Текст книги "Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Вход вишнуистского храма стережет коршун Гаруда. Алтарь Шивы оберегает могучий бык Нанди, слизывающий плодотворящее млеко с каменного символа акта творения жизни. Но шиваистские святилища обычно открыты для иноверцев, тогда как внутрь вишнуистского храма не сумел проникнуть ни один посторонний. По крайней мере никто не рассказал о том, что он там видел. Даже во время владычества англичан попытки тайно подсмотреть церемонии в честь добрейшего из богов кончались трагически.

В нетальском городе Бхадгаон мне удалось попасть внутрь заколоченного святилища, охраняемого Гарудой в образе человека. Я нашел там бедный алтарь с обычными атрибутами индуизма и запыленные каменные изображения богов и богинь. Жертвенник был затянут плотной паутиной. Масло в лампадах высохло и стало черным, словно мазут. Белая поющая раковина дала трещину.

Я понял, что сберегаются лишь живые тайны.

Другим воплощением Вишну является На-раяна – «высший созерцающий», как о том говорит «Маханараяна упанишада». Это первый удар пульса новорожденной вселенной, сплошь заполненной водами, первое движение плода под сердцем матери.

В индуистской иконографии он изображается спящим. Безмятежно дремлет прелестное дитя на листе лотоса, по которому, как жемчужины, перекатываются капли. Спит в кольцах змея Шеши четырехрукий царевич с лицом темно-синим, как ночь. А змей плывет в волнах промежуточного неверного бытия, когда одна вселенная уже погибла, а другая еще не пробудилась для жизни. Это Вишну, присвоивший себе прерогативы Брахмы.

Так отвлеченная идея миротворения оделась в царский пурпур. Простые люди чтили в образе Вишну прекрасного, окруженного немыслимой роскошью миротворителя, защитника угнетенных, милостивого и справедливого владыку рая. В этой обширной стране блаженных вся земная прелесть была омыта божественной благодатью, словно луг росой, блистающий в первых лучах солнца. Чудесные рыбы плавают в шелковистых струях небесной Ганги, в озерных долинах изливают благоухание белые, голубые и розовые лотосы. И на самом чудесном из них восседает Вишну, окутанный дивным ароматом, затмевающий сияние солнца. По правую руку от него Лакшми – богиня красоты, богатства и счастья, хранительница всех верных и любящих жен.

Вот уже больше тысячи лет особо красивым девочкам дают имя богини, самой любимой, самой доброй и кроткой, ни на шаг не отставшей от мужа в его причудливых странствиях. Назовите им первую встречную, и где бы то ни было: в Непале, Индонезии, на Цейлоне – наградой вам будет благодарная улыбка.

В отличие от мятущегося, раздираемого противоположными страстями Шивы, Вишну всегда выступает как благодетель человечества, как его избавитель.

Когда в конце предыдущей калпы Брахма решил затопить сушу водами океана, Вишну поспешил обратиться в рыбу и спас Ману – праотца человечества, которого не только предупредил о надвигающемся потопе, но и снабдил спасительным ковчегом. Как тут не вспомнить библейскую историю о праведном Ное? Сказание о Гильгамеше? Как говорится, все тот же сон. Только с вариациями. В индуистском мифе праведник взял с собой в ковчег не только «семена создания», но и семерых праведников. А спасительным Араратом явился для него золотой рог Вишну – рыбы «длиною 10 000 йоджан», то есть 72 тысячи километров [1]. Девять раз вмешивался Вишну в течение мировых событий, когда они начинали приобретать для человека грозный смысл. Стоило демонам чуточку потеснить богов и покуситься на мир людей, как он явился с рецептом напитка бессмертия.

[1 Считается, что йоджана Брахмагупты равна малой лиге, или 7,2 километра.]

Бык Нанди

«Сделайте то, что я вам скажу! – говорится в «Вишну-пуране». – Пусть все боги вместе с демонами бросают в море различные виды лечебных трав. Потом пусть они возьмут гору Мандару как мутовку и змея Васуки как шнур и пахтают океан до тех пор, пока получится напиток бессмертия». Приняв облик черепахи, Вишну нырнул на самое дно, чтобы поддержать гору, что не помешало ему остаться в человеческом четырехруком воплощении и помочь пахтать океан. Когда же напиток после долгих усилий и многих чудес был наконец приготовлен, он не только лишил обманутых демонов драгоценной влаги, но и оказал решительную поддержку богам в последней схватке с силами зла.

Интересно, что шиваиты добавляют к рассказу о великом подвиге Вишну славословия в честь своего патрона: «Из морской глубины пошел густой ядовитый дым, вырвались языки пламени и появилось грозное чудовище с горящими волосами. Его дыхание обожгло Вишну, богов и демонов. И задрожал от страха Вишну…» Именно в этот критический момент и появляется на сцене Шива, чтобы объяснить богам и демонам роковую ошибку: «Вместо напитка бессмертия мы сбили напиток гибели, сильнейший яд, который грозит уничтожить весь мир и который предлагает: выпейте меня или я вас поглощу! Даже сверкающий, как сто полных лун, Вишну почернел от одного его дыхания… И сказал тогда господин мира: «Я выпью яд и избавлю вас от болезней и страха».

Так он и поступил, когда примчался к морю на своем верном Нанди. Яд не причинил ему особого вреда, оставив по себе лишь памятную метку: горло Шивы сделалось густо-синим. Синегорлый стало новое имя его.

Несколько позднее я расскажу о своей встрече с Синегорлым владыкой, представленным в облике Вишну. Вишнуисты приняли, таким образом, шиваистскую добавку, но переиначили ее на свой лад. Так общими усилиями противоборствующих сект творилась противоречивая мифология богов тримурти, напоминающая «Диспут» Генриха Гейне, где капуцин и раввин спорят о мощи своих богов…

Приняв обличье вепря, Вишну извлек землю из первозданной пучины, подменив тем самым творца; сделавшись нарасинхой (помесь человека со львом), победил демона Хиранья-кашипу, который чуть ли не силой вырвал охранную грамоту у того же Брахмы; обратившись в уродливого карлика, завоевал для богов все три мира. Это была последняя из «странных» аватар Вишну. Далее он воплощался уже лишь в человеческий образ. Передав всю власть над мирами громовержцу Индре, он оставил первозданные бездны и занялся непосредственно грешной землей. Поэтому люди особо почитают эти его последние воплощения. Это стойкий воитель Парашурам, сын мудреца и принцессы, это Рама, герой «Рамаяны», и конечно же чудесный Кришну.

Последней земной аватарой под давлением обстоятельств был признан Гаутама, ставший Буддой – основателем мирового вероучения, завоевавшего миллионы ревностных почитателей. Вместо того чтобы вступить в борьбу с новым богом, жрецы Вишну включили его в лоно своей религии. Буддийские проповедники, как мы вскоре увидим, отплатили им той же монетой.

Но вынужденное слияние редко бывает органичным. Признав буддизм как факт, брах-манисты не приняли его основных заветов. Особенно резко обрушились они на те места учения, в которых отрицались кастовые различия между людьми. Таким охранительным духом проникнута «Агни-пурана», где говорится о том, что демоны, отрекшиеся под влиянием Вишну в образе Будды от вед, поспешили и других отвратить от истинной веры, «совершали злые поступки» и «принимали еду от низких людей». Последнее особенно важно, поскольку здесь виден прямой намек на неприкасаемых. Для правоверного индуиста нет осквернения страшнее, нежели совместная трапеза с людьми низших каст.

Подобная ограниченная дискредитация девятой аватары выглядит особенно уместной, когда знакомишься с предсказаниями «Агни-пураны» по части десятого, грядущего воплощения: «В конце темного века наступит полное смешение каст, среди людей возобладают негодяи. Под видом религии станет проповедоваться безверие. Варвары-владыки будут эксплуатировать народ. И тогда явится Калка в латах и с оружием, наведет порядок, восстановит достоинство четырех варн и четырех жизненных стадий».

Целиком направленная против буддизма, «Агни-пурана» в наши дни стала в устах реакционных клерикалов лишним поводом для поношения прогрессивных мероприятий республики, сделавшей всех людей равными перед законом. Древние мифы тоже служат средством политики.

Известны случаи, когда в разных штатах Индии за аватару Вишну принимали реальных исторических лиц, снискавших известность стойкостью в борьбе с угнетением и несправедливостью. В качестве примера такого «обожествления задним числом» можно привести молву о Ганди, который при жизни многими считался святым, а ныне почитается как воплощение божественной эманации.

Все возвращается на круги своя. Живая мифология с неизбежностью продолжает творить новые мифы. Вращается чакра – божественное колесо.

Знаки трезубца, выбитые в скалах, проводят к заброшенным алтарям бога огня Агни. Железные трезубцы на перевалах отметят тайники, где ищет уединения Шива – хозяин гор. В ритуале шиваизма постоянно господствует мотив рождения и гибели вселенной.

В поэме «Шивамахимнастава» («Хвалебная песнь великому Шиве») он предстает в мрачном образе, отличном от четырехрукого Натараджи – Владыки танца:

Могучий бык, палица со знаком мертвой

головы, топор, шкура тигра, пепел, змеи

И череп – это, и ничто другое, – главное

достояние твое;

Однако, если боги обладают каждый своей

особенной силой,

То это ты наделяешь их ею, стоит тебе только

двинуть бровью;

Ибо иллюзорность чувственных объектов не

обманет того,

кто в духе твоем обрел блаженство.

Ты забавляешься в местах сожжения трупов, о

Губитель Смары [1]; пишачи [2] – твоя свита;

Ты умащаешь тело пеплом с погребальных

костров;

в гирлянде твоей нанизаны человеческие черепа,

Пусть облик твой, равно и имя твое – зловещи,

И все же, податель даров, для тех, кто мыслью

обращается к тебе, в тебе – залог высочайшей благодати.

[1 Другое имя Камы, означающее память.]

[2 Ведьмы – пожиратели трупов.]

Не только на животворных просторах Гималаев, на вершинах гор и в холодных пещерах предавался Шива аскетическим размышлениям. Места кремации, где разбросаны полусожженные кости, кладбища, где бродят шакалы – любители падали, тоже излюбленные его места.

И подобно своему покровителю, садху особой мрачной секты бродят совершенно обнаженными, вменяя себе в обязанность есть падаль. Покрытые пеплом, со спутанными волосами, в которых прячут змей, они наводят суеверный ужас на простых людей.

Секты странствующих шиваитов бродят по всей Индии. С посохом или трезубцем в руках обходят они бесчисленные храмы, торгуя по пути амулетами, выманивают деньги у легковерных, уверяя, что могут творить чудеса. Часто их сопровождают послушницы столь же дикого и неопрятного вида. В лохмотьях, с большими, оттягивающими мочки серьгами. Но поскольку, согласно традиции, каждый из них олицетворяет отшельника Шиву, люди встречают их благосклонно, несмотря на худую славу.

Темные шиваистские обряды, как мы увидим далее, проникли в буддийское вероучение под видом тантризма. Многочисленные секты дьяволопоклонников на современном Западе вовсю заимствуют их для своих внушающих отвращение «черных месс».

В журнале «Наука и религия» (1974 г., № 12) была перепечатана из английских газет небольшая заметка, которую мне хочется здесь привести.

«За столом – судьи в средневековых тогах и париках. На скамье подсудимых – молодая девушка и 26-летний мужчина. Их судят за черную магию, за ограбление старинных склепов и обесчещение останков, у которых «изымались» черепа для исполнения ритуальных обрядов и установления «контактов» с потусторонним миром.

Все это происходит не в средние века, а в наши дни – в лондонском суде Олд Бейли. В качестве истца на этом процессе выступает общественность. Совершенно случайно обратили внимание, что кто-то разорил несколько склепов на одном из самых старых лондонских кладбищ – Хайгетском. Было обнаружено, что из вскрытых гробов исчезли черепа и кости. Следствие показало, что виновны в этом члены тайного общества черной магии, верховным жрецом которого был некий Роберт Фаррант. Вместе со своей помощницей он вламывался в склепы и разорял могилы, а затем его напарница тут же раздевалась донага и с костями в руках исполняла ритуальный танец. Последний якобы призван был обеспечить контакт между покойниками и участниками этого чудовищного обряда, дать «магам» власть над духами и способность предвидеть будущее. Финал уже известен».

Это далеко не единичный случай в практике британских судов. Все чаще и чаще на скамью подсудимых попадают дьяволоманы, изуверы, практикующие «изгнание дьявола», полубезумные некрофилы, называющие себя адептами «черной йоги».

ПУТЯМИ ДРЕВНИХ КОЧЕВИЙ

Бессонница страшней врага,

Тиранит мыслью беспрестанно.

Как для уставшего йоджана,

Сансара для глупца долга.

Дхаммапада

Мы забирались в самые заповедные места. Именно сюда удалился от мира хозяин Шива. Именно здесь, в ледяной пещере, ждала его страстная и целомудренная Парвати, Вечная Жена и Мать. По преданию, которое широко распространено средь местных анвалов, божественная чета должна обязательно вернуться в эти места, одухотворенная великой любовью. И в самом деле, нельзя забыть опьяняющие луга Пахалгама, где по ветру летит золотая пыльца. Чувство Парвати, ее чистая, юная жажда оказались сильнее аскетических обетов Шивы. Оно возобладало над сверхчеловеческой волей и бездонным омутом самопогружения.

Мне казалось, что все вокруг пронизано этим нескончаемым противоборством. Холодный блеск глетчеров и целебный пар горячих источников, суровая лаконичность каменных оград и праздничное сверкание хвои, мрачные пещеры и скот на летовках, дуновение снегов и мирный дух навоза.

На Чанданвари (2923 м) я пил густое теплое молоко. Причастие Парвати, хмельное таинство торжествующей жизни.

Синеватая пыльца уже тронула ягоды можжевельника. Кузнечики стрекотали в траве. И лошади, погружаясь в росу, вспугивали их отрывистым фырканьем. И, как отзвук дальнего грома, перекатывался по долинам ликующий бычий рев. Сокрушающий миры не смог совладать с беззаботным проказником Камой. Эллинские боги тоже трепетали перед голеньким пухленьким мальчиком с луком и стрелами в колчане из роз.

Стрелы Камы и стрелы Эроса.

Я дышал медвяными росами Кама-сутры, Поэмы Любви, ее бродильной закваской. Навстречу горным высям вздымалась горячая волна. А вот и местный Амур – замурзанный карапуз с яркими шариками из коралла и бирюзы вокруг загорелой шейки. Пуская пузыри от натуги и важности, он наполнил розовым молоком деревянные, черные от старости чашки. Его отец – сухощавый бхота, чья разлохмаченная черная шевелюра не знала ни гребня, ни ножниц, – выразительно щелкнул себя по горлу. Смеясь, мы сдвинули чашки и, окропив воздух, где, надо полагать, алкали голодные духи, на едином дыхании испили напиток бессмертия.

Так я отпраздновал пересечение трехтысячной высотной отметки. Настанет мгновение, и я выпью ячменного пива на высоте, где уже не растет ячмень. Это будет в непальских горах, в десятке-другом километров от Джомолунгмы. Вместе с бхота-проводниками я вот так же накормлю духов, но они сыграют со мной жестокую шутку. За вершину мира я приму совсем другую гору.

Но это будет не скоро, и я еще не могу об этом знать. Поэтому с тайной гордостью заношу в записную книжку высоту Шешната (3568 м). Ищу в себе признаки горной болезни, не нахожу их и жестом прошу еще молока.

– Do you like? [1] – интересуется бхота-отец.

– Каи чаи на [2], – отвечаю я, не зная, как будет «восхитительно», и потом добавляю по-английски: – delightful.

[1 Нравится? (апгл)]

[2 Ничего (тибет.).]

Мне все кажется здесь delightful: воздух, влажная теплота лошадиных ноздрей, щербатая улыбка горного Эрота. Но я забываю это емкое слово, когда, раздвинув колючие лапы елей, вижу изумрудную гладь замерзшего озера. Нежным молочным светом лучатся замурованные в толще льда газовые пузыри. Фиолетовые, испещренные снеговыми наносами хребты обретают в этом зеленом зеркале расплывчатый розоватый отсвет.

– Обычно лед держится здесь до июля, – объясняет бхота. – Но нынешнее лето выдалось жарким, и, наверное, недели через три все растает.

Мысленно поздравляю себя с удачей. Горные озера великолепны, спящие подо льдом, они ослепляют и завораживают.

Зеркала зачарованных королевств.

Бросаю шиферную плитку. Она долго несется по ледяной глади, наполняя пронизанную светом тишину медленно затухающим шелестом. Застывший мир остановленных движений. Тишина, пойманная в зеленых кристаллических гранях. Далеко внизу, словно утыканные иголками подушечки, круглятся лесистые склоны. Игрушечные домики пастушьей деревни словно забыты кем-то навсегда у излучины реки. Как затвердевшая струйка кедровой живицы, видится отсюда Лиддар. Только облако медленно перемещается в небе, выплывая из-за острого каменного ребра, и ледяной конус светится отрешенно и ярко. Лишь он один возвышается над нами. Остальная вселенная – у наших ног.

Маленький бхота, поковыряв в носу, показывает на бледную тень луны в иссиня-солнечном небе.

– Хотите подняться на глетчер? – спрашивает бхота-отец. – Это можно устроить. В Альпийском клубе сдаются напрокат теплые вещи.

– Сколько это займет времени?

– О, пустяки! – Он пренебрежительно сплевывает. – Каких-нибудь три дня.

И в самом деле, что для него, познавшего зов вечности, могут значить жалкие эти три дня? Мне же остается лишь улыбнуться снисходительно и вместе с тем жалко. Если бы он знал, сколько «о'кэй» уже проставлено в моих авиабилетах и как мало осталось времени до отлета.

Прослеживаю извивы Лиддара, пытаясь разглядеть вдали священную для индуистов гору Хармукх (5148 м). Там, в долине Сон-марга, прячутся высотные озера Вишнасар, Кришнасар, Гангабал, названные именами самых щедрых и милостивых богов, руины забытых храмов, укромные источники, чья целительная сила прославлена в золотых письменах Сиккима и Леха. Да что там золото! В Дели и музеях Улан-Батора я держал в руках книги, сделанные из листьев пальмы, горного дуба, магнолии, в которых чернилами, изготовленными из «семи драгоценностей», воспевались чары Кашмира. По берегу Лиддара дорога из Пахалгама в Сон-марг занимает пять дней, то есть почти столько же, сколько восхождение на глетчер. Если бы пришлось выбирать, я бы предпочел именно это путешествие по каньону, где на каждом шагу встречаются священные зарубки истории.

Но, располагая часами вместо дней, я не мог даже мечтать о длительных пешеходных прогулках. Куда реальнее было добраться до Сон-марга кружным путем, через Сринагар, на автомобиле. Или вообще слетать в Кулу, где так отчетливо видны, говоря словами Блока, «забытые следы чьей-то глубины».

В этой долине меня привлекало многое: поразительное смешение племен, капища, в которых еще не так давно приносились кровавые жертвы Богине-Матери, институт Уру-свати, основанный Рерихом. Там я надеялся найти исток одной кашмирской легенды, которая вот уже многие годы смущает умы исследователей. Речь идет о путешествии молодого Иисуса Христа в Индию и Тибет.

Неизбежную дань отдал ей и Рерих: «В один день три рукописи об Иисусе. Индиец говорит: «Я слыхал от одного из ладакхских официальных лиц со слов бывшего настоятеля монастыря Хеми, что в Лехе было дерево и маленький пруд, около которого Иисус учил».

И еще: «Хороший и чуткий индиец значительно говорит о манускрипте жизни Иссы: «Почему всегда направляют Иссу на время (его) отсутствия из Палестины в Египет? Его молодые годы, конечно, прошли в изучении. Следы (буддийского) учения, конечно, сказались на последующих проповедях. К каким же истокам ведут эти проповеди? Что в них египетского? И неужели не видны следы буддизма Индии? Не понятно, почему так яростно отрицается хождение Иссы караванным путем в Индию и в область, занимаемую ныне Тибетом».

Яростное отрицание, возмутившее индийского собеседника Рериха, было вызвано прежде всего полной бездоказательностью версии о гималайском путешествии Иссы. Согласно почти единодушному убеждению этнографов, легенда об этом могла появиться никак не ранее XVI – XVII веков. Во всяком случае, Рерих, отнесшийся к рассказам об Иссе с полным доверием, не обнаружил в ладакхских хранилищах таинственных манускриптов.

С тех пор многое изменилось под нашим зодиаком. За полстолетия легенда обросла такими живописными подробностями, что Сринагар, того и гляди, превратится в святое место христианства. По крайней мере, к этому направлены усилия туристических агентств.

В самом центре города, недалеко от мечети Джама Масджид и госпитальной миссии, есть место, которое зовут Martyres Tomb – Могила мучеников.

Меня заинтересовало, почему местные жители, будь то мусульмане, индуисты или же сикхи, с поразительным единодушием употребляют это английское название. Неужели нет местных эквивалентов? Или мученики были исключительно англичанами? Европейцами, если смотреть шире? И я решил взглянуть на эту могилу.

Старый, но крайне подвижный сторож в зеленой чалме хаджи взялся быть моим гидом. Едва я раскрыл рот, чтобы задать вопрос о том, кому, собственно, принадлежит могила, как он обрушил на меня каскады красноречия. Большей нелепицы мне не приходилось слышать нигде. Это была чудовищная мешанина эпох, стран и языков. Перемежая евангелие и Коран с приключениями Насреддина и эпизодами из жизни Будды, он с грациозной легкостью соединял Мекку с Иерусалимом, рисовавшимся ему как некие предместья Сринагара.

Меня эта беседа обогатила новым апокрифическим сказанием. Передаю его в несколько очищенном от явных несообразностей варианте.

Христос, если я только правильно понял достойного хаджи, родился вовсе не в Назарете, а в Индии. Здесь он овладел тайнами йоги, научился творить чудеса и отправился по миру проповедовать свое учение.

В отличие от Будды, обещавшего новообращенным лишь избавление от страданий, он нес в себе спасение и вечную жизнь. С тем и прибыл в конце концов в святую землю, где и совершил свой подвиг, описанный четырьмя евангелистами. Разночтения от сринагарского хаджи начинаются только с Голгофы. Знакомому с практикой йоги Иссе легко удалось впасть в состояние, неотличимое от смерти, и восстать невредимым уже после снятия с креста. Великолепно разрешив, таким образом, все трудности, связанные с воскресением, сринагарский хаджи поспешил возвратить Сына человеческого на родину.

– Тут он и умер у нас, в Сринагаре, дожив до преклонных лет, – последовал неожиданный хэппи-энд, – и похоронен в этой трижды священной могиле. В подземном склепе. Очень большое тело, сэр! Очень! Я сам видел: настоящий великан! И Павлиний трон тоже у нас спрятан. Старики знают где, скажут, когда пробьет час.

Я был настолько ошеломлен, что дал старику пять рупий. Столько же дала пожилая экзальтированная американка и, рыдая, побрела прочь от Могилы мучеников.

Хотел бы я знать, отчего она так расстроилась…

Едва ли стоит обсуждать сринагарское дополнение к «Холли Байбл». Злак, взошедший из зерна, зароненного в XVI или XVII веке на путях из Индии в Тибет, интересен лишь своей поразительно цельной рациональностью.

Сделав Иссу йогом, сторож-магометанин употреблял, естественно, слово «факир» – кашмирская молва одним разом объяснила и все его чудеса.

На моих делийских друзей, не бывавших в Кашмире, это произвело наиболее сильное впечатление. Кажется, мы проспорили целый вечер о том, что могло, а чего – ни при каких обстоятельствах – не могло быть. По-моему, мы очень скоро отклонились от темы, целиком переключившись на сакраментальные загадки факиров: «фокус с канатом» и «фокус с деревом манго». Ни они, ни тем более я этих фокусов не видели, но вполне допускали массовый гипноз.

Вот в какие дебри может завести цветистая молва Кашмира. Самой историей ему предназначено было стать шумным перекрестком вселенского рынка, горнилом, в котором пошли на переплавку предания самых разных народов. Акбар, задумавший слить воедино все религии, лишь добавил ничтожную лепту в этот бронзовый сплав, в колокольный металл, звенящий преданиями манихеев, несториан, суфийских дервишей, буддийских путешественников с лессовых долин Хуанхэ и твердых в вере, но гибких на ее путях иезуитских миссионеров. Все они прошли здесь по тополиным дорогам Города Солнца. Золотая кашмирская пыль замела отпечатки миллионов следов.

В манихействе, в несторианских проповедях, а не в забытых манускриптах неведомых монастырей следовало искать первоистоки мессианских устремлений Кашмира. Рерих, в котором индуктивный опыт исследователя зачастую брал верх над восторженным легковерием, не мог этого не понимать:

«Манихейство жило долго. В самой Италии манихеи, преследуемые, жили до XIV века. Может быть, от них Беноццо Гоццоли воспринял содержание иизанской фрески о четырех встречах царевича Сиддхартхи – Будды, озаривших его сознание. Вместо индийского владетеля движется кавалькада итальянских синьоров… Или более древняя организация синтеза и верований Мани пронизала и связала сознание Востока и Запада?…»

Я вспомнил беседу в местном музее. После того, как мы осмотрели экспонаты в сумрачных, неуютных залах, директор провел меня в сад, где среди пальм и розовых шпалер стояли каменные статуи, жертвенники и лингамы, привезенные из разрушенных во времена войн и стихийных бедствий храмов. Здесь было тепло и покойно. Журчал фонтан. Бабочки-нектарницы, трепеща, парили над чашечками цветов. Солнце вытапливало аромат древних смол из кедровых досок, которыми был обшит музей. Ноздреватые серые камни прекрасно смотрелись на зеленом ковре подстриженного газона. Я сразу же обратил внимание на знак двойного тримурти с тюркскими буквами в каждом зубце.

– Откуда у вас эта плита? – спросил я директора.

– Из долины Кулу. Там все так перемежалось, что не разберешь. Где-то я слыхал, то и интересующие вас манускрипты об Иссе тоже хранятся в древней Кулуте.

Реликвии Кулу

Это было весьма сомнительно, потому что в Кулу долгие годы жили Рерихи, и Николай Константинович не преминул бы отыскать драгоценные документы. Замечание директора я, естественно, пропустил мимо ушей.

Но слова о возвращении к истокам нежданно-негаданно помогли мне докопаться до истины. Я подумал о том, что печатные работы Рериха и породили новые слухи о манускриптах, якобы объявившихся в Кулу! Так след замкнулся, рисуя круг, который никуда не ведет.

Легенда творит легенду.

Великая жизнь тоже творит ее. Вспоминая серую плиту на зеленой травке музея, я мысленно видел камень в цветущей роще Кулуты. Строгие буквы вещего алфавита деванагири, общего для санскрита и хинди, рождали слова, исполненные величия и потаенного смысла: «Тело махариши Николая Рериха, великого друга Индии, было предано сожжению на сем месте 30 магхар 2004 года Бикрам эры, отвечающего 15 декабря 1947 года. ОМ РАМ».

«О, Рама!» – вспомнил я восклицание на камне Гандиджи… Смерть застала Рериха за подготовкой к возвращению на родину. Он умер гражданином Советского Союза, а похоронен был по обычаям Индии.

«Алтай – Гималаи». Мост дружбы.

Последний день в Сринагаре я провел в радиоцентре.

Я много упустил из живой и наглядной лекции по истории индийской музыки. Каюсь. Но как ясно, как хорошо думалось под волнистый узор флейт и короткие пассажи та-рангов. Единый мотив, звучащий от Канья-кумари до Гималаев, чудился мне. И синие перевалы Леха, где так одичало свистят вьюги, вставали во мгле.

Студию озаряли новейшие люминесцентные светильники, и поэтому мглы не могло быть и в помине. Просто я не знаю, как иначе назвать тонкую границу, отделяющую обычное зрение от внутреннего ока. И вне, где сверкала медь инструментов и переливались краски костюмов, и внутри, где волнами бежали за хребтами хребты, было светло. Но полем мглы пролегала разделительная полоска.

Все, что рождалось внутри, было творчеством ночи. И поэтому перевалы Леха, где так одичало свистят вьюги, вставали во мгле.