Текст книги "Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

На стенах и заборах по всей Индии нарисована одна и та же простая пиктограмма в четыре кружка: которые побольше (один с усами, другой с точкой тилака меж изящно выгнутых бровей) – символизируют отца и мать, маленькие же (один с задорным чубчиком, другой с косичками) обозначают сына и дочь. Семья с двумя детьми. Понятная в стране, чье население перевалило на шестьсот миллионов, пропаганда регулирования рождаемости. Но сколько мальчиков я видел в

Варанаси! Сколько гордых отцов и сияющих от счастья матерей!

И моя встреча с Гималаями была озарена их счастьем. А у алтаря страшного божества Кала Бхайрава (мне предстоит вновь встретиться с ним в столице Непала) я буквально выхватил одного такого не в меру расшалившегося крепыша в золотистой шапочке из-под колес велорикши. Благодарные глаза матери. Вечный свет, перед которым все кажется преходящим: и отблеск бронзы, и карминовая раскраска губ каменного гиганта.

Улыбка молодой Индии среди древних каменных стен ее. Даже ради одного этого мимолетного проблеска стоило увидеть Варанаси. Но сколько раз еще предстояло мне встретить бессмертную улыбку Индии на вечных ее дорогах.

Выехав из любого индийского города, вы увидите по обе стороны автострады крупную надпись: «Thank you!» Всякий раз она вызывала во мне радостное изумление. Одарив своим щедрым гостеприимством, Индия еще и благодарила путника! Именно путника, потому что слово «турист» не кажется мне подходящим, хотя я и понимаю, что многие воспримут слова благодарности всего лишь как обычную вежливость департамента туризма. И по-своему будут правы. Но я приехал в Индию именно как гость, а не турист и смотрел на многое иными глазами. Моя благодарность к великой стране навсегда пребудет со мной.

И еще раз заглянули в мои глаза Гималаи с набережных Варанаси. Падая от усталости, я добрел все-таки до знаменитого непальского храма, известного под именем храма Любви. Он выстроен в стиле пагоды из драгоценного дерева, украшенного искусной резьбой. Его кронштейны, столбы и балки, поддерживающие крышу, выполнены в виде мужских и женских фигур, сплетенных в жарких объятиях. Это «песнь песней» Гималаев. Яркий ликующий гимн в честь земной любви и многообразия ее наслаждений.

Храм был заколочен и пребывал в изрядном запустении, но я не жалел об этом. Самые щедрые из его даров находились снаружи. Да и впереди меня ждали новые встречи с гималайским искусством. Причем на его родине, благоухающей кедровой хвоей, осененной благодатным дыханием ледников.

При одной мысли об этом в счастливом нетерпении сжималось сердце. От запруженных паломниками набережных, плавящихся под полуденным солнцем, до прохладных долин гималайских оставался последний самолетный прыжок. Всего лишь шаг в масштабах нашего сверхскоростного века.

Но прежде мне хотелось побывать в Сарнатхе, в том самом Оленьем парке, где Гау-тама тронул свое колесо.

Сарнатх расположен в десяти километрах к северу от Варанаси. Оставив по правую руку насыпь Северо-восточной железной дороги, Сарнатх-роад переходит в Ашока-марг – дорогу, названную в честь великого царя-миротворца. Каждый метр этого шоссе равносилен двум с половиной годам, направленным против стрелы Хроноса. Будто символы этого удивительного путешествия во времени, высятся по правую сторону антенная мачта Все-индийского радио и древняя ступа Чаукханди. Скачок в две с лишним тысячи лет. И словно для того, чтобы дать путешественнику возможность освоиться с незнакомой эпохой, куда забросила его современная автострада с бензоколонками фирмы Калтекс (ныне вся собственность этой американской компании перешла в распоряжение индийского правительства), дорога в Сарнатх буквально упирается в здание археологического музея.

Я долго бродил среди каменных стел и статуй, запечатлевших облик проповедника, который пришел с гималайских предгорий, чтобы возвестить миру истину, которую познал на дорогах Индии. Он изображен то в окружении учеников сидящим на престоле, украшенном знаком колеса и оленями, то стоящим в полный рост с поднятой в знак поучения рукой. Здесь же первые символы буддийских лет: колесо дхармы, которое сотни лет символизировало и самого Будду, обломки ступ, ступенчатая фигура, условно отображающая «три драгоценности». Это триратна, объединившая Будду, дхарму и сангху (общину) Подобные сооружения я часто встречал потом в Таиланде, у входа в наиболее знаменитые храмы, в том числе и в святилище «Изумрудного Будды» в Бангкоке.

Триратна – своего рода напоминание тем, кто не способен принять строгие обеты буддийского послушника. Оно обращено к простым людям, которые не готовы отказаться ни от семьи, ни от дома, ни от привычного труда. Впрочем, этого от них и не ждут, потому что кто-то должен продолжать человеческий род или хотя бы кормить монахов, всецело посвятивших себя спасению живых существ. Формула приобщения людей обыденной жизни к буддийской общине предельно проста. Мирянину, который пожелал перейти в упасаки (почитатели), достаточно произнести в присутствии двух-трех монахов: «Я прибегаю к Будде, дхарме и сангхе», чтобы тут же оказаться в лоне буддизма. Не нужно никаких особых посвящений, клятв или магических церемоний, о которых часто пишут западные авторы, знакомые с буддизмом лишь понаслышке.

Приобщаясь к триратне, верующий давал тем самым обет почитать Будду и выполнять основные требования морали (не вредить жизни, не лгать, не красть, избегать чувственных наслаждений и не употреблять алкоголь). Одним этим он уже обеспечивал себе хорошую карму. Но не полное избавление от страданий, достичь которого можно было лишь в монашестве. Короче говоря, переход в нирвану откладывался до последующих перерождений. Я рассматривал первые скульптурные портреты Гаутамы и поражался тому, как удивительно верно воспроизводились его черты в бессчетных изображениях на протяжении веков. В Китае, Тибете, Непале, Бирме, Таиланде и прочих областях распространения буддизма облик великого учителя хотя и обретал характерные национальные черты, сохранил свое неповторимое своеобразие.

Потом я долго стоял перед знаменитой капителью Ашоки, выполненной в виде четырех львов, стоящих на колесе. Украшающие нижнюю ее часть животные: лев, горбатый бык – зебу, слон и конь, возможно, символизируют предшествующие воплощения Гаутамы, который был и богом, и рабом, и бессловесным созданием – излюбленным чадом всемогущей природы. Но как бы ни толковали аллегорический смысл капители Ашоки, в которой буддийские или индуистские детали заметно окрашены влиянием ахменидов, она производит неизгладимое впечатление. Высеченная из пятидесятитонной глыбы известняка, она дышит величием, спокойствием и силой, присущими лучшим творениям индийского гения. Неудивительно, что именно этот символ был выбран в качестве герба Республики Индии.

Не только окаменевшие тени седой старины собраны в музее Сарнатха. Здесь бьется горячий пульс индийской независимости. Ее живительный исток одухотворяет камень.

Охряной камень Сарнатха, красно-желтый, как земля Индии.

К северу от Дхармапала-роад, почти под прямым углом отходящей от Ашока-марг, открывается это каменное поле, местами поросшее выжженным ломким бурьяном, среди которого скользят чуткие змеи. По очертаниям лабиринта, лежащего под ногами, можно угадать причудливые контуры грандиозного строения, возвышавшегося некогда на этой голой равнине, вплотную подступавшей к лесу. Ступа Дхамекх – одно из грандиознейших сооружений древнего мира, подобно зачарованному замку, стережет вечный покой священного места, где некогда была основана одна из первых буддийских общин. Ступа была построена здесь по указу Ашоки через триста лет после того, как Гаутама прочел свою первую проповедь. В зеленом, тенистом парке, столь желанном и ярком среди каменистой пустыни, ему внимали пятеро нищих аскетов и два оленя, что вышли из-за деревьев и прилегли у ног учителя. Отсюда и символ, который можно увидеть над входом в любой буддийский храм, от Непала до Монголии: два оленя – самец и самочка – тянутся к колесу дхармачакры. На раннем изображении в сарнатхском музее они просто лежат по обе стороны от него, как, наверное, лежали некогда у ног Гаутамы. Сейчас парк обнесен проволочным вольером, но олени часто выходят из чащи и тычутся горячими влажными мордочками в протянутую руку. Легенда, разумеется, утверждает, что все стадо прелестных зверей по прямой линии происходит от той незабвенной пары, что удостоилась услышать слова спасения. Во всяком случае, во многих буддийских монастырях воспитываются близкие родственники бенаресских олешек. Я встречал их в древнем японском городе Нара и в парках Чиангмая, окружающих старинные тайские монастыри – ваты.

«Есть некоторые предания, – писал современный американский философ Берроуз Да-нэм в книге «Герои и еретики», – настолько притягательные и так глубоко отвечающие желаниям человека, что их красота кажется нам убедительным доказательством их правдивости».

Всеобщим почитанием окружают буддисты и священные деревья, выросшие якобы из черенков тех пипал и бодхи, что связаны с самыми знаменательными вехами в жизни Будды: рождением в садах Лумбини, прозрением, бенаресской проповедью и нирваной. В Анурадхапуре, древнейшей столице Шри Ланки, я посетил храм, где растет дерево Бодхи, насчитывающее 2200 лет. Оно окружено позолоченной решеткой, куда нет доступа никому. Лишь специальный служитель бережно собирает опавшие с ветвей листья. Согласно преданию, развесистый исполин вырос из черенка, привезенного на Цейлон дочерью Ашоки. В Бангкоке тоже есть святилище, которое так и называется храм Дерева, а в довольно заурядной сингапурской кумирне я видел стеклянный шкаф, где бережно сохранялась даже кора с одного из подобных деревьев, подаренная Махатмой Ганди.

Некоторые страны, где население исповедует буддизм, содержали вблизи святых мест особые храмы, в известной мере играющие роль духовных посольств. В Сарнатхе, например, есть превосходный тибетский монастырь с богатейшей библиотекой, тайский храм, бирманский монастырь, сверкающий над древесными кущами золотыми остриями пагод.

Причудливые буддийские львы, стерегущие ворота тибетского храма, явились для меня новой ступенью приближения к Гималаям.

Показав раскрытые ладони и высунув в тибетском приветствии язык, я поклонился монаху в желтом и вошел в святилище.

Молодые послушники (Чиангмай)

Ламаистские храмы, в общем, довольно похожи друг на друга. Достаточно побывать в Улан-Баторе или на Каменном острове в Ленинграде, где в начале века была сооружена кумирня в тибетском стиле, чтобы получить довольно точное представление и о храмах Мустанга, Сиккима, Ладакха, Бутана. Те же разноцветные, узкие флаги, символизирующие пять стихий, те же ячьи хвосты на шестах, увенчанных железными черепами с трезубцем на темени, призванными отгонять злых духов. И разумеется, молитвенные цилиндры, наполненные листами с заклинаниями «ом-мани-падмэ-хум», что дословно означает, обращение к «сокровищу на лотосе», иначе говоря, к божеству. Каждый поворот барабана – его вращают по ходу солнца, и также по солнцу следует совершать обход храмовых святынь – равносилен прочтению всех содержащихся в нем заклинаний. В больших храмах обычно устанавливается своеобразная ограда из 108 (позднее я объясню тайный смысл этого сакрального числа) цилиндров. Набожные прихожане входят внутрь лишь после того, как прокрутят все цилиндры до одного.

Тибетский монастырь в Сарнагхе стал для меня своеобразным пограничным пунктом на пути в Гималаи. Я думал о путешественниках конца прошлого и начала нынешнего века. Они грезили о Лхасе, выкладывались из последних сил, но так и не достигли ее. Кроме нескольких индийцев, состоявших на британской службе, и русского этнографа Цыби-кова.

Я знал, что двое индийцев, сумевших пробраться в запретный Тибет, прожили некоторое время в этом монастыре. Судя по их описаниям, здесь почти ничего не изменилось за последние сто лет. Разве что провели электрическое освещение, да на алтаре рядом с божественными дарами появились двухциферблатные шахматные часы.

…После проповеди в «Оленьем парке» Будда сорок пять лет бродил по городам и деревням, проповедуя свое учение. Со всех концов Индии к нему стекались ученики. Одних он оставлял при себе, других посылал проповедовать в самые отдаленные концы страны. И они несли людям дхарму, что следует понимать как закон жизни, который потом стал называться буддизмом.

Умер Будда в восьмидесятилетнем возрасте в Кушинагаре, в ночь майского полнолуния. Он лег под деревом пипалой в позу льва и обратился к монахам и мирянам: «Теперь, монахи, мне нечего сказать вам больше, кроме того, что все созданное обречено на разрушение! Стремитесь всеми силами к спасению».

К спасению, ради чего? К какому спасению? Если со смертью кончается все, то значит ли оно спасение во имя жизни? Как понимать слова учителя? Назареянин на кресте тоже спросит потом в смертной тоске: «Зачем ты покинул меня, Элогим?» Разве он не почувствовал, что это смерть приходит к нему, а за смертью кончается все? Где же истина? Но разве религия когда-нибудь искала объективную истину?

Ламаистские храмы (Монголия)

Тут достигну л он Нирваны.

Умер. Земля содрогнулась.

«Это только с ним случилось,

Или то конец для всех?»

И ответствовал возница:

«То конец для всех живых…»

Асвагоша. Жизнь Будды

Перед смертью Будда так ответил любимому ученику Ананде на его просьбу дать последнее наставление общине: «Нет, Ананда, я не намереваюсь давать никаких распоряжений. Община не связана со мною. Что я знал, то и проповедовал, ничего не утаивая. Теперь же я стар и дряхл. Мой путь окончен, и я достиг предела жизни. Подобно тому как обветшалая повозка может везти только когда ее хорошо скрепят, так и тело будды нуждается в подкреплении. Мне необходим покой, чтобы я мог погрузиться в созерцание, не обращая внимания на суету материального мира. Будьте сами себе светильниками. На себя одних полагайтесь. И еще учение да будет вам светочем. Ни к чему другому не прибегайте».

Уход Будды из жизни буддисты называют махапаринирваной – обретением великой нирваны.

Будда умер. Буддизм становился одной из главных мировых религий. Религии не нужен был Будда-человек. Ей необходим был Будда-бог. И легенда стала творить бога.

Ты мне дорогу укажи!

В моих глазах один туман.

Скажи, что есть за смертью жизнь,

Что погребение – обман,

И я последую туда,

Как Ганга в вечный океан.

Тхерагатха (сборник гимнов)

Ламаистская коралловая маска

Вот что нужно было бедному, подавленному нуждой и болезнями человеку. Будда не дал ясного ответа на вопрос о загробной жизни, но мировая религия, чтобы стать мировой религией, чтобы быть мировой религией, должна сказать «да!». Иначе не будет у нее власти над слепыми мятущимися душами людей. Вот почему та смерть под громадной майской луной, поднявшейся над черным лесом, стала потом праздником. «Трижды святым» днем, как рождение и просветление Будды.

Более того, 2500-летний юбилей буддизма отмечался в 1957 году, то есть за точку отсчета была принята именно дата смерти учителя, а не его рождение или просветление в Бодх-Гае. Китайский паломник Фа Сянь писал в V веке нашей эры, что Будда достиг нирваны одновременно со смертью.

Не столь важно теперь, был ли на самом деле принц Сиддхартха, которого молва потом сделала Буддой. Важно другое. Если и жил такой человек, который стал проповедником и умер, как все смертные, он бы никогда не сказал слов, приписанных ему потом: «Подобно тому как воды океана имеют лишь один вкус – вкус соленый, так и учение мое имеет лишь один вкус – вкус спасения». Отсюда оставался лишь шаг к другим словам: «Чтобы основать царство истины, я иду в город Бенарес бить в барабан бессмертия во тьме этого мира». Эти слова сказали за него потом авторы манускрипта «Махавагга». Вера в бессмертие – основа религий. С тех пор и по сей день ученые монахи воздают народу за долготерпение и послушание обещаниями бессмертия и лучшей иной жизни. Но сами они знают, что даже приведенные в древних священных книгах слова Будды говорят не о бессмертии, а об избавлении от жизни как величайшем благе, которое она может дать. 339-й стих «Тхерагатхи» гласит:

Конец страданиям, приди!

Я жизнь последнюю влачу.

Мои рожденья позади,

В последний раз уснуть хочу,

И я рождение и смерть

Уже не встречу впереди.

Если не хочешь страдать, умри…

Вот беспощадный смысл этих строк.

Сквозь цветной туман мистических легенд едва-едва проглядывает изначальная суть буддийского мировоззрения. Когда-то это была не столько религиозная, сколько философско-этическая система. Основная суть ее в учении о подавлении желаний – в «четвертой и возвышенной истине», говорящей о «восьмеричном пути», ведущем к прекращению страданий. Идущий по этим ступеням становится архатом – святым и погружается в нирвану. Нирвана – венец стремлений мудрецов, идеальное состояние.

Но что же такое нирвана? Блаженство? Вечное самадхи? Небытие? Ведь это основа буддийской философии! И все же в буддийском учении нельзя найти ясного и однозначного толкования нирваны. Одни видят в нирване полное уничтожение, другие – прекращение бытия, доступного сознанию, и переход в некое непознаваемое бытие. Одни полагают, что путь в нирвану лежит через смерть, другие уверены, что она достижима еще при жизни. Но все сходятся в одном – нирвана означает прекращение цепи перерождений.

Само слово «нирвана» дословно означает «угасание», «успокоение». Обычно ее уподобляют огоньку светильника, который гаснет, когда выгорает масло. Все проявления личности исчезают с последним дымком фитиля, и нет уже ни чувственных ощущений, ни сознания. По сути, это обычная смерть, но смерть, после которой прекращается действие неумолимого закона кармы, когда человек раз и навсегда покидает сансару, чтобы уже никогда и ни в каком облике не возродиться. Буддийское «спасение» означало не какую-то вечную и блаженную жизнь, а избавление от всякой жизни.

ПУТЕМ «ВЕЛИКОЙ КОЛЕСНИЦЫ»

Ты вырвал лотос из земли,

Когда в полях желтела осень,

Ушел от дома и семьи,

Добро без сожаленья бросил,

Оделся в тряпки нищеты…

Но тряпки эти – не щиты.

В душе нет мира,

И сквозь дыры

Ушло спокойствие твое –

Ты сам всадил в себя копье.

Твои желания, глупец,

Прорвали все твои оплоты.

Спешите вырвать из сердец

Земных страстей осенний лотос.

Дхаммапада

Многообразие объектов культового почитания в Индии практически неизмеримо. Одних богов по традиции насчитывают свыше трех миллионов. Но, кроме них, индуисты поклоняются святым, обожествленным героям эпоса, а также, подобно анимистам, почитают тени предков, духов, животных, растения, реки, горы, озера, камни, морские и окаменелые раковины. В одном краю или даже в одной деревне почитают одних верховных богов и считают второстепенными других, тогда как в соседней деревне придерживаются на сей счет прямо противоположного мнения. И все это мирно уживается в рамках одной религии. Особый отпечаток наложила на индуизм кастовая система. Различия в верованиях и ритуальных отправлениях у представителей высоких и низких каст порой совершенно разительны. Для представителей высших каст во всех вопросах религиозной жизни непререкаемым авторитетом остаются Веды, созданные их далекими предками – ариями, которые пришли в Индостан, как полагают некоторые исследователи, из приграничных со славянскими землями степей. Низшие же касты и неприкасаемые, сохранившие облик и культуру исконных древнеиндийских племен, сберегли и культы, восходящие к доарийской эпохе.

Поэтому индуизм часто не укладывается в обычное понимание религии. У него нет централизованной церковной организации с ее строгой иерархией, а различные общины и школы никак друг с другом не связаны, отсутствует даже канонизированное «священное писание», хоть и существует священная для всех индусов литература. Самая поразительная особенность индуизма заключается в его глубоком проникновении в быт, в повседневную деятельность. Такая тесная связь с жизненными отправлениями верующего, его семьи или даже целой деревни, видимо, и сделала эту специфическую индийскую религию столь устойчивой к жизненным переменам.

Все это в значительной мере применимо и к буддизму, по крайней мере в его современном варианте. И здесь и там многообразие сект, направлений и толков, поразительный синкретизм и всеобъемлющее проникновение в быт. Лишь иерархия, утвердившаяся в буддизме, резко отличает это учение от традиционного индуизма.

«Точное разграничение брахманизма и буддизма может быть совершенно невозможно», – писал русский буддолог О. О. Розенберг.

«Различие между индуизмом и буддизмом в Индии было чисто сектантским, индуизм всегда отличался от буддизма не более, чем шиваизм от вишнуизма», – отмечает в своей монографии «Очерк истории Индии» К. М. Паниккар.

Идея вечной цепи перерождений тоже была усвоена буддизмом из ранних индийских религий. Она, эта роковая сансара, неотвратимо влечет все живое от перерождения к перерождению по стезе страданий. Даже смерть не может оборвать эту цепь. Новое рождение опять обрекает на страдания. Вырваться из этого страшного, как затягивающаяся на шее петля, круга сансары может лишь тот, кто пройдет сквозь перерождения «восьмеричным путем» и станет архатом. Брахманисты учат, что перерождение возможно в любой форме: животного, растения, насекомого, демона или божества. Но лишь высшая форма – человек – способна достичь нирваны.

Дхарма – основа всего мира, говорит «Чха-галея упанишада».

Буддисты верят, что сам Будда до своего рождения в облике Гаутамы прошел длинный ряд перерождений, что был он в прежних воплощениях и человеком всех каст и занятий, и богом, в том числе даже самим Брахмой [1].

[1 Согласно палийским источникам, Будда в прошлых своих воплощениях 85 раз был царем, 83 раза – брахманом-отшельником, 5 раз – рабом, 3 – парией, 4 – змеей, 10 – львом, 18 – обезьяной и т. д.]

Он лишь первым из людей достиг нирваны, за которой кончаются любые перерождения.

По учению Будды, путь к нирване труден. Только сам человек, без чьей бы то ни было помощи, может достигнуть ее. Будда не отрицал существования богов, он старался обойти эту проблему. Она входила в число тех четырнадцати вопросов, на которые он отказывался отвечать. Может быть, потому, что не верил в бога. Во всяком случае, он говорил, что даже боги подвержены проклятию сансары. Поэтому достигший просветления человек выше богов. Ни боги, ни сам Будда не могут спасти людей. Каждый человек может только своим путем прийти к нирване сквозь ужас перерождений.

В основе нравственных законов Будды лежали пять обязательных принципов, о которых уже шла речь. Но стремящийся стать архатом должен был соблюдать обязательства в самой абсолютной форме. Он не мог обрабатывать землю, чтобы не убить живущих в ней червей. Даже воду для питья он вынужден был многократно процеживать, чтобы не проглотить случайно мельчайшее существо. Так же поступал и джайнистский святой из бомбейского храма, закрывавший рот марлей, чтобы, боже упаси, не проглотить случайно какую-нибудь мошку.

В индийских Гималаях я с интересом наблюдал за тем, как монахи брали из колодца воду. Они долго обмахивали поверхность специальным веничком, отгоняя прочь невидимые глазом существа. Затем, наполнив полые бамбуковые сосуды, столь же тщательно полоскали веник над колодцем, чтобы возвратить в родную стихию случайно прилипших букашек.

Столь же строго должно было соблюдать и заповеди о собственности, которая приумножается за счет другого. От этого архат обязан был отказаться навсегда. Только повязка вокруг бедер и чаша нищего становились уделом того, кто уходил от мира. Впрочем, в той или иной мере подобное подвижничество было присуще всем религиям. Особенность буддизма заключалась в его поразительной, непривычной для человека любви. Речь идет о любви и милосердии ко всему живому: друзьям и врагам, коровам и пантерам, муравьям и паразитам на теле. Вечная улыбка, обращенная ко всем и ни к кому. И вот это самое «ни к кому» понять и принять, казалось, труднее всего. Но учение не допускало никаких послаблений. Привязанность к друзьям и близким уже сама по себе отнимала часть любви, предназначенной для всех, и, значит, не могло быть для архата такой привязанности.

Бронзовая улыбка. Бесстрастная и отрешенная. Непротивление злу, прощение всяких обид. Всепрощающая и, главное, равнодушная улыбка. Нельзя злом воздавать за зло. От этого ведь только растет зло в мире. Зло никогда не имеет конца, оно всегда влечет за собой новую вражду и новое страдание. Только всепрощение должна нести в мир улыбка архата.

Нельзя защищать даже несправедливо обиженного, вступаться за слабого, мстить за убитого, отстаивать неправедно осужденного. Нужно убить любое желание, и лишь самому уклониться от зла. Приневолить себя к бесстрастию, найти блаженство в равнодушии, равно благожелательном ко всем. Потому что мира, как такового, в буддизме не существует. Все иллюзия, все обманчивый и жестокий мираж. Человеку лишь мнится, будто он живет проявлениями своей души, способной чувствовать гнев, радость и скорбь. Его направляет не душа, а отдельные дхармы – единственная реальность мира. Слово «дхарма» имеет много значений. Это не только закон, учение и религия, но также истинная реальность, признак и, самое главное, носитель признака, носитель душевных свойств.

Теория дхарм крайне сложна, и всех желающих ознакомиться с ней подробно я отсылаю к двум классическим работам выдающихся русских исследователей [1]. Здесь же я лишь попытаюсь бегло охарактеризовать основные, понятия, которые являются сердцевиной буддийского вероучения в любой его форме.

[1 Щербатской Ф. И. Философское учение буддизма. С.-Пб., 1919; Розенберг О. О, Проблемы буддийской философии. Пг., 1918.]

Человек, согласно теории дхарм, исключительно сложное и противоречивое существо. Иначе говоря, у него много дхарм, много носителей душевных свойств. Одни буддийские школы говорят, что 75, другие – 84, третьи – 100. Есть «чувственные» дхармы, с помощью которых люди воспринимают мир: звуки, запахи, краски; дхармы «отвлеченных представлений», делающие человека мыслящим существом; наконец, «дхармы высших стремлений», зовущие, например, в нирвану.

Смерть и тела, и души разлагает на элементы. Дхармы высвобождаются и, как невидимый пар от воды, обретают свободу и безразличие. Но кармой, вернее, силой той кармы, которую человек творит своей жизнью и всеми предыдущими перерождениями, дхармы вновь объединяются в несколько иной комбинации, давая так называемую «душу» иному существу – перерожденцу.

Так и свершается вращение рокового колеса бытия.

Прервать, уничтожить этот круговорот может лишь архат, достигший нирваны. Потому и становились ученики Будды нищими аскетами, странствующими по пыльным и знойным дорогам без цели и желаний. Лишь желтая тога – знак нищеты, цвет низших каст – составляла их собственность да патра – чаша для подаяний.

Центральной проблемой буддизма является не столько человек, сколько вообще живое существо. Во всех молитвах, заклинаниях, гимнах упоминается именно о живых существах. В философском буддизме синонимом выражения «живое существо» часто выступает термин «сантана». Но смысл его несколько иной, более абстрактный и углубленный. Сантана – это, как говорят математики, «континуум», некое подвижное многообразие, которое можно приблизительно назвать «потоком сознательной жизни» (отшельник на берегу горной реки в «Сантане» Рериха). Поток этот включает в себя не только сознание, как таковое, но и все его содержание, то есть мысли и представления всей жизни. Отсюда все комбинации, все взаимоотношения дхарм как-то соотносятся с составом индивидуальной цепи континуума, с узором пены в бурном потоке сантаны. Здесь корень буддийского учения об иллюзорности мира. Если все то, что переживает в данный момент тот или иной человек, сводится к цепи мгновенных комбинаций столь же мгновенных элементов, то и само бытие его, точнее, призрачный сон, который лишь кажется бытием, превращается в иллюзию. Неустойчивую, случайную, как узор, сложившийся в зеркалах калейдоскопа. То, что в данную минуту объединились именно такие, а не какие-либо иные дхармы, и то, что они образовали этот, а не какой-то другой узор, и есть проявление кармы. Однако карма, являясь, по существу, одной из дхарм, представляет собой всего лишь законченное выражение той единственно достоверной реальности, что дхармы вообще так или иначе расположены. Тут, казалось бы, можно провести аналогию с основополагающим признаком любой идеалистической системы.

Устами своего Заратустры Фридрих Ницше изрек: «Поистине, через сотни душ проходил я в пути своем, через сотни колыбелей, через сотни родильных потуг». Но сходство здесь чисто внешнее.

«Как же поэтому объяснить, – размышляет О. О. Розенберг, – тот факт, что все видят как бы одно и то же солнце, те же горы и т. д., если нет самостоятельно существующих предметов. Такой факт, однако, вовсе еще не заставляет нас допускать, что мир предметов существует помимо переживающих его индивидуальных существ. Факт этот может быть объяснен общностью или одинаковостью схем, по которым формируются элементы каждого комплекса дхарм. Одинаковость предметных миров объясняется общей кармою. Общей карме противополагается индивидуальная карма каждого существа, выражающаяся в заведомо личных, ни с кем не разделяемых переживаниях, его страданиях, радостях и т. д.».

Буддийскую метафизику, очевидно, трудно уложить в тесные рамки европейского идеализма. Но столь же ошибочно было бы отождествить присущие буддизму атеистические элементы с атеизмом в нашем марксистском понимании. Несмотря на все оригинальные особенности, буддизм был и остается вероучением, а не наукой о мире, как его рисуют некоторые зарубежные философы. Что же касается атеистических элементов, то они настолько своеобразны, что о них стоит знать. Философский буддизм отрицает не только богов, бессмертие, но и вечность человеческой души.

Это блестяще доказал древнеиндийский философ Васубанду, оставивший нам замечательный трактат «Абидхармакоша», название которого можно перевести как «Вместилище чистого знания и сопровождающих его дхарм». Вот как подходит Васубанду к коренным проблемам души и человеческого бытия: «Но что же такое бытие действительное и что такое бытие относительное? Если что-либо существует само по себе, как отдельный элемент, то оно имеет реальное бытие, как, например, цвет и другие основные элементы материи и духа. Если же что-либо представляет собой сочетание таких элементов, то это бытие условное, или относительное, например молоко, состоящее из разных элементов и отдельно от них не существующее. Из этого следует, что если приписывать личности или душе истинное бытие, то она должна иметь свою отдельную от прочих элементов сущность и отличаться от них так же, как они отличаются друг от друга. Во-вторых, если душа существует, то она должна иметь и свою причину, свой особый источник бытия, отличающийся от источника, из которого происходят элементы. Если этого нет, если душа не возникает в процессе жизни из какого-нибудь предшествующего бытия, то она будет бытием вечным и неизменным, а это противоречит основоположениям, принятым всеми буддистами».