Текст книги "Боги лотоса. Критические заметки о мифах, верованиях и мистике Востока"

Автор книги: Еремей Парнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

Эксцентричным подобный туалет выглядит лишь в глазах профана. Профессиональные йоги предпочитают именно этот наряд, который искусно дополняют высокий шиньон и шнур касты через плечо. Недаром ведическая мудрость гласит, что «все из коровы – чистое и священное». Наконец, пепел прекрасно защищает тело от солнечных ожогов. Мне оставалось лишь позавидовать йогу, который остался сидеть в тени, и вновь окунуться в зной и пестроту вечного города Индии. Кружилась голова. Во рту ощущался густой металлический привкус.

Садху

«Седобородый человек на берегу Ганга, сложив чашу [из] рук, приносил все свое достояние восходящему солнцу, – писал Рерих. – Женщина, быстро отсчитывая ритм, совершала на берегу утреннюю пранаяму. Вечером, может быть, она же послала по течению священной реки вереницу светочей». Но как далеко еще было до вечера с его обманчивой прохладой.

Толпа неуклонно приближалась к реке. Навстречу шла бесконечная череда женщин в белых покрывалах, неся в руках медные сверкающие кувшинчики с гангской водой. Многие из них совершили омовение, не снимая одежд, и теперь сари тяжело липло к ногам, а на раскаленную землю еще сбегали последние струйки. Прошла вереница суровых полицейских в красных тюрбанах и с палками в руках. Нищие хватали прохожих за ноги, требуя обязательную монетку. Деревенские красотки, убранные ожерельями, серьгами и запястьями из белых живых цветов, угощали освященным рисом. Прокаженные, гремя сухими тыквами, красноречиво протягивали изуродованные конечности. А рядом, в тени домов и храмов, кипела простая,– по-южному открытая жизнь. Уличные цирюльники наголо брили черных от солнца и пыли богомольцев. Расстелив на тротуаре плат, обедала многодетная семья. Под водоразборной колонкой освежался усатый молодой человек, поразительно похожий на молодого Раджа Капура. Старик в белом нараспев читал мальчику веды, заклинатели змей безуспешно созывали зрителей на сакраментальную «борьбу кобры с мангустой».

Увидев, что я отделился от толпы, заклинатель поднес к губам дудочку из двойной пустотелой тыквы и поднял плетеную крышку. Но ошалевшая от жары кобра только еще ниже сжалась в своей корзине, а жирная, лысеющая от старости мангуста устало зажмурилась.

– Сейчас сахиб увидит потрясающее представление! – торопливо пообещал заклинатель, швыряя кобру на горячую замусоренную землю.

– Нет! – Я кивнул, что у индийцев и болгар означает отрицание, и, перешагнув через корзину, куда тут же юркнула замученная змея, приблизился еще к одному садху. На лбу его белел знак Шивы, а тело с ног до головы было утыкано крючками с грузиками. Словно тысячи рыболовов одновременно подсекли нежданную добычу и в досаде оборвали лески. «Обследование» обошлось мне в пять рупий. Крючки, очевидно, за давностью плотно вросли в тело, и грузики были «пришиты» плотно, словно солдатские пуговицы. При желании их, однако, можно было вынуть, как вынимают из ушей серьги.

– Сахиб, я вижу, настоящий знаток, – польстил мне подвижник Шивы, с достоинством принимая плату. – За десять рупий я могу продемонстрировать ему непревзойденное чудо. – Он повернулся ко мне спиной, показывая большой крюк с кольцом. – Во имя Шивы и только для вас я могу довести до самой Ганги колесницу.

Я глянул на тяжелую тележку, на которой стоял бык Нанди – персональный транспорт («вахана») Шивы, и поежился. Сквозь пестрый флер набивших оскомину чудес вновь мелькнула жутковатая тень изуверства. А тут еще полицейские начали кричать внизу: «Выходите, ваше время кончилось!» Сердито стуча дубинками о камни, они выгоняли богомольцев из воды, и люди покорно уступали свои места напирающим толпам. Гомон, спешка, жара, нервное напряжение.

– Намаскар, гуру, – поблагодарил я, поспешив ввинтиться назад в толпу, бредущую к Ганге. Текучую и одноликую, как река. Вечную, как поток времени. Как сантана – поток жизни.

Высоко вознеся над головами носилки, на которых пугающе отчетливо белел погребальный саван, пробежали к реке полуголые носильщики. Торопливо расталкивая локтями живых, они спешили в царство мертвых.

Жизнь и смерть, явь и легенды, веселый обман, шутки, смех, слезы и безумие – все это причудливо перемешалось на твоих улицах, вечный город. Нескончаемое пестрое представление, орошенное чудотворной водой Ганги, щедро замешанное на прахе, который был плотью.

Когда показалась наконец зеленая непрозрачная вода и в лицо пахнуло гарью погребальных костров и влажным застойным запахом тины, я заблудился. Передо мной возникла широкая и длинная лестница. Но ни ступеней, ни каменных плит ее я не увидел. Плотность людская превосходила здесь все рекорды пингвиньей стаи. Оттиснутый к самому бамбуковому стволу коровой, которая неведомо как очутилась среди этой фантасмагорической толчеи, я не знал, куда поставить ногу.

В тени шикхар, украшенных многорукими фигурами индуистского пантеона, люди мирно пережидали полуденный зной. Здесь спали, полоскали горло и обливались гангской водой, выкрикивали заклинания, пекли лепешки, кормили младенцев, показывали фокусы, даже занимались медитацией. Повернуть назад и пойти навстречу все прибывающему потоку было немыслимо. Оставалось только лавировать из стороны в сторону, медленно и неумолимо опускаясь все ниже. По крикам и выразительным жестам я заподозрил, что происходит неладное. Меня увлекало к воде, откуда курился сладковато-удушливый дым. Вопреки желанию я приближался к месту сожжения, запретному для посторонних. Лишь нырнув под бревно, можно было выбраться из стихийного водоворота на сравнительно спокойную площадку, где рядом со старцем, выкликающим мантры, сидел продавец ледяной кока-колы. Словно отблеск утраченного рая, «Отель де Пари», который я столь легкомысленно променял на горький плод познания.

Держась рукой за отполированный ствол, я нагнулся и перелез в «чужой» отсек. Преодолел кастовый барьер в его наиболее грубом и материальном воплощении. Следовало поскорее оглядеться и найти выход, не оскорбляя ничьих религиозных чувств.

Меня выручил крепкий седой старик в широких парусиновых брюках. Среди моря дхо-ти они показались мне вечерним костюмом, достойным Пикадилли.

– Господин хочет нанять лодку? – деловито осведомился нежданный спаситель.

– Да, пожалуйста.

– Пятьдесят рупий, – заломил он неслыханную цену.

Видя, что я заколебался, он начал расхваливать свое суденышко, на котором есть тент, «достойный махараджи», и, не давая мне вставить даже слово, уже увлекал меня за собой, ловко прокладывая путь.

– Прочь! – кричал он вездесущим мальчишкам. – Тоже ловкачи выискались. Еще ничего не сделали для господина, а уже требуете бакшиш. За что? – он бранил их и оборачивался ко мне, ища сочувствия.

Уже стала видна набережная. Фасады прибрежных зданий хранили отметки недавних наводнений. Над витыми узорчатыми башенками храмов трепетали красные молитвенные флажки. Ниши, портики, беседки и балдахины тоже были отмечены разноцветными флажками различных индуистских сект. Столько святых сразу я уже не встречал более нигде и никогда. На каждый квадратный метр приходилось минимум по одному садху

Были там и женатые отшельники и замужние отшельницы из ордена «Брахма Кумари», устав которого разрешает монахиням жить и бродяжничать вместе с семьями.

Стоя по колено в воде, люди совершали традиционное омовение. Приседали женщины в лиловых и оранжевых сари, погружаясь по грудь. Из особых сосудов промывали носоглотку йоги. Чуть дальше беззаботно плескалась в реке молодежь. Плавали наперегонки брассом и кролем, ныряли, со смехом перебрасывались резиновым мячом. Для одних – священное омовение, для других – просто купание в жару. На соседней набережной стирали белье, купали ребятишек, бережно окунали в священную влагу больных и немощных, приехавших сюда на исцеление. Может быть, кто-то и вылечивался, но большей частью все-таки умирали. Неудивительно, что именно здесь, на Ганге, ежегодно вспыхивают самые разнообразные эпидемии, прежде всего холеры. Поражает лишь сравнительно низкий показатель смертности. При такой санитарии он мог бы быть раз в сто больше. Тут уже вступает в действие тайна священной реки, чья вода не портилась даже в открытых сосудах при сорокаградусной жаре. Ученые, которые заинтересовались этой загадкой, сразу же подумали о «серебряной воде», которую может с помощью батарейки изготовить любой школьник. И действительно, в водах Гаити нашли высокий процент серебра. Очевидно, на долгом своем пути с вершин Гималаев река проходит где-то через породы, содержащие бактерицидный металл. Если вспомнить историю Лурда или всевозможные коллизии со «святой водой», которые имели место в России еще в этом столетии, то понятной станет и фанатичная вера индийцев в чудотворную силу матери Ганги.

Все приемлет великая река: болезни и надежды, пепел погребальных костров и просто мертвые тела тех, кому каста, а кому карма уготовила вечный приют в водной стихии. Уста и ноги самой Индии омывает вечная труженица Ганга, кормилица и скорбная утешительница. Потому и реки, питающие ее, тоже священны.

Священна и Багмати, текущая через Катманду, мимо святилищ древнего Пашупа-ти, чье имя Владыка зверей. Я видел на ней огни кремаций. И ночные огни в кокосовых скорлупках близ места впадения в Гангу.

Ныне над священными городами Варанаси и Хардвар нависла смертельная угроза. Места массового паломничества могут стать гибельными в любой день и час. Воду Ганги, которая, по поверью, способствует продлению жизни, контролируют ныне с помощью счетчика Гейгера – Мюллера, измеряющего уровень радиации. Тысячи людей из Непала, Шри Ланки, Индонезии, которые ежегодно собираются сюда на религиозные праздники Ганга-дашера и Кумба-парва, даже не подозревают, что им угрожает. Паломники совершают традиционный обряд омовения, пригоршнями утоляют жажду, наполняют про запас «священной» водой кувшины, бутыли и едва ли понимают, что делают стоящие рядом люди в белых халатах, озабоченно следящие за передвижением стрелки, регистрирующей число импульсов. Тревога ученых вполне обоснованна. Воды Ганги в любой момент могут стать радиоактивными в результате разгерметизации контейнеров с радиоактивным веществом. Портативная ядерная установка была доставлена в альпинистских рюкзаках на ледники горы Нандадэви, откуда берет свое начало Ганга. Осенью 1965 года группа «альпинистов», подготовленных на секретной базе Центрального разведывательного управления США, тайно смонтировала установку, предназначенную для регистрации атомных испытаний. Питание ее обеспечивали специальные элементы, содержащие плутоний. Подобные станции на горных вершинах Гималаев близ индийско-китайской границы начали создаваться еще тогда, когда Китай только приступил к атомным испытаниям. Общественность о них, само собой разумеется, не знала, и все было шито-крыто. Но в 1966 году в горах произошли снежные обвалы, и установка, содержащая изотопы плутония-238, исчезла. Поиски ни к чему не привели. Недавно это стало достоянием газет, и разразился грандиозный скандал. Как пишет «Вашингтон пост», «источники ЦРУ полностью подтвердили это печальное сообщение».

Печать многих стран отмечает, что, если не отыскать и не обезопасить утонувшие в снегах Гималаев плутониевые батареи, опасность нависнет над жизнью миллионов индийцев. Ганга знаменита не только ритуальными омовениями. Вместе с отводными каналами она орошает поля, раскинувшиеся на доброй половине речной долины, давшей жизнь древнейшей цивилизации нашей планеты.

И такими бывают гималайские тайны. От дыхания современного мира, которое часто бывает суровым и грозным, не укрыться в отшельнических пещерах. Обрядовые мистерии, уходящие корнями в далекий неолитический век, тоже метит своим беспощадным клеймом атомная эра. И как метит! Плутониевые контейнеры, погребенные снежной лавиной, будут оставаться опасными еще триста лет.

– Вот моя красавица! – Старик вывел меня к самому причалу, где паломники побогаче нанимают ялики и роскошные, с парчовыми балдахинами барки.

– Спасибо, что проводили. – Я протянул ему пятерку. – Я хочу потолкаться среди народа, поговорить с лодочниками.

– Ваши пять рупий я принимаю в виде задатка, – торжественно заключил старик. – С вас еще двадцать. О'кэй?

– Ачча, – согласился я, хотя это было вдвое больше, чем платят обычно. – Идет. Но вы мне покажете места сожжений.

– Там сидят сторожа в лодках и гонят всех прочь. Но за две рупии они разрешают сфотографировать кремацию.

– Я не стану фотографировать.

– Все равно уплатить придется.

– Ачча.

И стала река надежды и беззаботного веселья рекой забвения. Полузатопленные тела глухо стукались о борта. И дым заволакивал левый берег, а на правом, зеленом таком берегу дежурили стаи черных грифов. Когда, ловко орудуя длинными шестами, неприкасаемые из погребального братства сгружали дымящиеся недожженные останки в воду, траурные птицы тяжело взмывали в небо и летели через реку по косой экономной линии.

– Отвратительный запах! – пожаловался лодочник. – Раньше лучше было. Не жалели ни дров, ни благовоний. Теперь все подорожало. Особенно дрова. Из-за энергетического кризиса приходится брать вдвое, а то и вчетверо меньше, чем необходимо. Чего же вы хотите?

Дым сожжений

Я ничего не хотел. И дал знак поворачивать обратно. Теперь я знал, куда идут вязанки розовых, превосходно высушенных дров, что продаются на вес за воротами городских базаров. Практичный и хорошо информированный («энергетический кризис»!) «Харон» избавил меня от невольной ошибки. Воистину не верь глазам своим. Ведь я, наблюдая за тем, как на чугунном безмене с цепями отвешивают дрова, думал, что они пойдут на изготовление невиданных яств. Как легко впасть в заблуждение, положившись на ее величество Очевидность. Коварная, обманчивая дама.

Прощаясь с Хароном, который вновь перевез меня в царство живых, я вспомнил другого старика индийца, олицетворившего для меня идеализм и бескорыстие великой страны.

Было это в Дели, на одной из улочек Старого города, поблизости от знаменитого базара. Меня привел туда Георгий Кудин, работавший тогда собкором «Нового времени». Он свободно говорил на хинди, хорошо знал город, по-настоящему любил и понимал бессмертную душу Индии. Мы остановились перед мастерской кузнеца по серебру. Сидя почти в полной темноте на каменном полу, величественный старец с глазами пророка, а может безумца, раскатывал серебряную проволоку в тончайший паутинный лист. Удерживая материал на наковальне цепкими пальцами ног, он ловко орудовал обеими руками, оглашая улочку звонкими, мелодичными перестуками молотков. Мой товарищ взял в руки готовый лист, и тот буквально прилип к пальцам. Металл невесомо рвался, словно таял в руках, серебря узоры пальцев.

– Сколько я должен вам, отец? – спросил он мастера.

– Две аны. – Старец обвел нас невидящим взором. О чем он грезил в своем далеке, звеня молоточками? Хотел бы я знать…

То, что он сказал, звучало чудовищно. Во-первых, аны, мелкие монеты времен британского владычества, давным-давно не ходили в его стране, а во-вторых, он спрашивал с нас гроши за ювелирную, почти нечеловеческую работу. Даже в масштабе цен той эпохи две аны были пустяком.

– Угощайся! – Георгий протянул мне новый лист, а сам начал со вкусом уплетать серебро. – Индийцы едят его с незапамятных времен. Лучше всякой дезинфекции.

Впервые в жизни я ел металл. Он таял на языке так же, как и в пальцах.

– Аны давно не ходят, отец, – усмехнулся мой друг, вынимая из бумажника крупную купюру. – Возьмите. И спасибо вам за ваш замечательный труд.

– Я ничего не возьму с вас, – отрицательно кивнул кузнец. – С людьми, которые знают наши обычаи и говорят на нашем языке, нельзя обходиться как с покупателями. Вы ничего мне не должны. Вы – наши гости.

– Спасибо, отец! – Георгий убрал деньги. – Намаете, – -поклонился, сложив ладони. – За день, – шепнул он мне, когда мы выбрались из лабиринта улиц на площадь, – от силы можно отковать два таких листа. Как он зарабатывает на жизнь?

Как многолика Индия! Страна Махабхараты и Рамаяны, Упанишад и Вед, страна атомной энергии и спутника «Ариабата». Этот спутник, созданный руками индийских ученых, был назван в честь древнего математика и мудреца. Но на околоземную орбиту его вывела советская ракета, запущенная с космодрома, расположенного на нашей земле. Знаменательное совпадение и отнюдь не случайное! Вспомним хотя бы «Русь – Индия» Рериха:

«Если поискать, да прислушаться непредубежденно, то многое значительное выступает из пыли и мглы. Нужно, неотложно нужно исследовать эти связи. Ведь не об этнографии, не о филологии думается, но о чем-то глубочайшем и многозначительном. В языке русском столько санскритских корней… Пора русским ученым заглянуть в эти глубины и дать ответ на пытливые вопросы. Трогательно наблюдать интерес Индии ко всему русскому… Тянется сердце Индии к Руси необъятной. Притягивает великий магнит индийский сердца русские».

Читая эти строки, я думаю об индийском гении, который устремился в космическую дверь, распахнутую мощью и дружбой нашей страны. Не это ли смутно грезилось мудрецу и художнику среди вечных снегов гималайских?

Однажды писатель Иван Антонович Ефремов подарил мне зеленый от древней патины обломок буддийской статуи. Это была изящная бронзовая рука, пальцы которой соединялись в фигуру, известную как «колесо учения». Он нашел руку неведомого бодхисаттвы в гобийской пустыне у подножия холма, среди раскаленного бурого щебня. По этому щебню, вздымая клубы удушливой пыли, проносились когда-то крепкие низкорослые кони монгольских завоевателей, тянулись купеческие караваны с шелком, этот холм, возможно, видел нукеров железного хромца – Тимура. Но тонкие бронзовые пальцы с удлиненными изысканными ногтями так и не разомкнули свое символическое кольцо – чакру, колесо причин и следствий.

– В такой вот круг замыкаются наука и искусство, – сказал Ефремов.

Ему было свойственно глубокое проникновение в суть вещей, ясное осознание удивительной взаимосвязи всех проявлений стихийных сил и целенаправленных движений человеческой истории.

Такая же высокая жажда необъятного, такой же целеустремленный полет к невозможному были характерны для Рериха. Великий русский художник уходил вглубь, чтобы лицезреть «Рождение мистерий», и поднимался в заоблачные дали, чтобы видеть, как золотые рыбы светил плывут сквозь туманности шлейфа «Матери мира», проникал в изначальную общность изукрашенных рунами ледниковых глыб Карелии и гималайских скал, на которых между золотистыми пятнами лишайника высечены знаки Гесэра, героя грандиозного эпоса Азии.

На картине, которая так и называется «Знаки Гесэра», Рерих изобразил круторогих баранов, каких рисовали на стенах пещер первобытные люди, и меч героя, почитаемого как бог войны.

«Не карай нас карою строгой,

Ты нам кости и жилы, оставь,

Наши злые души не трогай!»

И в пыли, у Гесэровых ног,

Распростерлись они, как мох.

Гесэр

Он свершил великий синтез, олицетворение в законченном храме того смутного лепета, который слышится ныне в разноязыких словах, проблескивает в старинных орнаментах, мерещится в очертаниях древней архитектуры. Для Рериха не были загадкой совпадения слов в индоевропейских языках и санскрите. За древним названием «Веда» вставало славянское «ведун», русское слово «ведение» – знание, чешское – «наука».

Для Рериха «путь из варяг в греки» был не столько историко-географическим понятием, сколько обобщенным свидетельством единства и взаимопроникновения культур. История не оставила нам столь же ясных следов существования встречной дороги «из арьев в славяне», но Рерих умел различать горящие в ночи вехи ее. Санскритское «набхаса» и русское «небеса», ведическое «Агни» и наше «огонь» – это не случайные совпадения, это плывут по реке времени светы в кокосовых скорлупках («Огни на Ганге» Рериха).

Так замыкается колесо знания.

Или только кольцо памяти?

Оно совершило полный оборот, и мы вновь в Варанаси, где термометр показывает плюс 47. «Отель де Пари» был подобен благодатному оазису в центре раскаленной пустыни. Уютно жужжал широколопастный фен под потолком. Кондиционер, который я врубил на полную мощность, дышал благодатной прохладой. В холодильнике стояли бутылки с кока-колой. Сквозь спущенные жалюзи доносилось или, быть может, скорее, угадывалось убаюкивающее журчание фонтанов. Я знал, что на зеленой траве английского лау-на меня дожидается жуликоватый заклинатель змей. Вчера я имел неосторожность поиграть с его питоном, заметив вскользь, что видел в Агре куда более крупную змею. Заклинатель тут же пообещал принести десятиметрового боа и потребовал задаток. Чтобы отвязаться, я дал ему рупию и поспешил уйти. К вечеру, после огненной феерии на Ганге, я уже напрочь забыл про всех змей на свете. Но, одеваясь к завтраку, услышал заунывную жалобу дудочки, изготовленной из двойной тыквы. О, как знаком мне был этот резкий, однообразный мотив! Не питона, не кобру на вечный поединок с мангустой выкликал он. Отнюдь. Это меня ждали в тени старого мангового дерева, где водяная вертушка осыпает траву радужным дождем. Сжав зубы, я вновь дал себе клятву более не ввязываться в змеиные истории. Перезарядив фотоаппарат, я раскрыл план города. Теперь, когда пишу эти строки, он вновь лежит передо мной, воскрешая в памяти удивительное путешествие по сказочным улицам, названным именами героев вед и Махабхараты.

В этот день, наполненный встречами и впечатлениями, растянутый в памяти, как целая жизнь, прожитая во сне, я побывал в санскритском университете, осмотрел каменный секстант средневековой обсерватории Джай Сингх, встретился за традиционной чашкой чая с профессором Бенаресского хинду-университета Свами Чоудхури.

– Почему бы вам не побывать в институте теософии? – поинтересовался Чоудхури после того, как мы закончили разговор о взаимовлиянии культур Индии и Непала. – К его работе была причастна, кстати, ваша соотечественница Елена Блаватская. Ее дело, как известно, продолжила Ани Безант. Улица, на которой расположен институт, названа ее именем. Там же находится и знаменитая миссия Рама Кришны.

– Предпочитаю знакомиться с Индией по санскритским источникам, – отшутился я. – Поэтому и позволил себе злоупотребить вашим гостеприимством. Теософские же наслоения меня просто не интересуют.

– Я слышал, что в Европе Блаватскую считают шарлатанкой?

– В известной мере, профессор. – Зная, что индуисты Варанаси к деятельности Радды Бай относились благосклонно, я прибег к обтекаемой формулировке. – Во всяком случае, в ее книге «Загадочные племена на Голубых горах» встречаются серьезные этнографические наблюдения. В этом я убедился, когда прочел работу нашей советской исследовательницы Людмилы Шапошниковой «Тайна племени Голубых гор». Она побывала в тех же местах, что и Блаватская, жила и подробно изучила быт племени тода, тесно общалась с колдунами курумба.

– Вот видите! – с торжеством заметил Чоудхури.

– Да, но Шапошникова не обнаружила и следа тех чудес, о которых писала Радда Бай. И вообще, положа руку на сердце, о каких чудесах может идти речь в наш атомный, электронно-космический век? Много ли чудес видели лично вы, профессор, даже в чудеснейшем из городов – Варанаси? Фокусы факиров? Поразительную практику йогов? Хождение по раскаленным углям? Все это, бесспорно, весьма любопытно, порой до конца не разгадано наукой, но в основе своей вполне рационально. Не так ли? Танцы на раскаленных углях я, кстати сказать, видел в Болгарии. Там героями дня были отнюдь не йоги, а простые парни – лодочники и официанты из уютного ресторанчика «Морской дракон».

– Интересно, – оживился Чоудхури. – Это лишний раз доказывает гипотезу о единой праоснове культур Индии, Шумера и Балкан. И женщины в Болгарии тоже принимают участие в огненных плясках?

– Конечно. В народе их зовут нестинарками.

– Крайне любопытно. Беспокойная кровь жриц огня все еще дает о себе знать.

– Насколько я знаю, подобные же танцы в обычае и на Шри Ланке. А в горах Чианг-мая в Таиланде и на севере Вьетнама, где обитают племена мео, я видел одежды и орнаменты, поразительно напоминающие балканские. Вот уж действительно загадка, достойная самого пристального исследования. Что же касается чудес… – я сделал выжидательную паузу.

– В этом смысле вы правы, – поспешил согласиться Чоудхури. – Примеров сверхъестественного я не встречал даже в Варанаси, – он вежливо улыбнулся. – Истинное чудо – это сама жизнь, гармония, что устанавливается между душами супругов, и таинственная нить, несущая вечное пламя из поколения в поколение.

Я лишь улыбнулся в ответ. Мы дошли до крайней границы согласия. Мой собеседник, как и многие индийские интеллигенты, стоял на позициях метампсихоза – переселения душ, и ничего с этим поделать было нельзя. Оставалось вновь повернуть разговор в этнографическое русло. Здесь мой ученый друг проявлял все качества, присущие настоящему исследователю. В том числе и скептицизм. Даже к ведическим богам он относился лишь как к объекту для изучения, хотя беседа наша протекала в непосредственной близи от святилища Ханумана и большого храма Сатьянара-ян Тулси Манас, откуда доносился рев труб, уханье барабанов и смутный рокот многотысячных толп. Для нас обоих эти звуки были лишь эхом далекого прошлого. Лишь самая малость сближала Чоудхури с паломниками на Ганге и подвижниками, истязавшими свою плоть в храме Дурги. И была эта малая малость верой в переселение душ. Но каким ощутимым препятствием неожиданно оборачивалась она, когда беседа затрагивала главную тему любого исследования: мир и человек.

Я все же зашел в институт теософии. Все тот же надоедливый сон: Блаватская, Олькотт, Ани Безант… Стопки брошюр на различных языках. Избитые слова, разумеется, с большой буквы о Любви, Свете, Истине и полнейшее игнорирование реальности. Просмотрев несколько проспектов о деятельности института, я не обнаружил даже намека на достижения космонавтики, физики, на поразительные археологические открытия. Об острых классовых противоречиях Индии, о борьбе миролюбивых сил на международной арене, разумеется, тоже не было сказано ни полслова. То, что сто лет назад выдавалось за откровение, чуть ли не за сверхнауку, предстало выхолощенной религиозной догмой, в которую никто уже не верил. Начинку – попурри из метампсихоза и самадхи – приходилось продавать в новой упаковке. В том, что рядом с теософами располагалась миссия Рама Кришны, чудилось знаменательное совпадение.

Попав через пять лет в Мадрас, я съездил в теософский центр, основанный самой Бла-ватской, где застал примерно ту же картину.

– С кем бы вы хотели встретиться? – между делом спросил меня администратор. – Из великих деятелей прошлого? С Наполеоном? Софоклом? В принципе это можно было бы устроить.

– Сожалею, но я не владею ни древнегреческим, ни французским.

Я не сумел скрыть иронии, и некромант [1] тут же утратил ко мне интерес.

[1 Некромант – человек, согласно спиритуалистским воззрениям, способный вызывать души мертвых.]

Когда концентрические полукольца университетских дорожек остались позади и наш потрепанный «амбассадор» выехал на Эси-роад, идущую вдоль набережных Ганги, я все еще был под впечатлением встречи с верующим в переселение душ профессором колледжа искусств хинду-университета, где между современной библиотекой и инженерным колледжем краснеют выцветшие на солнце флажки шиваистского храма.

Солнце уже достигло зенита, и белесое небо вновь дымилось, как расплавленный алюминий. Все живое таилось в спасительном сумраке. Неприкаянные белые зебу лежали на тенистом шоссе, не обращая внимания на отчаянные сигналы водителей. На искалеченном молнией дуплистом стволе дремал неподвижный гриф. И даже царственный слон прилег под сень придорожных акаций, чтобы переждать губительный жар, который волнистыми потоками нисходил с раскаленных высот. Шумно отдуваясь, умное животное обмахивало себя, а заодно и своего погонщика пучком пропыленных веток. Могучий хобот упруго ходил из стороны в сторону, и дрожали уши, испещренные сеткой кровеносных сосудов, совершенно сиреневые на просвет.

Я себя чувствовал довольно скверно. Теплая разжиженная кровь гулко стучала в висках. Все время хотелось пить, но вода не охлаждала опаленной гортани, а язык казался тяжелым как свинец. И такой же свинцовый привкус чувствовался во рту. Соблазнительные картины радужных фонтанов «Отеля де Пари» с навязчивой жестокостью вновь вспыхивали в отупевшем мозгу.

Я подумал о демоне Мара, насылающем искушения. Как сильна его власть! Особенно в такую жару.

Я не знал еще, что за ближайшим поворотом Гималаи вновь одарят меня бессмертной улыбкой.

Мы пересекли Аурангбад-роад, когда я наконец решился оставить автомобиль, в котором было едва ли не более душно и жарко, чем на улице. Не обращая внимания на вишнуитов, чьи лица и бритые головы сплошь покрывала татуировка с именем божества, я, как в омут, скользнул в кривые запутанные переулки, где каждый угол, каждый камень что-нибудь да значили, и побрел к Ганге. Не инстинкт паломника и не жажда речной прохлады увлекали меня в каменные дебри. Не в силах бороться с людским течением, я просто затерялся в толпе и плыл, бездумно влекомый потоком, мимо храмов и банков, мимо базаров, на которых торговали бронзой и фруктами, золотистой парчой и каменными лингамами, священными черными камешками и листьями бетеля. Пятна этой наркотической жвачки, приглушающей голод, краснели на мостовых. Я шел, отрешенно скользя глазами вдоль сияющих чистотой фасадов госпиталей, натыкался на какие-то зловонные тупички, где грифы гневно оспаривали добычу у бродячих собак, и, казалось, ничего вокруг не видел, придавленный пульсирующей головной болью. Странная все-таки штука человеческая память. Сейчас, когда я вновь держу в руках розово-желтый план Варанаси, беглые, почти неосознанные впечатления непрестанно всплывают передо мной, и я – причем, куда острее и четче, чем тогда, в каменном лабиринте, – ощущаю запах риса, приправленного кари, слышу трещотку прокаженного юноши, ловлю блеск вишневых и фиолетовых сари. Ах, это сари – прекраснейшее из женских одеяний всех времен! И еще я вижу красную дорожку пробора в черном лаке волос, и цветочные гирлянды убора, и узкую полоску загорелого живота, и мальчика в белом костюмчике и роскошной шапочке из золотистой парчи. На тесных площадях Варанаси великое множество таких принаряженных мальчиков, увешанных гирляндами из быстро увядающих лепестков. Нет, не только затем, чтобы умереть, стремятся в этот благословенный город. За сотни километров индийские матери везут сюда своих сыновей на праздник посвящения, на торжественную церемонию приобщения к касте и слову вед. Нигде я не видел столько очаровательных близнецов, как там, в Варанаси, городе первых и последних шагов.