Текст книги "Китайский цветок"
Автор книги: Эмма По
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
– Ну, ну, Анютка! Реветь-то брось, не дело это, реветь-то, – растерялся Иван Антонович и посудным полотенцем, которое во время разговора так почему-то и не выпустил из рук, стал утирать ей слёзы.
– Па, ты меня трёшь как блюдце, – Аня улыбнулась и отстранилась от отца.
– В смысле, Я – как блюдце или ТЫ – как блюдце? – с облегчением подхватил Слуцкий, суетливо комкая полотенце.
– МЫ – как блюдца, – Аня шутливо боднула отца в плечо и засмеялась.
– Доча, доча, мы с тобой не блюдца, а целый сервиз, и нас нельзя держать в разных местах.
Слуцкий замолчал, давая дочери возможность окончательно успокоиться.
– Па, понимаешь, не могу я сейчас уехать из Союза. Ну не могу! Я люблю одного человека. Очень сильно люблю…
Иван Антонович взволнованно смотрел на дочь. Он даже не допускал мысли, что Анюточку – его умницу и красавицу – можно не любить. Но раз девочка в слезах, значит, что-то не так…
– А он тебя нет? – упавшим голосом спросил Иван Антонович.
– Он любит меня! Любит!
– Подожди, дочка. А почему я никогда его не видел? Почему ты его со мной не познакомишь?
– Я скажу тебе, почему, но в ответ ничего слышать не хочу. Иначе пожалею, что вообще сказала тебе о нём! Ты этого хочешь?
В голосе дочери Иван Антонович снова услышал слёзы и сделал успокаивающий жест руками.
– Так вот, – помедлила Аня, потом резко встряхнула головой и словно выдохнула: – Он женат, и нужно время, чтобы со всем этим он смог разобраться. Детей в той семье нет, не волнуйся! – Она помолчала. – Ну всё, па. Хватит об этом!
…Иван Антонович не спал всю ночь. Он так растерялся, что совсем не знал, что теперь делать. Но мысль оставить Анюту в Москве, а самому уехать за тридевять земель, показалась совершенно невероятной. Надо поговорить с ним! Жестко, по-мужски! Оказалось, однако, что встретиться с возлюбленным дочери не так просто. Слуцкий не знал ни имени его, ни фамилии, ни номера телефона, ни адреса. Спрашивать об этом у Ани не имело смысла. Во-первых, не сказала бы, во-вторых… Слуцкому даже не хотелось думать, что во-вторых, но представлял возмущение и гнев, которые она на него обрушит с неистовой силой.
Он выследил их через три дня. У него больно сжалось сердце, когда увидел, какое счастье излучала худенькая ладная фигурка дочери. Анюта сияла, смеялась как-то особенно, прижималась к нему то плечом, то головой, то брала его за руку… Немного снисходительно и по-кошачьи мягко её спутник позволял себя обожать. На Новослободской улице он встал на проезжую часть и поднял руку. Минут через десять-пятнадцать остановил машину, посадил в неё Аню, нежно поцеловав на прощание, сунул водителю деньги и захлопнул дверь. Машина рванула вперёд, а мужчина не спеша побрёл в глубь домов. Слуцкий – за ним.
Они вышли на Краснопролетарскую. Слуцкий, уже не скрываясь, шёл по пятам за высоким, лет двадцати восьми – тридцати красавцем. Пружинистая походка, сильные, чуть покатые плечи, модная одежда. Впрочем, в одежде Слуцкий ничегошеньки не понимал, но всё, во что был одет красавец, выглядело дорого и очень элегантно. Тот обернулся, и Слуцкий разглядел худое бледное лицо с живыми умными глазами, безукоризненную прическу с идеальным пробором и еле заметную седину в густых тёмно-русых волосах. Всё, что девицам нравится, подумал тогда Слуцкий и вдруг загорелся злобным, гневным чувством. Да как он посмел! Подлец! Девочку его обижать, ломать ей жизнь! Эгоист! Всё делает так, как ему удобно. После свидания даже до дома Анюту не проводил, а одну посадил в машину.
В подъезд зашли вместе. Красавец подозрительно оглядел Слуцкого, но ничего не сказал и вызвал лифт. Слуцкий вошёл в кабину вслед за ним. Оба нервничали, и каждый ощущал нервозность другого. Слуцкий заметил, как тот сжал ручку кейса – видно, готовился пустить его в ход, если понадобится. Лифт остановился, молодой человек вышел из кабины и направился к своей двери. Слуцкий сделал шаг в его сторону.
– Подождите. Я поговорить с вами хочу.
Тот обернулся, глаза неприветливо сузились, но испуга в них не было.
– Вы кто? И что вам надо?
– Я – Слуцкий Иван Антонович. Давайте спустимся туда, – он махнул рукой в сторону площадки между этажами, щедро засыпанной окурками. Видно, говорить именно там охотников было много.
– Вы уж извините, но не знаю даже, как вас зовут, – продолжал Слуцкий.
– Щербаков Василий Юрьевич.
В течение недели настроение Анюты Слуцкой менялось каждый день. Иван Антонович наблюдал за дочерью и понимал, что обещание Василия Щербакова разобраться в своих запутанных любовных отношениях в ближайшее время решается этим самым Василием не в пользу его дочери. Но по крайней мере, не обманул насчёт времени. Обещал в ближайшее – ближе уж некуда. Ещё обещал не говорить Анютке про их встречу, про то, что выслеживал его Слуцкий до самого подъезда. Похоже, в самом деле не сказал. Но каков паразит! Даже свидание ей назначал в районе своего дома на Краснопролетарской, чтобы не тратить время на дорогу!
Наблюдать за дочерью было очень тяжело. Она страдала. По её воспаленным глазам Иван Антонович понимал, что дочь, оставшись одна, плачет. Потом она словно окаменела. Казалось, её ничто больше не волнует, ничто не интересует.
Через пару недель Аня сама завела с отцом разговор об отъезде в Америку.
– Если у тебя не изменились планы, давай вместе. Ты и я. Как ты говорил-то? Сервиз?
На другой день он принес из Академии наук бланки анкет и запрос в МГУ на оформление характеристики Слуцкой Анны Ивановны. Подготовка документов для выезда в цитадель капитализма была основательной и суровой. До отъезда оставалось два с половиной месяца.
Когда именно Аня узнала о своей беременности, Иван Антонович, разбирая потом по минутам это время перед отъездом из Союза, так и не понял. Отцу она сказала об этом в самый последний момент, когда настала пора собирать чемоданы.
– Па, ты прости меня, что постоянно заставляю тебя волноваться. То со мной одно, то другое…
Она присела на край стула и сжала пальцы так, что по обозначившимся костяшкам можно было изучать строение руки. Вдруг резко встала, подошла к отцу и порывисто его обняла.
– Па, я не могу с тобой лететь. Может быть, потом, не сейчас. Я должна остаться.
– Почему? – сухо спросил Слуцкий.
– Я беременна. Аборт делать не хочу. Буду рожать.
– А он… Отец твоего ребёнка… Знает?
– Да.
– И что?
– Он меня не поддерживает, – еле слышно прошептала она.
Слава Богу! – подумал Иван Антонович. Может, удастся убедить её в том, что ребёнок сейчас ей не нужен, если сам отец не хочет его появления на свет. А если ей так уж хочется рожать, пусть рожает там. По крайней мере, они будут вместе, и хоть одна родная душа о ней позаботится. Оставаться же в Москве – чистое безумие! Квартира служебная – её надо освобождать. И что же? Возвращаться в Воронеж? Ютиться в общежитии МГУ? Неужели это лучше, чем отправиться с отцом в Америку?
– Прости меня, па! Я очень тебя люблю, но его тоже. Я жить без него не могу. – Она заплакала. – У него нет детей, и, может, когда я рожу, он не захочет с нами расставаться…
Иван Антонович так и запомнил дочь – в слезах, жалкую, растерянную, готовую унижаться перед этим хлыщом. Его охватила отчаянная злость и обида на дочь. Нельзя, чёрт возьми, забывать о своём самолюбии, гордости женской. И чувство ответственности должно быть, в конце концов! Она не понимает, что подводит его своим отказом лететь вместе? Хорошо же он начинает свою командировку! И вообще! Ей наплевать, как он там будет совсем один. Если бы сказала сразу, что не поедет, когда он ещё только принимал решение относительно этой командировки, он не принял бы приглашения американского университета. Но сейчас… Он уже ничего не может изменить. Что о нём подумают и американские, и советские коллеги! Истерик? Полоумный?
…Месяца через три она прислала ему письмо. Снова просила прощения. Писала, что чувствует себя хорошо, готовится досрочно сдавать сессию, живёт на частной квартире. Иван Антонович подумал, что Василий Щербаков, видимо, взял на себя заботу о ней, раз она проявила такое упрямство. Во всяком случае, на те деньги, что отец ей оставил, она не могла позволить себе такую роскошь, как съёмное жильё. Слуцкий ответил на её письмо, рассказал, как устроился, о своих первых впечатлениях. На его письмо она не ответила. Он отправил ещё одно. Позвонить ей не мог – она не сообщила свой новый телефон.
Иван Антонович очень волновался. Анюта либо уже родила, либо это событие вот-вот должно было произойти. Когда он получил письмо от Щербакова, у него потемнело в глазах. Он сразу понял, что Анюты больше нет. Василий написал, что Аня родила девочку, которую он взял в свою семью. Сейчас оформляет документы на удочерение.
Слуцкий не испытывал тогда никаких чувств к малютке, которая забрала жизнь его дочери, и сразу решил, что не будет заявлять о своих правах на ребёнка. Ей будет лучше в семье отца…
О Господи! Ну зачем снова об этом? Зачем вытаскивать наружу такие далёкие и, казалось, прочно забытые painful experiences [1]1
Тяжелые воспоминания.
[Закрыть]!
Ну вот, совсем отвык от русского языка. Ничего. Теперь и наслушается, и наговорится. С головой окунется в русскую атмосферу. Полное, так сказать, погружение. Какое тебе погружение, старый дурень, когда скоро уж за гранитную плиту погружаться, пытался рассмешить себя Слуцкий, но от резкой боли в груди чуть не вскрикнул. Осторожно, чтобы не спровоцировать новую болевую атаку, достал из кармана пиджака пластиковую трубочку с лекарством и выдавил в рот одну пилюлю. Сердце стало беспокоить в последнее время.
Вот побудет в Москве немного – и назад. Домой. Там спокойно, удобно, привычно. Там работа, любимая лаборатория. Что ему ещё нужно? Как поселился в университетском кампусе тридцать лет тому назад, так и живёт там до сих пор. Дом на берегу океана купил, поддавшись американскому менталитету, но сам необходимости в новом жилье не ощущал. Хотя дом очень хорош! Просторный, светлый, с собственным пляжем.
Теперь вот внучка пусть приезжает и хозяйничает. Наверное, у неё семья – муж, детишки. Да, да! Скорее всего он прадед! Да и Щербаков этот, Василий Юрьевич… Как ни настраивал себя против него Иван Антонович, всё же отдавал ему должное в том, что ведёт себя этот человек достойно. Дочь свою внебрачную не только признал, но и в семью взял, а это непростое дело – сознаться перед женой в адюльтере. Вину свою как перед Анютой, так и перед самим Слуцким, видимо, чувствует. Недаром ни разу о денежной помощи не попросил. Даже наоборот – отказывался, когда Иван Антонович предлагал. Может, на старости лет, мечтал Слуцкий, появятся в его жизни люди, нуждающиеся в его заботе и поддержке.
Теперь ему хотелось скорее попасть в Москву, в дом на Краснопролетарской, в котором тридцать лет назад он побывал при таких странных обстоятельствах. Где, взгромоздившись на подоконник на лестничной клетке, говорил с неким Щербаковым Василием Юрьевичем о чести, любви и ответственности.
2
В гостинице Иван Антонович принял душ, накинул белоснежный махровый халат и блаженно растянулся на широкой, застеленной мягким покрывалом кровати. Пару-тройку часов можно поспать – тяжёлый перелет через океан все-таки утомил. Перед семьёй Щербаковых – именно так было подписано письмо, где ему назначалась сегодняшняя встреча, – хотелось появиться бодрым, отдохнувшим и свежим. Образ Деда Мороза, в котором ему придётся теперь выступать, очень радовал и тешил, но требовал соответствующего обличья. Измождённый Санта – такая же нелепица, как брызжущий гемоглобином Пьеро.
На вешалке в шкафу висел добротный, только что отутюженный тёмно-синий костюм, белая рубашка с хрустящими от крахмала воротником и манжетами, скреплёнными золотыми запонками, и синий в бордовую полоску галстук. Пристрастия Слуцкого в одежде были очень консервативны, но выбранным туалетом он остался доволен. За пару недель до отъезда прошёлся по магазинам, купил этот костюм, но что привело его в полный, почти детский восторг – чёрные кожаные штиблеты с блестящими резиновыми галошами на рифлёной подошве. Ностальгического алого подбоя из байки они не имели, но так грели душу, что он тогда даже не стал убирать их в гардеробную, а оставил на журнальном столике. Для любования…
Ровно в шесть часов вечера высокий пожилой господин в длинном тёмно-сером пальто появился под элегантным козырьком «Палас-Отеля». Шерстяной коричневый шарф, немодно уложенный на шее в жёсткий нахлёст, добротные замшевые перчатки и резиновые галоши, надетые на дорогие ботинки, придавали его облику что-то притягательное и непонятное. В том смысле, что непонятно, из каких таких запасников времени и пространства этот господин прибыл в Москву.
Тридцать лет Слуцкий не был в городе, где произошли почти все главные события его сознательной жизни, и сейчас разглядывал кусочек этого города с таким живейшим интересом, что глаза излучали горячую молодую энергию.
Первая Тверская-Ямская, которую Иван Антонович по-старому называл улицей Горького, уютно освещалась жёлтым, как на детской картинке, светом. Редкие снежинки ласково опускались на капот и крыши машин, намертво застрявших в безнадёжной пробке что в одну, что в другую сторону. На сердце вдруг стало легко и радостно. Москва словно узнала его после долгой разлуки и радовалась возвращению.
Слуцкий улыбнулся. Встреча с прошлым волновала, но не казалась уже такой тревожной. Волновало и предстоящее свидание с Щербаковыми. Он привёз им подарки из Америки, но в последний момент оставил их в номере отеля – вот познакомится сегодня со всей семьей, а одаривать завтра будет.
Вереница машин в направлении Триумфальной площади вдруг неожиданно и резво тронулась с места. Слуцкий остановил такси и отправился на Краснопролетарскую. Несмотря на густой снег, который уже валил с неба крупными хлопьями, он отпустил машину в самом начале улицы и пошёл пешком. Гигантские снежинки падали на асфальт и тут же таяли, попадая в какую-то химическую гадость.
Нет плохой погоды, есть плохая одежда, весело подумал Слуцкий и не без удовольствия наступил галошей в грязную ледяную жижу. Поднял голову вверх, втянул в себя морозный воздух, и снежинки защекотали в носу. Он засмеялся и почувствовал себя на тридцать лет моложе. Здорово, что он снова на московской улице, дышит московским воздухом, и ждёт его московская внучка! На душе стало хорошо и празднично. Но как изменилась улица! Её совсем не узнать. Он дошел наконец до нужного дома и в нерешительности остановился. Забыл, в каком подъезде… во втором… нет, в третьем, наверное… Табличку над входом в подъезд так замело, что разобрать на ней что-то оказалось невозможно, как он ни вглядывался. Грузная пожилая женщина, проходя мимо, замедлила шаг и с любопытством оглядела его с головы до пят.
– Ищете чего?
– Да. Не могу, знаете ли, вспомнить, в каком подъезде квартира пятьдесят шесть будет. В этом, – он указал рукой на ближайшую дверь, – или в том? – И Слуцкий слегка повёл головой.
– Это у которой дочка, что ль, померла?
– Померла? Когда? – ослабшим вмиг голосом спросил Иван Антонович.
– Да разбилась вроде… С лестницы, что ль, упала… А когда? Либо в том месяце, либо в позатом. Не скажу точно. Щербаковой дочка была. Катерины Ивановны, – оживилась тетка. – Вот в этом подъезде, – неожиданно громко выкрикнула она, ткнула авоськой в сторону двери, около которой стоял Слуцкий, и заковыляла дальше.
Иван Антонович сидел за большим овальным столом, слушал рассказ Катерины о Даше, вглядывался в фотографий, с которых на него смотрела сначала малышка, потом девочка, потом взрослая девушка, и пытался понять, почему эта приветливая симпатичная женщина, сидящая напротив него, врёт. Либо она врёт, либо бабка на улице просто городская сумасшедшая, что, конечно же, не исключено. Но откуда тогда такое количество деталей?… Упала с лестницы… в позатом месяце…
– Катерина, а своих детей с Василием Юрьевичем бог не дал?
– Мы Дашеньку любили как свою. «Любили» – это я про Васю. Я-то её и сейчас обожаю, хоть она и не захотела жить со мной одним домом. Она тоже очень любит меня! – поспешила заверить Катерина. – Но мне психолог объясняла, да это, в общем, и без психолога понятно, что есть люди, которые только и ждут, чтобы их пожалели, а есть такие, которых даже сочувствие оскорбляет. Вот Дашенька из таких! А теперь представьте, что у инвалидов все эти чувства до болезненности обострены. Чужая помощь для них – острый нож, потому что это есть подтверждение их физической ущербности.
Катерина как-то туманно ответила на вопрос. Больше того, Слуцкому даже показалось, что она смущена. Впрочем, он совсем её не знает, и то, что принимает за смущение, может просто оказаться её манерой общения. К тому же многим людям, ведущим замкнутый образ жизни, вообще свойственна некоторая робость. А Катерина, судя по всему, домоседка. Курит вот много! Пепельницу опорожняла два раза. Но кто знает, может, она табакоманка, придумал он новое словечко.
– Вы всегда так много курите?
– Нет, что вы! Я курю, только когда волнуюсь, – честно призналась Катерина.
Волнуется, значит, отметил про себя Слуцкий и снова налил себе коньяку. Он тоже почти не пьёт, а за два часа влил в себя граммов двести пятьдесят. Тоже ведь волнуется. Вдруг ему пришла в голову интересная мысль. А не попросить ли Катерину показать не эти заранее заготовленные фотографии, а весь семейный фотоархив.
– Конечно, если вам будет интересно, – легко согласилась она и достала из книжного шкафа красный бархатный альбом.
В советское время они имелись почти в каждой семье, поскольку в отличие от всего остального никогда не были в дефиците и стали поэтому едва ли не самым популярным подарком. В Воронеже у них был точно такой, но, когда они с Анютой переезжали в Москву, он сложил все фотографии в пакет, а сам альбом кому-то подарил. Слуцкий ласково погладил бархат «против шерсти», чтобы рука вспомнила забытое ощущение – сопротивление упрямых и прохладных на ощупь ворсинок.
Иван Антонович тяжело вздохнул и взглянул на Катерину. Она разрешила ему посмотреть семейный архив без смущения и замешательства – значит, была уверена, что никакой другой девушки, кроме Даши, он там не увидит. И всё же ядовитое чувство, что столкнулся либо с хорошо спланированной афёрой, либо с чем-то абсурдным и обескураживающе непостижимым, не проходило. Вообще, этот камерный ужин на двоих вместо весёлого семейного застолья, на которое он рассчитывал, просто ошеломил.
– Скажите, Катерина, а когда мы сможем увидеться все вместе, я имею в виду с Дашей? И каким образом?
Катерина взглянула на часы.
– Можно было бы и сегодня! Сначала мы с Дашенькой так и планировали – я встречаю вас здесь, и мы вместе едем к ней… Но видите, как всё обернулось! Я вас заговорила, и сейчас ехать к ней уже поздновато, я думаю. Лучше перенести на завтра. А вот по телефону поговорить с ней можно, если хотите… Хотите?
Слуцкий смешался. Он не был уверен, правильно ли начинать знакомство с Дашей с телефонного разговора. Поганая вещь этот телефон! Иван Антонович признавал его только для делового общения, а с близкими надо разговаривать глаза в глаза. Но любопытство взяло верх. Очень хотелось послушать, как она говорит…
– Привет, дед! Нужно сразу определиться, кто вы, доктор Зорге!
– А какие у тебя в запасе варианты? – Впервые за то время, что зашел в дом, Иван Антонович улыбнулся.
– «Дед» – это раз! «Ты» – это два! Остальные мне не нравятся. О'кей, Дед?
– О'кей, девочка!
– А где тебя с мамой черти носят? Я «оливье» нарубила, он тут тает, понимаешь, а ты там небось старые фотки перебираешь!
Даша ещё что-то говорила, в трубке звенел её голос, Иван Антонович, добродушно похмыкивая, ей отвечал, но немногословно, больше для порядка. Ему хотелось, чтобы инициатива в разговоре принадлежала ей. Из интонаций её голоса, активной, чуть ершистой манеры говорить, фотографий, которые видел, и рассказов Катерины складывался образ его внучки – отважной, умной, смешливой, в глубине души которой затаилась то ли печаль, то ли ещё что-то такое, чего не должно быть в душе молодой девушки.
Господи, почему идея познакомиться с ней не приходила ему в голову раньше!
– Я к тебе завтра приеду, девочка. Сегодня уже поздно. С женихом-то познакомишь?
– Ну вот, ты уже всё знаешь! – как-то слишком жёстко отрезала Даша.
– Нет, девочка, ещё не всё!
* * *
Гостиничная кровать оказалась такой удобной, что Иван Антонович отлично выспался. Завтрак он заказал в номер и, с аппетитом поедая овсяную кашу, жалел, что столько лет находился в плену своей ненависти к малознакомому Василию Щербакову, злости на Советский Союз, в котором он влачил полунищенское существование и дьявольской смеси любви-жалости-раздражения к строптивой дочери. Из-за этого он почти тридцать лет не был в Москве и совсем забыл, какое здесь всё родное – воздух, улицы, небо, снег, дождь, ветер… Ему не так долго осталось жить. Нужно обязательно приезжать сюда каждый год! Подпитываться энергией родины. Навещать родные могилы…
На могиле дочери он вообще никогда не был, и сейчас, оставив такси у ворот Котляковского кладбища, с волнением шёл по заснеженной тропинке. Он очень боялся, что почти за три десятка лет, которые прошли со времени её смерти, место захоронения дочери вообще невозможно будет найти. В том, что за могилой никто не ухаживает, Слуцкий был уверен. Вчера даже не стал задавать Катерине этот вопрос, чтобы не смущать. К большому своему удивлению, на участке, обнесённом низенькой оградой, даже возвышалось надгробие. Очень простое, сделанное из каменной крошки, хоть и обсыпалось по краям, оно не позволило маленькому скорбному холмику сравняться с землёй.
Иван Антонович положил на снег красные гвоздики и прерывисто задышал. Воздух из его легких моментально превратился в пар и растворился в морозной утренней прозрачности. Анютка, Анютка…
В кладбищенской мастерской Слуцкий выбрал бело-серый мрамор для памятника дочери, оплатив по доброй советской привычке весь заказ полностью.
Он и дом свой американский оплачивал так же, не желая воспользоваться ни кредитом, ни рассрочкой. Ну что делать – не любил человек жить в долг.
Как горько, что Анюты нет! Ей было бы хорошо в светлом просторном доме. А он смотрел бы на неё, и сердце его наполнялось бы нежностью и любовью. И никогда, никогда бы больше он с ней не ссорился…
К Даше Иван Антонович приехал ближе к вечеру вместе с Катериной и оправдал образ Деда Мороза на сто процентов. Потрясающий букет, от которого женщины пришли в полный восторг, состоял из белых и фиолетовых цветов, опутанных кудрявой зелёной травой. Плотная, цвета молодого салата сетка бережно, живописным кулёчком обёртывала свежесрезанные стебельки, над которыми «летали» две шёлковые пчёлки, закрепленные на длинных упругих проволоках. Красное грузинское вино, итальянское шампанское, свежая клубника, коробка роскошного вида пирожных, шоколад, конфеты… Кухонный стол, за которым расположились Даша, Валера, Катерина и Иван Антонович, не вместил и половины всех даров. И всё же это было только начало!
Катерине Слуцкий вручил длинную золотистую картонку. Даше – узкий пенал сандалового дерева. Женщины вспыхнули от удовольствия и радостного предвкушения, нетерпеливо снимая с упаковок ленточки и бантики. Подарки они увидели одновременно, и обе не смогли сдержать восторженного восклицания. Катерина, надев очки и осторожно отгибая тончайшую папиросную бумагу с золотыми нитями, медленно вынимала норковый палантин палевого цвета. В сандаловом пенальчике Даша нашла изящный кулон из аметиста неровного окраса – от розового до тёмно-фиолетового и широкий золотой браслет с крупным аметистом на застёжке.
Катерина прослезилась, сняла свои нелепые очки, промокнула салфеткой глаза и, закусив губу, укоризненно покачала головой – зачем, дескать, так шикарно. Даша, с помощью Валерки застегнув браслет с кулоном и полюбовавшись на нарядную ручку, раскрыла деду объятия.
Слуцкий был очень, очень рад. Ему нравилось, как женщины ответили на его подарки, нравились сами женщины, нравилось быть Дедом Морозом, но больше всего просто дедом. Перед Валеркой он извинился за то, что ничем не одарил, но кто знал…
– Валера, я обязательно это исправлю, не огорчайтесь. Вы симпатичный молодой человек, и я очень доволен, что у Даши есть друг. Скажите, а вы с ней как-то выбираетесь из дома? Нельзя же девочке всё время в четырёх стенах!
Катерина, Даша и Валерий переглянулись, потому что все вспомнили одно и то же – похороны Зои. Именно тогда Даша «выбиралась» из дома у Валерки на руках. Но тема эта была под запретом. Молчание нарушила Катерина:
– Да, конечно, выходят. Валера, знаете ли, Иван Антонович, просто молодец. Берёт Дашу на руки – и в машину!
Валерка, скромно потупившись, смотрел то на Дашу, то на Слуцкого. Он даже не скрывал, что хочет понравиться деду. Все хлопоты по приёму гостя, которые обычно выпадают на долю хозяйки, он взял на себя. Сам готовил еду, накрывал стол, под одобрительные возгласы Слуцкого и Катерины доставал из духовки противень с зажаренной курицей и подрумяненной картошкой. Никакой натянутости за столом не чувствовалось, и лишь один эпизод внёс некоторое напряжение в атмосферу праздника. Ободряемый ласковым доброжелательством Слуцкого, Валерка обратился к нему с неожиданным предложением:
– Я вам, Иван Антонович, тоже ведь теперь не чужой. Давайте я, как и Даша, буду называть вас дедом!
– Ну это лишнее, голубчик! – не раздумывая ни секунды, ответил Иван Антонович. – Пока, во всяком случае… Даша, – быстро переменил он тему, – скажи, а где ты наблюдаешься, у какого врача? Давай-ка составим новый план лечения. Мне говорили об очень хорошей клинике по твоему профилю в Швейцарии. У тебя есть заграничный паспорт? Если нет, начинай оформлять, нечего время тянуть! Ты молодая, со спортивной закалкой. Понадобится операция – ты должна хорошо её перенести.
– Дед, ты не торопись со Швейцарией. Знаешь, у нас тоже кое-что умеют. А за участие спасибо! Мне сейчас особенно оно понадобится, потому что… – Даша замолчала, опустила вниз голову, провела ладошками по бёдрам и взглянула сияющими глазами сначала на Ивана Антоновича, потом на мать. – Мама, я не говорила тебе… Так вот… И ты, Дед, за меня порадуйся! Я уже несколько дней, как чувствую свои ноги. Такого не было десять лет! Понимаете? Десять! Мне сейчас нужен специальный массаж и курс инъекций нового препарата. С массажем я ещё как-то справилась бы, но инъекции не осилить. Нереально дорого! Так что если поможешь, Дед, будет, конечно, здорово.
У Катерины снова заблестели глаза.
– Дочка! Боже мой! Неужели появилась надежда? Счастье-то какое! – взволнованно заговорила она и бросилась обнимать Дашу, потом радостно обратилась к Слуцкому: – Иван Антонович! А вы – ну просто добрый ангел. Надо же было появиться в нашей жизни именно в этот момент!
Он смотрел на светящуюся счастьем Дашу, на Валерку, с аппетитом и сосредоточенно поедающего клубнику, на взволнованную обнадеживающей новостью Катерину, и к нему вновь пришло ощущение, впервые возникшее в её доме. Словно его и Щербаковых разделяла стена тумана, за которой он не мог ничего толком разглядеть, как ни старался, и упускал поэтому что-то очень важное. Словно за туманным занавесом разыгрывали плохую пьесу, но он никак не мог понять, что именно ему не нравится. А может, он напрасно всё усложняет и не стоит подозревать в неискренности этих милых женщин, которые так благодарно откликнулись на его участие в Дашиной судьбе?
– Знаешь, девочка, хороший результат нужно закрепить, поэтому не теряй время и давай «добро» на все виды лечения. А потом все вместе приедете ко мне в Коннектикут. Замечательный штат! У меня там большой дом на берегу океана. Нам всем места хватит.
Даша сладко зажмурилась и подняла голову.
– Господи! Неужели моя жизнь наконец-то изменится?
Валерка смотрел на Слуцкого, раскрыв рот. Приглашение приехать в Америку и жить там в доме на берегу океана очень его взволновало. Глаза вдохновенно заблестели, щеки зарумянились, будто Иван Антонович нарисовал перспективы его, Валеркиного, участия в программе освоения космоса. В руках он крутил салфетку и нетерпеливо подался вперёд.
Слуцкий улыбнулся.
– Валера, на какой вы ездите машине?
– Сейчас на никакой не езжу, – почти скороговоркой ответил Валерка. – У меня её украли, так и не нашли, я на новую коплю.
– И много не хватает до нужной суммы?
– Три, то есть шесть тысяч, если с разными прибамбасами.
– Хорошо. Я добавлю. Завтра же.
Отвернувшись от очумевшего Валерки, он обратился к Катерине:
– За вами, кстати, во сколько завтра заезжать?
Катерина задумалась и начала вслух составлять план следующего дня:
– Завтра Васин день рождения, и утром я поеду к нему на кладбище. Часам к двум точно буду дома, ну, часик передохну… Как, Дашенька, удобно тебе, если мы с Иваном Антоновичем приедем часа в четыре?
Даша гневно сверкнула глазами в сторону матери и недовольно поджала губы.
– А на каком кладбище похоронен Василий Юрьевич? – спросил Слуцкий.
– На Крестовском, – легко ответила Катерина, убирая в сумку очки…
Уже в машине Иван Антонович поинтересовался, давно ли Даша и Валерий объявили себя женихом и невестой.
– Нет, совсем недавно! – словно удивилась она. – Буквально перед вашим приездом.
Не слишком ли много знаменательных событий в семье связывается с моим приездом? – подумал Слуцкий.
