутр. В течение всего времени там сидят молча, неподвижно, с закрытыми глазами, пока не приходит состояние полной отрешенности. Тогда исчезает «я», наступает «ничто». Но это совсем не то «ничто», что понимается под ним на Западе. Скорее наоборот – это вселенная души, пустота, где вещи приобретают самостоятельность, где нет никаких преград, ограничений, где есть свободное общение всего во всем».

Дзэн не только религиозная секта. Это своего рода миросозерцание и организация окружающего мира. Недавно вышедшая книга Е. В. Завадской «Культура Востока в современном западном мире» целиком посвящена влиянию философии чань-буддизма на западное искусство: литературу, живопись, музыку.

Знаменитая «чайная церемония» – пережиток одной из дзэнских мистерий. Не случайно и теперь приглашенные на церемонию гости попадают в покой, предназначенный для чаепития, по узкому, темному лазу. Многим европейцам невдомек, что это символизирует блуждание духа. Точно так же не понимают они, что пузыри, тающие в фарфоровой чашке, указывают на преходящую и жалкую непрочность всего сущего. Именно в этой лопающейся пене, тщательно взбитой бамбуковым венчиком, и заключается смысл церемонии, а не в самом чае, зеленом и неподслащенном. И скупо написанное на тонком шелке какэмоно [1] – будь то иероглиф или ветка сосны, – которое вы обнаружите в нише вашего гостиничного номера, может иметь отношение к дзэн. Даже искусство аранжировки цветов в вазе – икебана – способно выразить идею пустоты: освобождения от форм бытия, восстановления подлинной первоприроды человека, возвращения к вечным истокам.

[1 Картина, нарисованная тушью.]

Как сказать –

В чем сердца Суть?

Шум сосны

На сумиэ.

Эти стихи принадлежат поэту-монаху, жившему в XV веке.

В икебане есть три плана: земля, человек, небо. Человек объединяет – основное положение буддизма – землю и небо. В букете из какой-нибудь сосновой ветки, камыша и цветка хризантемы эта идея выражена с предельной простотой и отстраненностью.

«Горсть воды или небольшое деревце вызывает в воображении громадные горы и огромные реки. В одно мгновение можно пережить таинства бесчисленных превращений», – говорит средневековый мастер икебаны.

Та же идея отражения большого в малом, преломленная сквозь пустоту, заложена и в неповторимых японских садах.

Минуя храм, мы обогнули крытую веранду и очутились на пустыре, с трех сторон огороженном высокой каменной стеной. Здесь были лишь камни разных размеров – неровные и замшелые – и мелкий гравий, который с помощью грабель уложили в нехитрый концентрический узор. Наглядная символика океана, окружающего скалистые острова.

– С какого бы места вы ни смотрели на эти камни, вам никогда не увидеть их все сразу – объяснил Комацу. – Недосказанность природы.

Он умолк и за все то время, что мы пробыли в саду «молчаливого созерцания», не проронил больше ни слова. О чем он думал, прислушиваясь к зову пустоты? Было ли дано ему пережить «сатори» – мгновенное озарение, приоткрывающее суть вещей? Не знаю…

Зато на обратном пути, когда за поляроидными стеклами машины уже неистовствовала световая феерия Гиндзы, Комацу неожиданно сказал:

– Для меня эти камни олицетворяют Японию. Непонятной игрушкой стихийных сил она поднялась из вод и в один кошмарный день исчезнет в волнах, унося в небытие все великое и низменное, что успело взрасти среди нагромождения камня.

Я не придал тогда значения этой реплике, ибо догадывался, что лишь с очень большой натяжкой можно уподобить сад камней эдакой модели островной страны Ниппон. Не возражая вслух, я по японскому обычаю промолчал и не произнес вертевшегося на языке слова «отрешенность».

Теперь я сожалею об этом, поскольку понимаю, что уже тогда Комацу замыслил свое большое программное произведение «Гибель Японии» (в русском переводе оно получило название «Гибель Дракона»: дракон – символ Японии). Стоило мне погрешить против этикета – тому, кто привык считать молчание знаком согласия, это простительно, – и мой собеседник, возможно, глубже раскрыл бы предо мной глубинную идею задуманной вещи. Потом, когда я работал над предисловием к русскому изданию книги Комацу, мне было бы куда легче истолковать ее подтекст, ее потаенный, а по японским канонам основной смысл. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Скорее всего, простив мою оплошность, Комацу едва ли позволил бы допустить неучтивость. На мое возражение он бы ответил только молчанием – знаком несогласия.

Теперь, прочитав роман и даже посмотрев одноименный фильм, я совсем иначе понимаю его слова, оброненные на пути в отель Нью-Джапэн ясным вечером 29 августа 1970 года. И меня снедает беспокойство и неуверенность в том, что я понял их достаточно глубоко. Ни тогда, ни два года спустя, когда принимал Комацу в Москве, я не заговаривал с ним о саде камней. И это понятно, потому что «Гибель Японии» была тогда всего лишь «вещью в себе», которую мог ощутить только творец.

Фабула романа очень точно, жестко детерминирована и вполне очевидна. Мне нечем ее дополнить, она не оставляет простора для толкований, без которых любой разговор об искусстве становится бессмысленным. Речь, таким образом, может идти именно о подтексте, глубинной идее, которая остается «за кадром».

Повторяю, я не знаю, о чем думал автор нашумевшего бестселлера о новой Атлантиде, когда его взгляд блуждал по бесформенным глыбам. Но идея романа, его мрачный и тонкий колорит разрешает мне сделать некоторую реконструкцию. Она представляется мне тем более важной, что позволяет перекинуть мост между исконной религией синто, индуистской тантрой и дзэн.

Японские мифы, записанные в книге «Код-зики» (буквально «Записки о древних делах»), повествуют о двух божественных началах бытия: мужском – Идзанати и женском – Идзанами. Соединившись, они породили главные острова Страны восходящего солнца, богов, людей и почти всю окружающую природу. Это была вполне благополучная космогоническая гипотеза, без взрывов и фантасмагорических катаклизмов, присущих борьбе Космоса с Хаосом. Но так продолжалось лишь до той минуты, пока Идзанами не надумала породить бога огня. Вырвавшись на волю, это божество, олицетворяющее потаенный пламень, основательно встряхнуло острова, продолжая трясти их по сей день, и внесло чудовищную неразбериху в сообщество первых небожителей. Не только неразбериху, а и саму смерть, потому что, когда из чресел первобогини-матери вырвались огненные языки, она застонала и умерла. Идзанати, подобно Орфею, отправился в преисподнюю, чтобы вырвать дорогую супругу из объятий смерти. Оскорбленная тем, что муж посмел взглянуть на ее обожженный, обезображенный труп, Идзанами наслала на него сонм бесовских отродий. Спасаясь от преследующих его отвратительных ведьм, Идзанати, подобно героям многих сказок, бросал за собой то гребешок, из которого вырастали непроходимые леса, то головную повязку, обернувшуюся цепкими лозами винограда. Теперь и ему в одиночестве предстояло продолжить великую миссию миротворения. Из обоих его глаз и из носа должны были родиться главные боги синто: солнечная Аматэ-расу-омиками, владыка луны Цукиёми и беспокойный Сусаноо, которому предстояло натворить в этом лучшем из миров немало бед.

Такова мифологическая предыстория пленительной и суровой страны, чью страшную гибель столь наглядно и убедительно нарисовал на страницах своего романа Комацу. К счастью, романа фантастического…

Казалось бы, какое место может занимать мифология в век атома и кибернетики?

Но подобно тому как в тени небоскребов из стекла и стали скрываются каменные сады и храмы, возведенные из стволов священных криптомерии, она тайно пронизывает неповторимый образ мысли жителей древней страны Ниппон, сумевших покорить бесплодные камни.

– Я не верю в богов, – с улыбкой ответил на мой вопрос Комацу. – И не занимаюсь созерцанием, – предупредил он новый вопрос. – Наука и искусство – мои единственные кумиры. Только через них человек может выразить себя.

Нарисовав гибель Японии и поставив на самый край пропасти последних носителей японской культуры, Комацу действовал в строгом соответствии с этикой дзэн, требующей всегда и во всем прямоты сердца.

«Тот, кто воплощает состояние самадхи, делает это повсюду: ходит ли, стоит ли, сидит или рассуждает о чем-нибудь», – писал Хой-нэн в «Алтарной сутре Шестого патриарха». Следуя этому принципу, разумеется, отнюдь не в религиозном, а сугубо этическом смысле, Комацу как бы продемонстрировал непричастность сердца «к миру пребывания добра и зла». В художественном образе воплотил идею бесстрастной медитации.

Этот момент крайне важен для правильной оценки влияния дзэн на культурную жизнь Запада. Принципы, лежащие в основе той или иной художественной школы, принципы организации действительности могут быть интересными и сами по себе, вне связи с техникой медитации, которая, в сущности, всюду одинакова: в ортодоксальном буддизме, йоге и дзэн.

В Токио в тот год стояла изнурительная жара. В пересыщенном влагой воздухе дышалось, как в джунглях. Люди искали спасения в чудесных парках столицы, под сенью деревьев, у зеленых прудов. С выпуклого, почти кукольного мостика парка Уэно я любовался ручьями, в которых играли радужные карпы, или искусственными водопадами, сбегавшими с живописных, умело декорированных зеленью скал. От причудливых, ветвями стелющихся по земле сосен и ив вновь тянуло к аскетической прелести каменного сада, где строгие линии причесанного граблями гравия бросали вызов застывшему хаосу каменных глыб. Это был акт творения, остановленный где-то в самом начале. Кем? Когда? Почему? В этом мнилась какая-то загадка, простая и неразрешимая, как жизнь. Сами собой всплывали основополагающие понятия японского искусства: «ёэн» – очарование, «югэн» – таинственное, «ёдзё» – недосказанное. В каменном бесцельном совершенстве мнилась разгадка непостижимого космического круговорота. Стихийная необузданность, постичь которую немыслимо, ибо она соединяет в себе и цель творения, и его процесс. Субъект и объект. «Ничто – это целостность, из которой рождается все». Таинственное очарование недосказанности.

Бог грозы (Япония)

«Нихон но бы» – красота Японии. Именно красота искусства, а не надежда на религиозное откровение привлекает к дзэн художников, философов и поэтов. Через каллиграфию, икебану, лаконичность японской игрушки и лаконичность стиха они постигли гармонию, ощутили могущество недосказанного. Обмен культурными ценностями и экспорт религии не имеют между собой ничего общего.

КОЛЕСО «ЗОЛОТОЙ СРЕДИННОЙ ДОРОГИ»

Про смерть не думают, а злоба все растет.

Друг другу глотки рвут и бесятся от жира.

Я ж вижу погребальный мой костер!

Что для меня все свары мира?

Дхаммапада

Все туристические проспекты Непала рекомендуют гостям обязательно побывать в Лумбини. «Как миллионы христиан стремятся увидеть Иерусалим, как миллионы мусульман отправляются на поклонение в Мекку, так триста миллионов буддистов видят свою святыню в королевстве Непал и несут свой привет к подножию колонны великого Ашоки, отмечающей место рождения Будды».

Этот простой каменный столб, треснувший вдоль и потому схваченный двумя обручами, окружен четырехугольной железной оградой со стреловидными остриями, которую по традиции окрашивают в красный цвет. Он стоит посреди неровного поля, хранящего следы муссонных ливней. Поросшие осокой и лотосом лужи, непрозрачные, словно наполненные желтой охрой, пруды. Вся территория огорожена колючей проволокой и напоминает то ли пастбище, то ли запретную зону. Видимо, это вызвано тем, что в Лумбини намечается колоссальное строительство. Только на разработку, как говорят специалисты, «тотального проекта» реконструкции этих мест Международным фондом развития отпущено 5 660 000 американских долларов. Один из генеральных директоров японской фирмы, которой поручена прокладка дорог, сказал:

– Это будет лучший уголок во всей Азии. План предусматривает не только систему коммуникаций, строительство отелей и прочих сооружений, необходимых для современного мирового центра. Будет изменена, точнее, вновь возрождена древняя природа этого места. Мы увидим священный сад, в котором воцарится атмосфера умиротворенности, ясности и того всеобъемлющего света, что лежит в самой основе буддизма. Не правда ли, это прекрасная идея – увековечить место рождения Шакья-Муни? Наши дизайнеры с увлечением работают над проектом. Впрочем, на мой взгляд, они уделяют недостаточное внимание инфраструктуре. А вы как считаете?

Честно говоря, мне показалось немного странным сочетание слов «инфраструктура», «дизайн» с такими тонкими материями, как «всеобъемлющий свет». Но, видимо, современному инженерному гению под силу даже такая задача.

Из всей поездки в Японию я вынес убеждение, что, несмотря на обилие синтоистских, буддийских и даже христианских храмов, японцы не отличаются особой религиозностью. Мой собеседник, в равной мере восторженный и практичный, согласился с этим.

– Детей мы, так сказать, вводим в общество по обрядам синтоизма. Я усматриваю тут дань традиции, этическое приобщение ребенка к прекрасной природе Японии. А своих мертвых хороним по буддийскому канону. Буддизм – безутешная система (он так и сказал: «система»). Она как нельзя более уместна, когда прощаешься с дорогим тебе существом навсегда. Даже сам Будда отрицал загробную жизнь.

К нам подошли бритоголовые монахи в желтых одеждах, и мы переменили тему разговора. Потом я узнал, что один из них, привлекший мое внимание водянисто-голубым цветом глаз и выцветшими бровями, уроженец ФРГ. Поселившись лет пятнадцать назад в одном из ламаистских монастырей, он с удовольствием позировал перед объективами соплеменников на фоне знамен со свастиками. Разумеется, религиозных знамен.

Здесь есть о чем задуматься…

Колонна, воздвигнутая по повелению индийского царя Ашоки в середине III века до нашей эры, – одно из свидетельств историчности основателя буддизма. Ашока даже дал жителям Лумбини некоторые льготы в честь их прославленного односельчанина. Впрочем, наиболее ранние жизнеописания Будды были составлены спустя несколько веков после его отхода в нирвану.

Вот что по этому поводу пишут в своей фундаментальной монографии «Древняя Индия» известные востоковеды Г. М. Бонгард-Левин и Г. Ф. Ильин:

«Некоторые факты из его (Будды. – Е. П.) жизни содержатся в текстах палийского канона, но и они отстоят от описываемых событий на сотни лет; редкие правдоподобные сведения тонут в потоке вымышленных, а то и просто фантастических рассказов. Это, очевидно, и породило сомнения в реальности существования Будды, хотя подавляющее большинство исследователей придерживается мнения, что он – личность историческая».

Согласно религиозной традиции, Будда родился в мае 623 года до нашей эры и отошел в нирвану в день майского полнолуния 543 года, прожив на земле, таким образом, ровно восемьдесят лет. Однако современные ученые склонны считать более достоверным период между 560 и 480 годами до нашей эры.

Странствующий отшельник Сиддхартха, как нарекли Будду ревностные почитатели, носил родовое имя Гаутама. Он принадлежал к небольшому племени шакьев, состоявшему, по преданию, из одних кшатриев – воинов. Среди шакьев не было ни брахманов, ни представителей других каст. Поэтому прирожденные кшатрии должны были сами заниматься земледелием, торговлей и другими, не подобающими воинам делами. Все шакьи, в том числе и их вождь – отец Гаутамы, сами ходили за плугом. Шакьи выбирали своих предводителей по принципу очередности. Отец Гаутамы не был царем. Слово «раджанья» означало просто любого кшатрия, имеющего право стать вождем. Это потом легенда превратила Гаутаму в сына царя – принца Сиддхартху, родившегося в роскошном дворце и выросшего среди развлечений и утонченных удовольствий.

Простой народ нарек его Шакья-Муни – Отшельник из племени шакьев, а потом и Буддой, что означает Просветленный истиной.

Буддийская легенда рассказывает, что после бесконечного множества перерождений грядущий Будда явился в мир со спасительной миссией указать человечеству выход из страданий. Последнее это перерождение и свершилось в образе Сиддхартхи – отпрыска знатного рода Гаутама.

Шакьи жили на небольшой территории, расположенной по обе стороны теперешней индо-непальской границы в районе нынешних округов Басти и Горакхпур. Земли их были покрыты девственным лесом, с которым приходилось вести упорную борьбу.

Жена вождя шакьев Майя, находясь в городе Капилавасту, увидела во сне, что божественные стражи четырех стран света будто бы перенесли ее вместе с ложем в Гималаи и бережно опустили под тенистым деревом. Затем явились их жены-богини, омыли ее в священном озере Анаватапта и нарядили в небесные одежды. Но не успела она вновь опуститься на ложе, как в бок ей вошел белый слон. Она не придала сну значения и вскоре забыла его. Но как-то она искупалась в священной пушкаре шакьев – искусственном водоеме с лотосами, после чего, стоя, родила в роще деревьев сал, посвященной богине-матери, мальчика, который вышел из ее правого бока. Новорожденный сразу же встал на ножки, сделал семь шагов и издал ликующий львиноголосый клич. А через семь дней Майя умерла. По другой версии, Майя не забыла свой сон, а рассказала о нем мужу. Тот созвал звездочетов, которые предрекли, что у Майи родится сын. И суждено ему стать либо миродержцем, либо просветителем мира.

Образ Майя Дэви, великой Махамайи, с той поры бессчетное число раз вдохновлял кисть художника и резец скульптора. Одно из наиболее древних каменных изваяний ее можно видеть в Лумбини. На этом рельефе царица изображена в окружении богинь-служанок, а Будда-мальчик стоит у ее ног и левой рукой указует на небо, а правой – на землю. Во Вьетнаме это самое распространенное изображение Будды. Смысл его трактуется весьма просто: только человек связует мир животных с миром небожителей.

Юный Гаутама получил обычное для всех кшатриев воспитание. Он прекрасно научился управлять боевой колесницей, владеть оружием, усвоил племенные обычаи. Он женился на девушке своего племени, принадлежавшей к знатному роду, и она родила ему сына.

Отец Гаутамы Шуддходана как мог ограждал сына от теневых сторон жизни. Он помнил пророческие слова мудреца Аситы: «Я смеюсь от радости, что спаситель явился на землю, и плачу от того, что мне не выпадет счастье дожить до свершения его подвига».

Потерявший любимую жену, Шуддходана не хотел утратить и сына, даже если тому и надлежит свершить подвиг. Поэтому жизнь Гаутамы (ему еще предстояло оправдать имя Сиддхартхи, которое значит «Выполнивший назначение») протекала легко и счастливо. Но однажды, проезжая на колеснице, окруженный друзьями и поющими девушками, он увидел согбенного годами старца, кровоточащие язвы на теле калеки, скорбную процессию, которая следовала за лежащим в гробу покойником, и погруженного в размышления аскета-саниасина.

Это были четыре встречи Будды.

– Кто это? – спросил он в первый раз, встретив старика. – Этот человек так непохож на других?

– Ты видишь старость, – ответил возница. – Вот что делает она с людьми.

– И я тоже стану когда-нибудь таким?

– И я, и ты в урочный час. Это общий удел рода людского.

«Горе рожденному, – подумал Гаутама, – ибо в том, что рождается, уже таится семя старости».

– Кто это? – спросил он в другой раз, встретив калеку.

– Больной, – ответил возница.

– И я не избегну болезни?

– Ни я, ни ты. Это общий удел всех живых существ.

– Кто это? – спросил Гаутама, увидев покойника в белом саване.

– Усопший, – было ему ответом.

– Что это значит? И почему так плачут эти люди?

– Кто умер, тот уже никогда не увидит ни мать, ни отца, никого из близких, и его они тоже никогда-никогда не увидят.

– А это кто? – спросил в четвертый раз Гаутама, встретив отшельника. – Этот человек тоже не такой, как все люди.

– Он ушел от мира, избрав благой путь сострадания всем живым существам.

Острой молнией ранила сердце Гаутамы мысль о предназначенных человеку страданиях. Кто мы? Откуда мы? Куда идем? В чем конечный смысл наших страданий? И безнадежная тоска затмила его. Он задумался о муках тела и души, о всех утратах, которые ожидают человека на земле, затосковал в мыслях о том безжалостном и бессмысленном уничтожении, которое люди называют смертью

Возвратившись домой, он погрузился в свои невеселые думы. Его пробовали развлечь пением и плясками, но он не обращал внимания на танцовщиц, не слышал музыки и песен. Незаметно он задремал с тяжким грузом в смятенном сердце. Развлекавшие его женщины притушили огни и тихо прилегли, чтобы не разбудить опечаленного хозяина.

Проснулся он среди ночи, одержимый странной тревогой. В обширных покоях было тихо и темно. Повсюду лежали разметавшиеся во сне тела. И показалось ему, что он один живой среди мертвых.

С горечью и отвращением Гаутама зажмурил очи. Он почувствовал, что настал час великой жизненной перемены, и решил без промедления уйти из мира.

Кликнув возничего Чанну, он велел привести коня. Перед тем как окончательно порвать с прежней жизнью, он захотел в последний раз взглянуть на сына. Но личико мальчика было закрыто нежной материнской рукой.

«Если я уберу ее руку, жена может проснуться, – подумал Гаутама, – и мне будет трудно уйти от них. Я вернусь сюда и увижу сына, когда обрету истину».

Выбежав во двор, он вскочил на коня и поспешил поскорее покинуть селение. Верный Чанна поскакал за ним вслед. И тогда на пути явился коварный искуситель Мара, повелитель темной любви и смерти.

– Возвратись! – попытался остановить он Гаутаму. – И через семь дней ты станешь владыкой мира!

– Я ищу не власти, – ответил Гаутама, – но истины. Я иду, чтобы стать буддой.

И Мара последовал за ним, как тень, чтобы подстеречь миг, когда настигнет Гаутаму темное вожделение и просочатся в его сердце неприязнь и зло. Когда людское жилье осталось далеко позади, Гаутама спешился, мечом срезал себе волосы, отдал меч и все украшения Чанне и велел ему подготовить родных к долгой разлуке. Чанна заплакал, а конь пал замертво под прощальной лаской хозяина.

И он решил стать саниасином, чтобы в размышлениях обрести путь, ведущий к избавлению от мук. Обменяв свое платье на рубище у случайного прохожего, он вступил на трудный путь исканий.

Семь лет он метался в поисках этого неведомого пути. Искал истину в священных тайнах брахманов, искал ее в себе, умерщвляя плоть голодом и бичеванием, подолгу жил в джунглях, где одни только звери могли слышать его. И вдруг на него снизошло откровение. Случилось это, когда он сидел, погруженный в себя под деревом пипалой на берегу реки Неранджары, вблизи города Гая (ныне Бодх-Гая, на юге Бихара).

Демон зла, бог смерти Мара наслал на «просветленного» страшные бури. Но страха не было в сердце Будды. Мара послал ему своих дочерей, которые стали соблазнять отшельника всеми радостями жизни. Но желание было убито в сердце Будды. Только сомнение могло еще отвратить его от избранного пути. Четыре недели, днем и ночью, ходил Будда вокруг дерева, пытаясь одолеть сомнение. И победил.

Гаутама сделался Буддой. Он познал «арь-ясатва» – «четыре благородные истины»: 1) существование страдания: существовать – значит страдать, 2) причина страдания – желание, которое только возрастает при удовлетворении, 3) прекращение страдания – уничтожение желаний, 4) путь, ведущий к такому уничтожению, – это благородный «восьмеричный путь» – «арьяштангамарга».

Современный буддизм многолик. Сотни всевозможных сект в различных странах по-своему толкуют заповеди Шакья-Муни. Но и по сей день от Бирмы до Сингапура и от Сиккима до Японии неизменной остается основа учения – «арьясатва», ее «восьмеричный путь».

Буддийский праздник (Патан)

«Восьмеричный путь», или «арьяштангамарга», – своего рода лестница, ступенями которой являются:

1) «праведные воззрения», дающие понимание благородных истин;

2) «праведные устремления», предполагающие решимость следовать благородным истинам;

3) «праведные речи» (отказ от лжи, клеветы, поношения);

4) «праведное поведение», включающее запрет вредить всякой жизни;

5) «праведный образ жизни», или попросту честность в житейских делах;

6) «праведное усердие», то есть постоянство в преодолении дурных помыслов;

7) «праведная память», или постоянное самонапоминание о том, что все проявления мира не более чем иллюзия;

8) «праведное самоуглубление» – самоусовершенствование через отказ от всего земного, достижение внутреннего спокойствия, бесстрастия, избавление даже от такой благородной радости, которая следует за освобождением от мирских уз.

Эта последняя ступень – квинтэссенция буддийской этики, ибо моральное самоусовершенствование буддистов резко разнится от христианского. Оно не предполагает абсолютизацию таких понятий, как «добродетель», «любовь к ближнему» и т. п. У него иная, высшая цель: спокойствие, самоуглубление, полная уравновешенность, совершенство. Знаменитое «самьяк-самадхи», о котором распространяется столько слухов, вокруг которого наворочено столько невежественной чепухи, в метафизике буддизма выступает синонимом полной невозмутимости.

Как тут не вспомнить нарочито заостренные парадоксы древней секты чань, более известной в Европе как дзэн (по японскому прочтению этого же иероглифа): «Встретишь будду – убей будду». Это означает, что религиозную истину верующий может обрести лишь в самом себе. Путем сосредоточения и внезапного, как удар молнии, озарения. «Сатори» – по-японски.

И еще одна аналогия по ходу дела. Заповедь из древнеиранской «Авесты»: «Благая мысль, благое слово, благое деяние».

Первую проповедь нового учения Будда произнес в парке, недалеко от современного Бенареса.

Бенарес, или Варанаси, встретил меня жарой и невиданным столпотворением. Казалось, вся Индия брела под убийственным солнцем на раскаленные бестеневые набережные Ганги. Сотни тысяч паломников в разноцветных сари и белых дхоти тянулись вдоль разгороженного толстыми бамбуковыми стволами спуска к ступеням, застроенным всевозможными культовыми сооружениями, к лодочным пристаням. В этой бурлящей толпе, над которой перетекали ясно видимые волны горячего воздуха, сновали фокусники, продавцы сластей, водоносы, заклинатели змей, ловкие воришки, соблазнительно накрашенные танцовщицы и хироманты. После Бомбея с его атомными лабораториями и ажурными антеннами нацеленных во вселенную радиотелескопов я почувствовал себя заброшенным в далекое прошлое. Вокруг меня была совершенно другая Индия, знакомая по сказкам «Тысячи и одной ночи», по набившим оскомину сказкам о факирах и волшебниках. Не знаю, как насчет волшебства, а факиров, точнее, бродячих садху (факиром, напомню, строго говоря, называется йог-мусульманин) я видел великое множество. Одни из них, прошив нижнюю губу и язык острым трезубцем, обрекли себя на вечное молчание. Другие, тяжело опираясь на посох, стучали по мостовой деревяшками, утыканными (остриями вверх!) гвоздями.

– Можно взглянуть? – я подошел к одному из таких подвижников и опустил в его нищенскую чашку рупию.

Он с готовностью показал стопу с привязанной веревками гвоздевой щеткой.

– Снимите, пожалуйста, – я прибавил еще одну рупию.

– Хотите купить, сэр? – «мученик» с неожиданно лукавой улыбкой протянул мне свою «босоножку».

– Нет. У меня, кажется, другой размер. Но я хотел бы взглянуть на ваши подошвы.

Отвязав и другую деревяшку, садху опустился на ступеньку и, приняв классическую асану «лотоса», сложил ноги пятками вверх. Следы от гвоздей были четкими и глубокими, но кожа выглядела совершенно целой, хотя и несколько воспаленной.

Еще две рупии я истратил на право сфотографировать другого садху, поразившего меня синим цветом абсолютно нагого тела. Именно синим, а не серым, как у сотен его единоверцев. Оказалось, что аскет ежедневно намазывается коровьим навозом, который уже потом припудривает кизячьим пеплом.