Текст книги "Корпорация «Автократия». Диктаторы, которые хотят править миром"

Автор книги: Энн Эпплбаум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Сейид Кутб, один из интеллектуальных основоположников современного радикального ислама, позаимствовал как коммунистическую веру в мировую революцию, так и фашистскую веру в освободительный потенциал насилия. Подобно Гитлеру и Сталину, он утверждал, что либеральные идеи и современные торговые отношения представляют угрозу созданию идеальной цивилизации – в его случае исламской. Он построил идеологию на борьбе с демократией и правами человека, создав культ разрушения и смерти. Иранские учёные и правозащитницы Ладан и Роя Боруманд пишут, что, по замыслу Кутба, «идеологически осознанное передовое меньшинство»[44]44
  «…идеологически осознанное передовое меньшинство»: Ladan Boroumand, Roya Boroumand, “Terror, Islam, and Democracy”, Journal of Democracy 13, no. 2, апрель 2002.


[Закрыть] возглавит жестокую революцию, чтобы создать идеальное «бесклассовое общество, где „эгоистичный индивидуум“ либеральных демократий будет изгнан, а „эксплуатация человека человеком“ будет отменена. Один только Бог будет управлять им через реализацию исламского закона (шариата)». Они называют это «ленинизмом в маске исламизма».

Современные автократы во многом отличаются от своих предшественников XX века. Но у наследников, преемников и подражателей этих вождей и мыслителей прошлого, какими бы разными ни были их идеологии, есть общий враг. Этот враг – мы.

Точнее говоря – демократический мир, «Запад», НАТО, Европейский союз, их собственные, внутренние демократические оппоненты и вдохновляющие всех вышеперечисленных либеральные идеи. К числу таких идей относятся представления о том, что закон – это нейтральная сила, не подверженная капризам политики, что суды и судьи должны быть независимыми, что политическая оппозиция легитимна, что можно гарантировать право на свободу слова и собраний, что могут существовать независимые журналисты, писатели и мыслители, способные критиковать правящую партию или вождя, в то же время сохраняя лояльность государству.

Автократы ненавидят эти принципы, потому что они угрожают их власти. Если судьи и присяжные независимы – они могут призвать правителей к ответу. Если существует действительно свободная пресса – журналисты могут разоблачать воровство и коррупцию на высшем уровне. Если политическая система даёт гражданам возможность влиять на правительство – они в конце концов могут сменить режим.

Враждебность автократов по отношению к демократическому миру – не просто форма традиционной геополитической конкуренции, как по-прежнему считают сторонники «реальной политики» и многочисленные стратеги международных отношений. Это противостояние коренится в самой природе демократической политической системы, в таких словах, как «подотчётность», «прозрачность» и «демократия». Они слышат этот язык со стороны демократического мира, они слышат тот же язык от собственных диссидентов и стремятся уничтожить и тех, и других. Это ясно показывает их собственная риторика. В 2013 году, когда Си Цзиньпин только начинал восхождение к власти, во внутреннем китайском меморандуме, известном под загадочным названием «Документ номер девять», или, более официально, «Коммюнике о текущем состоянии идеологической сферы», перечислялись «семь опасностей», грозящих Коммунистической партии Китая (КПК). Возглавляла список западная конституционная демократия, за ней следовали «универсальные ценности», независимость СМИ и гражданское участие, а также «нигилистическая» критика компартии. В этом печально известном документе содержался вывод о том, что «враждебные Китаю западные силы», равно как и диссиденты внутри страны, «по-прежнему постоянно внедряются в идеологическую сферу». Далее в документе следовало указание[45]45
  «Далее в документе следовало указание»: Chris Buckley, “China Takes Aim at Western Ideas”, New York Times, 19.08.2013.


[Закрыть] партийной верхушке бороться с подобными идеями и при любой возможности искоренять их в публичном пространстве, прежде всего в интернете.

Россияне по меньшей мере с 2004 года одержимы тем же набором угроз. В том году украинцы подняли народное восстание (известное как «оранжевая революция» – название восходит к оранжевым футболкам и флагам протестующих) против неуклюжей попытки украсть президентские выборы. Гневное вмешательство украинского общества в тщательно обставленную и срежиссированную (по крайней мере, по изначальному плану) победу Виктора Януковича, пророссийского кандидата, которого напрямую поддерживал сам Путин, всерьёз обеспокоило Кремль, тем более что годом раньше аналогичный неуправляемый протест в Грузии привёл к власти проевропейского политика Михаила Саакашвили. Потрясённый этими событиями, Путин сделал смысловым центром российской пропаганды жупел «цветной революции». Гражданские протестные движения в России всегда называют «цветными революциями» и делом рук чужаков. Народные лидеры всегда считаются иностранными марионетками. Антикоррупционные и продемократические лозунги ассоциируются с хаосом и нестабильностью. В 2011-м, в год массовых протестов против манипуляций на выборах в самой России, Путин с неподдельной горечью вспоминал «оранжевую революцию», называя её «наработанной схемой дестабилизации общества» и обвиняя российскую оппозицию[46]46
  «…обвиняя российскую оппозицию»: Interfax-Ukraine, “Putin Calls ‘Color Revolutions’ an Instrument of Destabilization”, Kyiv Post, 15.12.2011.


[Закрыть] в «переносе этой практики и на российскую почву»: он боялся аналогичного народного восстания с целью отстранить его от власти.

Он ошибался: не было никакой «перенесённой схемы». В России, как и в Китае, просто не существовало других путей выражения общественного недовольства, кроме уличных протестов. У оппонентов Путина не было законных способов отстранить его от власти. Критики режима в России говорят о демократии и правах человека, потому что пережили опыт несправедливости. И не только в России: протесты, которые привели к демократическим преобразованиям на Филиппинах, Тайване, в Южной Африке, Южной Корее, Мьянме и Мексике, «народные революции», прокатившиеся по Центральной и Восточной Европе в 1989 году, «арабская весна» 2011 года, гонконгские протесты 2019–2020 годов – все они были начаты людьми, столкнувшимися с несправедливостью со стороны государства.

В этом и заключается суть проблемы: лидеры Autocracy, Inc. знают, что язык прозрачности, подотчётности, справедливости и демократии всегда будет привлекать и некоторое число их собственных граждан. Чтобы оставаться у власти, им приходится подрывать эти идеи при любой возможности.

24 февраля 2022 года Россия начала полномасштабную войну против Украины – первое прямое полномасштабное военное столкновение в борьбе между Autocracy, Inc. и демократическим миром, как мы условно его понимаем. Россия играет в автократической сети особую роль – и как изобретательница современного союза клептократии и диктатуры, и как страна, наиболее агрессивно стремящаяся сейчас нарушить статус-кво. В этом духе и было спланировано вторжение: Путин надеялся не только получить территорию, но и показать всему миру, что старые правила международных отношений больше не действуют.

С первых дней войны Путин и верхушка российских органов безопасности нарочито демонстрировали презрение к языку прав человека, пренебрежение законами войны, насмешку над международным правом и над договорами, которые они сами же подписали. Они арестовывали государственных чиновников и гражданских лидеров: мэров, полицейских, госслужащих, директоров школ, журналистов, художников, музейных кураторов. Они построили пыточные камеры[47]47
  «Они построили пыточные камеры»: Anne Applebaum, Nataliya Gumenyuk, “Incompetence and Torture in Occupied Ukraine”, Atlantic, 14.02.2023, www.theatlantic.com.


[Закрыть] для мирных жителей в большинстве оккупированных городов на юге и востоке Украины. Они похитили тысячи детей[48]48
  «Они похитили тысячи детей»: “Russia’s Systematic Program for the Reeducation and Adoption of Ukraine’s Children”, Conflict Observatory, 14.02.2023, hub.conflictobservatory.org.


[Закрыть], одних оторвав от семей, других забрав из детских домов, навязали им новую «российскую» идентичность и не позволили вернуться домой в Украину. Они намеренно выбирали своей мишенью сотрудников служб экстренной помощи[49]49
  «Они намеренно выбирали своей мишенью сотрудников служб экстренной помощи»: Rikard Jozwiak, “Ukraine Accuses Russia of Targeting Rescue Workers in Deadly Strike”, RFE/RL, 08.08.2023, www.rferl.org.


[Закрыть]. Путин, отбросив принципы территориальной целостности, принятые Россией с Уставом ООН и Хельсинкскими соглашениями, объявил, что аннексирует территории, которые его армия даже не контролировала. Оккупационные войска похищали и вывозили украинское зерно, «национализировали» украинские заводы и шахты, передавая их российским бизнесменам из окружения Путина, – издеваясь ещё и над международным правом собственности[50]50
  «…издеваясь ещё и над международным правом»: Maria Domańska, Iwona Wiśniewska, Piotr Żochowski, “Caught in the Jaws of the ‘Russkiy Mir’: Ukraine’s Occupied Regions a Year After Their Annexation”, Ośrodek Studiów Wschodnich,Warsaw, 11.10.2023, www.osw.waw.pl.


[Закрыть].

Эти действия были не сопутствующим ущербом или случайным побочным следствием войны, а частью сознательного плана по подрыву системы идей, правил и договоров, заложенных в международное право с 1945 года, по разрушению европейского порядка, созданного после 1989 года, и, самое главное, по ослаблению влияния и репутации Соединённых Штатов и их демократических союзников. «Это далеко не столько про Украину, сколько про миропорядок, – заявил вскоре после начала войны Сергей Лавров, российский министр иностранных дел. – Нынешний кризис – это судьбоносный момент, эпохальный момент в современной истории, поскольку он отражает битву в самом широком смысле этого слова за то, как будет выглядеть миропорядок»[51]51
  «Это далеко не столько про Украину»: Сергей Лавров, «Лавров заявил, что есть надежда на компромисс в переговорах с Украиной», ТАСС, 16.03.2022, tass.ru.


[Закрыть].

Путин считал, что эти преступления сойдут ему с рук и он одержит скорую победу, поскольку очень мало знал о современной Украине, не способной, по его мнению, себя защитить, и поскольку ожидал, что демократические страны подчинятся его воле. Он полагал, что глубокие политические разногласия в Соединённых Штатах и Европе (иные из которых он сам активно поощрял) выведут их лидеров из строя. Он рассчитывал, что европейские деловые круги (иные из которых он давно обхаживал) потребуют возобновить торговлю с Россией.

Поначалу решения, принятые после вторжения 2022 года в Вашингтоне, Лондоне, Париже, Брюсселе, Берлине и Варшаве, а также в Токио, Сеуле, Оттаве и Канберре, доказывали просчёт Путина. Демократический мир быстро ввёл жёсткие санкции против России, заморозил российские государственные активы и исключил российские банки из международных платёжных систем. Консорциум, куда вошли более пятидесяти стран, снабдил украинское правительство оружием, разведданными и деньгами. Швеция и Финляндия – государства, десятилетиями сохранявшие политический нейтралитет, – решили вступить в НАТО. Олаф Шольц, канцлер Германии, заявил, что его страна подошла к «переломному моменту» (Zeitenwende), и немецкое оружие впервые с 1945 года было отправлено на европейскую войну. Американский президент Джо Байден, выступая в Варшаве, назвал этот момент испытанием для Америки, Европы и трансатлантического альянса.

«Будем ли мы защищать суверенитет государств? – спросил Байден. – Будем ли мы отстаивать право людей жить свободно от тирании? Будем ли мы отстаивать демократию?» Да, заключил он под громкие аплодисменты: «Мы сильны. Мы едины»[52]52
  «Будем ли мы защищать суверенитет государств»: Joe Biden, “Remarks by President Biden Ahead of the One-Year Anniversary of Russia’s Brutal and Unprovoked Invasion of Ukraine”, White House, 21.02.2023, www.whitehouse.gov.


[Закрыть].

Но если Путин недооценил единство демократического мира, то демократии недооценили масштаб испытания. Как и демократические активисты Венесуэлы или Беларуси, они постепенно поняли, что борются в Украине не только с Россией: они борются с Autocracy, Inc.

Ещё до начала российского вторжения Си Цзиньпин дал понять, что поддержит его, выступив с совместным заявлением с российским президентом 4 февраля – менее чем за три недели до того, как на Киев упали первые бомбы. Предвидя возмущение американцев и европейцев, оба лидера заранее заявили, что намерены игнорировать любую критику действий России, и особенно всё, что напоминает «вмешательство во внутренние дела суверенных государств под предлогом защиты демократии и прав человека»[53]53
  «…вмешательство во внутренние дела»: Совместное заявление Российской Федерации и Китайской Народной Республики о международных отношениях, вступающих в новую эпоху, и глобальном устойчивом развитии // Президент России, 04.02.2022, www.kremlin.ru.


[Закрыть]. Хотя Си никогда не разделял одержимость российского лидера уничтожением Украины и, казалось, стремился избежать ядерной эскалации, Китай отказывался прямо критиковать Россию, когда война затянулась. Вместо этого он извлекал выгоду[54]54
  «Вместо этого он извлекал выгоду…»: Dan De Luce, “China Helps Russia Evade Sanctions, Likely Supplies Moscow with War Tech Used in Ukraine”, NBC News, 27.07.2023, www.nbcnews.com.


[Закрыть] из новой ситуации: покупал российскую нефть и газ по низким ценам и, в свою очередь, негласно продавал России оборонные технологии.

Китай был в этом не одинок. По мере развития войны Иран экспортировал в Россию тысячи смертоносных беспилотников[55]55
  «Иран экспортировал… тысячи смертоносных беспилотников»: Armani Syed, “Iranian ‘Kamikaze’ Drones: Why Russia Uses Them in Ukraine”, Time, 20.10.2022, time.com.


[Закрыть]. Северная Корея поставляла боеприпасы[56]56
  «Северная Корея поставляла боеприпасы»: Mike Eckel, “Report: North Korea Shipping Ammunition, Weaponry ‘at Scale’ to Russia”, RFE/ RL, 17.10.2023, www.rferl.org.


[Закрыть] и ракеты. Африканские сателлиты и союзники России, включая Эритрею, Зимбабве, Мали и Центральноафриканскую Республику, поддерживали Россию в ООН и не только. Беларусь с первых дней войны разрешила российским войскам[57]57
  «Беларусь… разрешила российским войскам…»: Oleksiy Pavlysh, Ukrainska Pravda, 18.07.2022, как сообщает www.yahoo.com.


[Закрыть] использовать свою территорию, включая дороги, железнодорожные пути и военные базы. Турция, Грузия, Кыргызстан и Казахстан[58]58
  «…Турция, Грузия, Кыргызстан и Казахстан»: Alexander Kupatadze, Erica Marat, Under the Radar: How Russia Outmanoeuvres Western Sanctions with Help from Its Neighbours, Serious Organised Crime & Anti-Corruption Evidence Research Programme, август 2023.


[Закрыть] – нелиберальные государства, коммерчески связанные с автократическим миром, – помогали российской оборонной промышленности обходить санкции и импортировать станки и электронику. Индия покупала российскую нефть, пользуясь снижением цен.

К весне 2023 года амбиции российских чиновников возросли. Они начали обсуждать создание евразийской цифровой валюты, возможно, основанной на технологии блокчейн, чтобы заменить доллар и уменьшить американское экономическое влияние во всем мире. Помимо этого, они планировали углублять отношения с Китаем, обмениваться исследованиями в области искусственного интеллекта и интернета вещей. Конечная цель всей этой деятельности никогда не вызывала сомнений. Слитый документ[59]59
  «Слитый документ»: Catherine Belton, “Russia Oozes Confidence as It Promotes Anti-Western Global Alliances”, Washington Post, 27.01.2024.


[Закрыть] подвёл итог этим обсуждениям – в нём повторялись слова Лаврова о том, что Россия должна стремиться к созданию нового миропорядка.

Эту цель разделяют очень многие. Автократии опираются на технологии и тактики, которые они копируют друг у друга, на общие экономические интересы и, прежде всего, на свою решимость не отдавать власть – и верят, что побеждают. Этой вере – тому, откуда она взялась, почему она так прочна, как демократический мир первоначально способствовал её укреплению и как нам теперь её победить, – и посвящена эта книга.

I.
Объединяющая алчность

Летом 1967 года[60]60
  «Летом 1967 года…»: Thane Gustafson, The Bridge: Natural Gas in a Redivided Europe (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2020), 40.


[Закрыть] австрийские и западногерманские капиталисты из газовой и сталелитейной промышленности встретились с группой советских коммунистов в уединении старого охотничьего домика Габсбургов под Веной. Скорее всего, атмосфера была странной. Советские войска покинули Австрию всего двенадцатью годами раньше. Западногерманские солдаты все ещё сверлили взглядом восточногерманских через укреплённую границу между странами. Страхи перед неизбежным советским вторжением утихли, но только благодаря широкому американскому военному присутствию в Европе.

Тем не менее всех собравшихся объединяли общие интересы. Советские инженеры только что открыли огромные газовые месторождения в Западной Сибири. Новые технологии означали, что газ становится чище и дешевле, а его транспортировка – проще. Трубопроводы с коммунистического Востока на капиталистический Запад представлялись отличным решением, способным принести выгоду обеим сторонам. Группа пообщалась и договорилась встретиться снова. Обсуждение продолжилось и в других городах, переходя от цен на газ к стоимости кредитов и технологии строительства трубопроводов. В феврале 1970 года западногерманские и советские официальные лица наконец заключили соглашение, которое привело к строительству первых газопроводов[61]61
  «…строительству первых газопроводов»: “Bonn and Moscow Sign Pact Trading Pipes for Gas”, New York Times, 02.02.1970.


[Закрыть] из СССР в Западную Европу.

До этой сделки экономический обмен между Западной Европой или Соединёнными Штатами и Советским Союзом был минимальным и ограничивался разве что торговлей иконами, лесом и зерном, а также несколькими сомнительными сделками по добыче полезных ископаемых. С самого начала переговоров в австрийском охотничьем домике все знали, что с торговлей газом всё будет иначе. Трубопроводы – это дорого и насовсем. Их нельзя сегодня проложить, а завтра убрать, и они не могут зависеть от прихоти того или иного руководителя государства. Они предполагали заключение долгосрочных контрактов, и для этих контрактов необходима была система предсказуемых политических отношений.

Вилли Брандта, в то время – министра иностранных дел Западной Германии, предсказуемые отношения привлекали в этом проекте больше всего. Он не боялся, что его страна попадёт в зависимость от Советского Союза, – напротив, поощрял своих доверенных переговорщиков расширить сделку. Брандт исходил в основном из политических соображений[62]62
  «…исходил в основном из политических соображений»: Per Högselius, Red Gas: Russia and she Origins of European Energy Dependence (New York: Palgrave Macmillan, 2013), 118–119.


[Закрыть]: он считал, что взаимозависимые экономические отношения исключат вероятность военного конфликта в будущем. Позднее, став канцлером, Брандт сделал свою Ostpolitik («восточную политику») одним из центральных столпов послевоенной внешней политики Германии. В последующие годы газопроводы физически связали Москву с Бонном, а затем с Берлином, Римом, Амстердамом, Хельсинки и десятками других европейских городов. Они играли ключевую роль в немецкой внешней политике и после 1991 года, когда Советский Союз распался, а Германия воссоединилась.

По ходу дела германская Ostpolitik превратилась ещё и в теорию изменений, объясняющую не только пути, которыми демократии могут торговать с автократиями, но и способы медленно и тонко эти автократии менять. Эгон Бэр, давний советник Брандта, описал эту идею в знаменитой речи 1963 года[63]63
  «…в знаменитой речи 1963 года»: Egon Bahr, “Wandel durch Annäherung”, речь в Протестантской академии Тутцинга, 15 июля 1963, 100(0) Schlüs-seldokumente zur deutschen Geschichte im 20. Jahrhundert, 100(0) Schlüsseldokumente zur russischen und sowjetischen Geschichte (1917–1991), Bayerische Staatsbibliothek, Munich, www.1000dokumente.de.


[Закрыть], где использовал формулировку Wandel durch Annäherung («перемены через сближение»). Он утверждал, что, если Запад сможет снизить градус конфронтации, наладить взаимодействие с восточногерманским режимом и предложить торговлю вместо бойкота, станет возможным и «ослабление границ». Бэр никогда не призывал к бойкоту или санкциям против восточных немцев и редко упоминал о политических заключённых, хотя знал, что в ГДР они есть: Западная Германия часто платила[64]64
  «Западная Германия часто платила…»: Monica Raymunt, “West Germany’s Cold War Ransoming of Prisoners Encouraged Fraud: Research”, Reuters, 10.04.2014.


[Закрыть] за освобождение диссидентов из тамошних тюрем, за период до 1989 года потратив на эту странную торговлю людьми более 3 миллиардов дойчмарок. Не говоря о заключённых или правах человека прямо, Бэр использовал «эмоциональную расплывчатость»[65]65
  «…эмоциональную расплывчатость»: Timothy Garton Ash, In Europe’s Name: Germany and the Divided Continent (New York: Vintage Press, 1994).


[Закрыть] (как назвал это писатель Тимоти Гартон Эш), чтобы уклониться от темы.

Не все были так уверены в сделках с трубопроводами. Ричард Никсон всегда считал, что в действительности Советский Союз торгует и ведёт переговоры с Брандтом и Бэром с целью, как он выразился, «оторвать Германию от НАТО»[66]66
  «…оторвать Германию от НАТО»: Charles W. Carter, “The Evolution of US Policy Toward West German–Soviet Trade Relations, 1969–89”, International History Review 34, no. 2, июнь 2012, 223.


[Закрыть]. Джимми Картеру, для которого приоритетом была защита прав человека, а не торговля, Ostpolitik не нравилась настолько, что в 1978 году, когда Советский Союз посадил в тюрьму двух диссидентов, Александра Гинзбурга и Натана Щаранского, он ввёл бойкот на продажу некоторых американских трубопроводных технологий Германии. Гельмут Шмидт, немецкий канцлер того времени, с негодованием называл Картера «проповедником-идеалистом»[67]67
  «…проповедником-идеалистом»: там же, 229.


[Закрыть], ничего не знающим о России. Администрация Рейгана пошла ещё дальше: после объявления военного положения в Польше в 1981 году она ввела экспортный контроль над частью оборудования для строительства трубопровода, запретила американским компаниям над ним работать, а иностранным компаниям, участвующим в проекте, – вести бизнес в США. Все эти меры были радикальными по тем временам.

Никсоном, Картером и Рейганом двигали не враждебность и не чисто коммерческие интересы, а скорее соображения о политических последствиях торговли с автократией. Хотя Германия была главным участником сделки, газ экспортировался во многие страны, потенциально ставя весь континент в зависимость от доброй воли Советского Союза. Не станет ли он использовать трубопроводы для шантажа? Министр обороны Рейгана Каспар Уайнбергер вслух настаивал[68]68
  «Каспар Уайнбергер вслух настаивал…»: там же, 221–244.


[Закрыть] на необходимости ограничить «советские экономические рычаги влияния на Запад».

В основе этого разговора лежал более глубокий моральный и политический вопрос: становилась ли советская империя сильнее и богаче благодаря торговле между Востоком и Западом? Со времён большевистской революции одной из открытых внешнеполитических целей Кремля был подрыв европейских демократий. В 1970-е и 1980-е годы СССР поддерживал террористические группы в Западной Германии и Италии, помогал экстремистским движениям на континенте и во всём мире, подавлял политическую оппозицию в Восточной Европе, включая ГДР. Тем не менее газ продолжал течь на запад, а твёрдая валюта – на восток, помогая Москве содержать ту самую Красную армию, с которой НАТО следовало быть готовым к бою, и тот самый КГБ, с которым соперничали западные спецслужбы. Если эта торговля приводит к усилению Москвы, действительно ли она выгодна? Каковы её скрытые издержки? Этот парадокс американской и европейской политики так толком и не разрешился ни за время существования Советского Союза, ни после его распада.

В 1990-е годы, в эпоху, когда большинство людей рассчитывало наслаждаться новообретёнными «дивидендами мира», а остальное время проводить за обсуждениями телепередач, какие бы то ни было скрытые издержки почти не упоминались. Это была эпоха Фрэнсиса Фукуямы: его эссе «Конец истории?» 1989 года для журнала National Interest было воспринято как наивное оптимистичное заявление, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров», что либеральная демократия победила, рано или поздно её захотят все, и не нужно прилагать особых усилий для её насаждения – достаточно набраться терпения, и благотворное влияние торговли и глобализации совершит чудеса. В действительности рассуждение Фукуямы было гораздо тоньше, но его упрощённая версия обрела популярность, потому что люди хотели, чтобы она оказалась правдой.

Этому не приходится удивляться: мысль о том, что либеральная демократия в чём-то предопределена и даже неизбежна, была чрезвычайно привлекательной. Жителям демократических стран она позволяла чувствовать себя добродетельными, поскольку они уже жили в идеальном обществе. Бизнесменам и банкирам, в то время только начинавшим расширять свои инвестиции в Китай и постсоветское пространство, она тоже поднимала настроение. Раз прежние моральные дилеммы, связанные с инвестициями в автократию, исчезли, им не нужно было ничего специально предпринимать, чтобы оправдать свои действия.

Примерно в то время старая формула Бэра Wandel durch Annäherung, «перемены через сближение», превратилась в Wandel durch Handel – «перемены через торговлю». Эта приятная рифма не только лучше звучала по-немецки, но и отражала реальность. Торговля между послевоенными демократиями Западной Европы в форме всё более связного общего рынка действительно принесла с собой мир и процветание. После 1990 года многие надеялись, что торговля обогатит и восточную половину континента и сблизит её с западной – политически и культурно. Формула Wandel durch Handel обрела популярность отчасти потому, что была удобна миру коммерции, – но и потому, что она описывала непосредственный опыт обычных людей.

Уверенность в эффективности торговли была так сильна, что некоторые быстро забыли о более жёстких мерах, которые также способствовали воссоединению Европы. В 2014 году Берлин отмечал двадцать пятую годовщину падения Берлинской стены, и я присутствовала на официальных торжествах, возглавляемых канцлером Германии Ангелой Меркель. Как живые символы победы в зале присутствовали Михаил Горбачёв и Лех Валенса. Однако президент Джордж Буш – старший, который фактически вёл переговоры о прекращении существования Советского Союза и распаде советской империи, почти не упоминался. Не уделили особого внимания и американским войскам, многие десятилетия помогавшим предотвращать советскую агрессию и по-прежнему расквартированным в Германии. Насилие, солдаты, армии и, прежде всего, ядерное оружие были вычеркнуты из истории.

Немцы верили, что их страну воссоединили торговля и дипломатия. Кроме того, они верили, что торговля и дипломатия в конечном счёте помогут нормализовать отношения между Россией и Европой. В то же время и по сходным причинам многие американцы и европейцы полагали, что торговля принесёт гармонию и в Тихоокеанский регион, интегрировав Китай в демократический мир. Их надежда тоже была небезосновательна: за власть в Китае боролись разные группы, и часть из них желала либеральных реформ. Как недавно написал учёный Джулиан Гевирц, китайские экономисты в ту эпоху поддерживали удивительно широкий круг контактов с западными, перенимая их подходы к анализу рынков и торговли, а также их понимание связей между экономическим ростом и политической культурой. Более либеральный, если и не совсем демократический, Китай[69]69
  «Более либеральный… Китай»: Julian Gewirtz, Unlikely Partners: Chinese Reformers, Western Economists, and the Making of Global China (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2017).


[Закрыть] казался вполне достижимым, в том числе и многим китайцам.

Тем не менее, оглядываясь назад, поражаешься, как быстро многие западные аналитики и лидеры с разных концов политического спектра ухватились за самый оптимистичный из всех возможных сценариев. Уже в 1984 году, всего через несколько лет после начала реформ Дэн Сяопина, Рональд Рейган посетил Китай и в жизнерадостной, воодушевлённой речи заявил, что «обе стороны могут многое выиграть от расширения возможностей в области торговли, коммерции и культурных отношений»[70]70
  «…обе стороны могут многое выиграть»: Ronald Reagan, “Remarks upon Returning from China”, 01.05.1984, Ronald Reagan Presidential Library, www.reaganlibrary.gov.


[Закрыть]. Он был уверен, что увидел признаки серьёзных перемен: «Первая инъекция духа свободного рынка уже оживила китайскую экономику. Я считаю, что это способствовало повышению уровня счастья в Китае и открыло путь к более справедливому обществу».

Более десяти лет спустя Билл Клинтон, президент другого поколения и других политических убеждений, заявил, что «растущая взаимозависимость сделает Китай более либеральным. <…> Компьютеры и интернет, факсы и копировальные аппараты, модемы и спутники – всё это открывает Китай людям, идеям и миру за его пределами»[71]71
  «…растущая взаимозависимость»: Bill Clinton, “President Clinton’s Remarks on China”, Clinton White House, 24.10.1997, clintonwhitehouse4.archives.gov.


[Закрыть]. В 2000 году, выступая за принятие Китая во Всемирную торговую организацию, он утверждал это ещё категоричнее. «Я считаю, что выбор между экономическими правами и правами человека, между экономической безопасностью и национальной безопасностью – ложный»[72]72
  «Я считаю, что выбор…»: Bill Clinton, “Full Text of Clinton’s Speech on China Trade Bill”, Institute for Agriculture and Trade Policy, 08.03.2000, www.iatp.org.


[Закрыть], – заявил он аудитории Школы перспективных международных исследований Университета Джона Хопкинса. В стенограмме отражена реакция публики:

Несомненно, Китай пытается подавить интернет. (Смех.)

Удачи! (Смех.)

Это всё равно что пытаться прибить желе к стене. (Смех.)

Задним числом оптимизму Клинтона можно только изумиться. «В экономике знаний, – сказал он, – экономические инновации и расширение политических прав и возможностей неизбежно будут идти рука об руку – нравится это кому-то или нет». Этот оптимизм разделяли очень многие. В 2008 году Герхард Шрёдер, канцлер Германии, относительный современник Клинтона, написал статью под названием «Почему нам нужен Пекин»[73]73
  «Почему нам нужен Пекин»: Gerhard Schröder, “China: Warum wir Peking brauchen”, Die Zeit, 17.07.2008, www.zeit.de.


[Закрыть], в которой восхвалял признаки «прогресса на пути Китая к конституционному, справедливому и когда-нибудь, я уверен, демократическому обществу» и призывал Германию «вести доверительный и честный диалог с этой страной, чтобы в ней возобладали стандарты верховенства закона, свободы и, в конце пути развития, демократии».

Были и скептики. Широкая коалиция политиков и профсоюзных деятелей пыталась остановить вступление Китая во Всемирную торговую организацию, опасаясь последствий для западных рабочих. Другие просто сомневались, что эти отношения принесут обещанное. Крис Паттен, последний британский губернатор Гонконга, говорил, что Британия «заблуждается»[74]74
  «Британия „заблуждается“»: Rhyannon Bartlett, Pak Yiu et al., “Britain ‘Delusional’ over Chinese Democracy: Ex-Gov. Patten”, Nikkei Asia, 01.07.2022, asia.nikkei.com.


[Закрыть], воображая, будто Китай автоматически демократизируется, когда станет богаче. Но во время всех дискуссий о Китае и России, которые велись в 1990-е годы, и несмотря на все споры об экономическом воздействии открытых границ на западные рынки, почти никто не говорил об их политическом воздействии на западные демократии.

Все предполагали, что в более открытом, связном мире демократия и либеральные идеи распространятся на автократические государства. Никто не предполагал, что вместо этого автократия и нелиберальные идеи распространятся в демократическом мире.

Автократия – это политическая система, способ структурирования общества, способ организации власти. Это не генетическая черта, непременно присущая тем или иным культурам, языкам или религиям. Ни одна нация не обречена на автократию навсегда, так же как ни одной нации не гарантирована демократия. Политические системы меняются. В конце 1980-х годов, в эпоху взрыва общественных дискуссий и споров, известного как гласность, многие россияне верили, что Россия может измениться.

Больше того, многие россияне в ту эпоху верили, что их страна стоит на пороге позитивных исторических преобразований, возможно, даже либерально-демократических. Газета «Известия»[75]75
  «Газета „Известия“»: Leon Aron, Roads so she Temple: Truth, Memory, Ideas and Ideals in the Making of the Russian Revolution, 1987–1991 (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2012), 37, 49.


[Закрыть], рупор советского правительства, заявила: «Раздавленные и выхолощенные идеи демократии и свободы начинают набирать ход». Физик и диссидент Андрей Сахаров говорил о «возрождении» советского общества на новой нравственной основе и считал, что «развращающая ложь, умолчание и лицемерие» могут быть изгнаны навсегда. Так думала не только элита. Опросы, проведённые по всему СССР в 1989 году, не выявили глубокой, атавистической тоски по диктатуре. Наоборот: девять из десяти человек заявили[76]76
  «…девять из десяти человек заявили…»: Leon Aron, Roads to the Temple: Truth, Memory, Ideas, and Ideals in the Making of the Russian Revolution, 1987–1991 (New Haven, Conn.: Yale University Press, 2012), 30.


[Закрыть], что для граждан важно «свободно выражать своё мнение». Они действовали в соответствии с этим убеждением: в конце 1980-х годов в Советском Союзе спорили обо всём. Я помню, как люди небольшими группами собирались в общественных парках, спорили и дискутировали. Все чувствовали, что происходит нечто судьбоносное, и некоторые верили, что перемены будут к лучшему.

После распада Советского Союза в 1991 году идея Wandel durch Handel – «перемен через торговлю» – получила распространение и в России. Реформаторы верили, что глубокое и быстрое взаимодействие с внешним миром поможет им разрушить старую, неработающую систему Генплана и создать новый политический и экономический порядок. «Я не был уверен, что у нас всё получится, – сказал Егор Гайдар, российский экономист, продвигавший политику „шоковой терапии“. – Но одно я знал точно: другого пути у страны просто не было. И я был уверен, что любое промедление сродни самоубийству»[77]77
  «Я не был уверен»: Yegor Gaidar, “Conversations with History: Yegor Gaidar”, YouTube, 2008.


[Закрыть]. Однако у прочих людей были иные планы.

В числе этих людей был и Владимир Путин. В коротком документальном фильме, снятом в феврале 1992 года, Путин, на тот момент – заместитель мэра Санкт-Петербурга, также высказался в пользу малого бизнеса. «Средний класс обязательно станет основой процветания нашего общества в целом», – сказал он. С убеждённостью, которая выглядела совершенно искренней, он призывал западных партнёров инвестировать в российскую промышленность. Спустя десятилетия режиссёр того фильма Игорь Шадхан сказал журналистке Кэтрин Белтон, что Путин его «действительно завербовал»[78]78
  «…действительно завербовал»: Catherine Belton, Putin’s People: How the KGB Took Back Russia and Then Took On the West (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2020), 21–23.


[Закрыть]. По словам Шадхана, он казался человеком, «который будет двигать страну вперёд, который действительно что-то сделает».

Став президентом, Путин и в самом деле повёл страну в новом направлении. Как и либеральные экономисты, он хотел реформировать советскую экономическую систему и надеялся, что Россия сможет стать богатой. Но он продолжал ностальгировать по советской империи, распад которой он назвал «геополитической катастрофой», и уж точно не хотел возрождать советское общество на новой нравственной основе. Карен Давиша, автор одной из первых книг, подробно исследовавших политический проект Путина, заметила, что многие ошибочно описывали Россию 1990-х годов как «зачаточную демократическую систему, которую тянут вниз история, случайные автократы, народная инерция, бюрократическая некомпетентность или плохие советы Запада»[79]79
  «…зачаточную демократическую систему»: Karen Dawisha, Putin’s Kleptocracy: Who Owns Russia? (New York: Simon & Schuster, 2015), 8.


[Закрыть]. Реальная история того десятилетия была совершенно иной: «С самого начала Путин и его окружение стремились создать авторитарный режим, управляемый сплочённой кликой, <…> которая использовала демократию для украшения, а не для направления».