Текст книги "Китайский цветок"
Автор книги: Эмма По
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)
Поняв, что была на волосок от разоблачения, Зоя притихла и, закусив губу, решила вообще помалкивать, если не уверена в собственной сдержанности. В ответ на вопрос матери она лишь кивнула.
– Вася никогда не хотел иметь ничего общего с этим Слуцким, – закончила она свою мысль. – Ну не то чтобы с ним лично, а помощи его никогда не хотел. Говорил, что деньги его могут посеять между вами соперничество и зависть. Если б я не согласилась на его помощь, Зоя была бы жива. Это я попросила ее поехать к тебе – поговорить, подготовить к встрече с дедом, рассказать, в конце концов, о той давнишней истории. Сама я не решилась. Ты девочка эмоциональная, привыкла все глубоко переживать…
– Давай обо всем этом потом, – проникновенно сказала Зоя, и положила руку на колено матери. Зоя полностью овладела собой.
Катерина погладила ее пальчики.
– Какие у тебя руки красивые. Даже красивее, чему Зои были.
Зоя улыбнулась нежно и грустно.
– Мам, в прихожей ее сумка. Принеси. Оттуда надо взять кое-что… Я, когда паспорт Зоин искала, деньги там видела. Они нам теперь пригодятся. На похороны, – добавила она еле слышно. – А тебе, мам, предстоят тяжелые дни.
Из сумки, в которой Зоя оставила только то, что посчитала нужным, Катерина достала двадцать тысяч рублей, стянутых тонкой красной резинкой, и удивленно воскликнула:
– Зачем Зоенька носила с собой такие большие деньги? Не знаешь?
– Она долго копила на весеннее пальто, и мы с ней как раз собирались в магазин. Тут неподалеку открылся торговый центр, Зоя сказала, что со специальными дорожками для колясок. Она хотела вместе со мной… Мам, в сумке должны быть ключи от Зоиной квартиры. Посмотри.
Катерина порылась в недрах кожаной торбы и вытащила яркий блестящий брелок, с которого Зоя предусмотрительно сняла ключ от квартиры Лапы, чтобы мать не задавала лишних вопросов.
– Зоя говорила, что рассчиталась с квартирной хозяйкой до конца месяца, так что ты не очень спеши, мам, но тебе придется собрать Зоины вещи и перевезти к себе. Одежду и украшения потом мне привези – посмотрю, что подойдет. Обязательно возьми Зойкин шар счастья. Обязательно, мам, слышишь? Я хочу, чтобы он был у меня!
Катерина покомкала в руках платочек.
– Доченька, тебе очень нужен этот шар?
– Нужен. Почему ты спрашиваешь?
– Можно я его себе возьму на память о Зое и Васе – ведь это он ей покупал. А вот кто название такое придумал «шар счастья» – не помню. Не ты?
– Нет, мам, Зоя. Точно. Зоя.
– Зоенька обожала этот шар и с самого детства его хранит. Хранила… – Она снова заплакала.
Простая старая игрушка, права на которую заявили обе женщины, представляла собой нечто среднее между ужасной прелестью и милейшей пошлостью. Прозрачный стеклянный шар, заключавший в себе припорошенную снегом пластмассовую идиллию, подарил Зое отец, когда она была еще совсем девчонкой. Искрящиеся снежинки волшебно кружились в глицериновом воздухе и медленно оседали на неописуемую красоту, при виде которой Зое всегда хотелось рыдать. Никакой другой мир не мог сравниться с дивным белоснежьем стеклянного шара.
В детстве она часами, как дурочка, могла вертеть его в руках и фантазировать на тему пластмассовой жизни. Да не отдаст она никому шар счастья! Даже матери. Он ее, и только ее.
– Мам, извини. Я очень, очень хочу оставить его себе. – Зоя ласково посмотрела на мать. – И потом, знаешь… хочу вернуться к нашему с Зоей разговору об этом, как там его… Слуцком. Она сказала, что он ну совсем не знает, как сложилась жизнь нашей семьи после его отъезда в Америку. Давай не будем говорить ему о Зое вообще.
– Как это? – удивилась Катерина. – И почему?
– Он совершенно чужой нам человек. Зою никогда не видел, и его притворное сочувствие… ну, как это сказать… оскорбит ее память. И папе, я думаю, это решение было бы по душе.
Катерина закрыла руками лицо. Зоя терпеливо ждала, когда схлынет новая волна материного горя, чтобы продолжить. Но Катерина неожиданно подошла к дочери и присела около нее на корточки.
– Дашенька, – она положила голову ей на колени, – какая же ты хорошая девочка. Какое доброе у тебя сердце.
– Ну так как, мам? Ты согласна?
– Даже не знаю, доченька. – Катерина вернулась в свое кресло. – Боюсь, что проговорюсь, и неудобно получится.
– Он приедет еще через полтора месяца. У тебя есть время подготовиться и продумать, что можно говорить ему, а что нет.
– Что значит «подготовиться»?
– В доме полно разных фотографий, например. Оставь только те, на которых нет Зои. И семейный фотоальбом отредактируй. Он же наверняка захочет посмотреть семейную фотолетопись.
Эта идея Катерине не понравилась. Она нахмурилась.
– Знаешь, давай лучше без обмана. – Она вдруг осеклась. – Я имею в виду без этой, как ты говоришь, «редакции».
– Мам, есть еще одна причина! – голос Зои как-то нехорошо напрягся. Она дотронулась до повязки на лбу. Видимо, от активной работы мышц лица разболелась рана. – Еще одна причина, – повторила она обессиленным голосом. – Мы совсем не знаем, что он за человек. Вдруг какой-нибудь чудик подозрительный. Вдруг его насторожит смерть сестры перед самым его приездом… Замучает нас своими расспросами. А нам это сейчас надо? Не знаю, как ты, а я точно психану! Ты сама видишь, что у меня с нервами творится. Обидится тогда дед и заявит, что передумал внучку поддерживать. Он же, по Зоиным словам, обозначил два объекта для финансовых вливаний – внучка и лаборатория какая-то. Скажу тебе честно, мам, я огорчусь, если Деньги уплывут в какую-то сраную американскую лабораторию. Да и тебя поддержать надо. Я же все вижу! Трудно тебе живется…
Как ни странно, довольно туманный довод дочери рассеял сомнения Катерины, и спорить она больше не стала. Неожиданно дочь заявила, что очень устала и хочет спать.
– Так что, мам, тебе придется двигать в сторону дома.
– Ой, ты сказала сейчас совсем как Зоя. – Катерина снова разрыдалась.
Зоя готова была прикусить себе язык. Нужно постоянно за собой следить!
В первую очередь за речью. Поменьше командных интонаций и напора. Господи! Как долго ей придется терпеть?
– Не обижайся, мамуль! На моем диване очень неудобно вдвоем. Я сегодня ночью совсем почти не спала. Давай до завтра? А? Не обиделась?
– Нет, Дашенька! Что ты!
– Дать тебе денег? У меня есть немного. Сейчас по всем делам лучше на машине ездить – иначе устанешь очень.
– Не надо, не надо! – отмахнулась Катерина. – Скажи лучше, что тебе завтра из еды привезти?
– Ничего. Я закажу все, что надо, по телефону. После похорон устроим здесь поминки. Это я беру на себя. Не думаю, что будет очень много хлопот – людей-то… несколько человек всего! Завтра позвоню ей на работу, скажу, что произошло. Кто-то ведь придет оттуда с ней проститься…
С работы на похороны пришло на удивление много народу, и Зоя даже пожалела, что родственно-дружеская сторона представлена так скудно – пара выживающих из ума теток, две подружки еще институтской поры и сосед Валерка.
Сначала Зоя вообще никому не хотела звонить, но потом ее разобрал какой-то бесовской кураж. Участие в собственных похоронах оказалось азартным делом, а узнать, какое впечатление произвело на людей известие о твоей безвременной кончине, – пьянящее удовольствие.
Когда диспетчер соединила ее с Костиком Лапиным, голос предательски дрогнул, что пошло, как говорится, «в тему». Лапа был настолько потрясен, что не мог вымолвить ни слова, и молча выслушал информацию о «где» и «когда». «Что прям, так сразу и умерла?» – только спросил он не своим каким-то голосом, и Зое показалось, что он готов расплакаться. Подружки, до которых дозвонилась вечером, сразу разревелись, потом начали охать и задавать очень дурацкие вопросы.
Постепенно небольшой список, который она составила, расширялся, однако никого из включенных в него знакомых не оказалось дома. Но Зоя уже вошла во вкус. Идея сообщить о своей смерти бывшим любовникам показалась великолепной. Кого-то она вспоминала тепло, кого-то совсем плохо, но услышать, что скажет каждый из них по поводу ее смерти, было чертовски интересно. Зоя представляла мужчин, с которыми когда-то была близка. С каждым были особые отношения, только им двоим понятные шутки, свои словечки, каждый придумывал ей разные милые прозвища, у каждого была любимая поза в постели…
Зоя погрузилась в воспоминания, и оказалось, что на самом-то деле она любит их всех!
Во всяком случае, сейчас она бы с нежностью поцеловала каждого. Когда же поговорила с ними по телефону, романтическое настроение быстро улетучилось. Один даже имени ее не вспомнил, и Зоя, начав было объяснять, кто да что, обозвала его в конце концов «козлом» и дала отбой. Другой сказал, «очень жаль, но при чем тут я». Третий внимательно выслушал, выразил соболезнования, но честно признался – на похороны придет вряд ли.
Больше она никому не звонила, но что обманывать себя? – расстроилась ужасно. Сволочи! Козлищи неблагодарные! Чтоб вам всем пусто было! – утирая слезы и сморкаясь, злобно шептала Зоя.
На фоне тотального мужского паскудства благородная готовность Валерки прийти Даше на помощь блеснула как диамант в навозной куче. Если б не он, Зоя не могла бы присутствовать на похоронах, а появиться там ей очень хотелось. Надо, чтобы все увидели ее такую – с забинтованной головой, страшным синяком и заплывшим глазом. Как живое свидетельство случившейся трагедии. Чтобы все смотрели на нее и думали об одном и том же – красивая и здоровая погибла, а скрюченная уродка осталась жива. Какая несправедливость судьбы!
Валерка, не раздумывая, откликнулся на просьбу помочь. Ловко подхватив ее на руки, посадил в машину. Потом, уже в ритуальном зале морга, устроил на раскладном стуле с подлокотниками, купленным еще Василием специально для дочери, чтобы можно было вывозить ее из четырех стен.
– Ты похудела, старуха, от своих переживаний, – сказал он, и Зоя поняла, что этот способ передвижения они с сестрой уже практиковали – со стульчиком или без, но с Дашкой на руках наверняка!
Зоя наблюдала за Валеркой и была поражена абсолютной естественностью его действий. Ни намека на смущение! Такого, казалось бы, закономерного в ситуации, когда идешь с взрослой женщиной на руках и народ вокруг начинает глазеть на вас, как на экспонат кунсткамеры…
Увидав ужасно изменившееся и грубо загримированное лицо сестры, лежащей в гробу, Зоя чуть не лишилась чувств. Слезы лились безостановочно, опять разболелся шов над бровью. Желая подчеркнуть такую яркую Дашину примету, как длинные ногти, Зоя покрыла их кроваво-красным лаком и только у гроба поняла, как вульгарно это выглядит. Но нет худа без добра, успокоила она себя. Все с удивлением пялятся на ее маникюр и, конечно, сравнивают ее руки с Зоиными.
Интересно, что бы они все делали, если б узнали, как мастерски она их обдурила и продолжает дурить?! Но никто не знал. Все стояли вокруг гроба со скорбными лицами. Ужасно плакала Катерина – теперь до конца дней будет казнить себя за то, что Зоя погибла из-за ее неправильного решения. Подружки шмыгали носами и аккуратно, чтобы не поплыл макияж, промокали платочками слезы.
Лапе было явно не по себе. Зоя с удовлетворением отмечала и воспаленные глаза, и плотно сжатые губы. Он произнес прощальные слова. Сказал, что она была замечательной темпераментной девушкой, отличным умным другом. Уж про темперамент мог бы не упоминать, подумала Зоя. В устах бывшего любовника эта характеристика прозвучала явно двусмысленно.
Приехали на Крестовское кладбище. Процессия тяжело продвигалась по узкой заснеженной тропинке. Зоя снова обхватила Валерку за шею и скоро почувствовала, что он устал. Она слышала его учащенное дыхание, а когда он поворачивал к ней голову, ее обдавало горячим, прогретым натруженными легкими воздухом.
Зоя настолько вжилась в образ сестры, что подобно Даше прониклась к Валерке искренней благодарностью за его участие и просто симпатией к хорошему доброму парню.
– Ты как, Дашук? Не замерзла? – тихо спросил Валерка, усаживая ее на раскладном стуле и заботливо укутывая одеялом.
Зоя чуть заметно покачала головой.
– Спасибо тебе, и прости, что так обременяю.
– Перчатки надень! Простудишься. Валерка сделал вид, что не заметил ее благодарности.
Зоя послушно натянула перчатки и почувствовала, что в самом деле очень замерзла. Неподвижные ноги совсем окоченели. Она словно перестала их ощущать. Ничего удивительного, решила Зоя. – Ведь я инвалид.
…Похороны проходили чинно, с соответствующим случаю количеством слез, вздохов, скорбных речей. Зоя была довольна. Бросив в могилу сестры горсть земли и мысленно попросив прощения у нее и похороненного рядом отца, Зоя с каким-то мистическим ужасом вдруг осознала, что Зоя действительно умерла, и теперь она, Даша, заняла ее место, но осталась совсем одна, и это очень, очень грустно.
Группа людей, провожавших Зою в последний путь, значительно поредела, когда подъехали к Дашиному дому. За поминальный стол сели Катерина с дочерью и двумя тетками, Зоина подружка, Валера, Лапа и две девушки с Зоиной работы. За столом сидели часа полтора. Первой ушла Зоина подружка, потом девушки, что приехали вместе с Лапой, потом Валера. Катерина с тетками принялись за мытье посуды, а Лапа все сидел и сидел, умудряясь говорить долго и ни о чем, и нервно перескакивал с темы на тему. Даша, конечно, поняла, что он хочет с ней поговорить, но не знает, с чего начать, – поэтому ходит вокруг да около.
– Вас, Даша, не удивило, что фирма не сочла нужным помочь вашей семье с похоронами?
– Вы имеете в виду фирму, где работала Зоя?
– Ну да! «Золотое сечение»!
– Мы с мамой не думали об этом. Похоронили, и все. Хотя, если б помогли материально, не отказались бы. Сами понимаете – живем мы не шикуя…
– Ну да. А получается, чем богаче – тем жаднее.
– Ладно, Костя. Не думайте об этом…
Разговор снова иссяк. Посуда была вымыта. Катерина без обиняков предложила Лапе выйти из дома вместе с ней, так как хозяйке пора отдыхать, она, дескать, если он заметил, не совсем здорова. Но Лапа проявил настойчивость, заявив, что ему надо поговорить с Дашей наедине, и он намерен сделать это сегодня же.
Даша с покорностью усталой, измученной жизнью, вдрызг больной, но гордой девушки согласно закивала головой. Уже в прихожей, провожая мать с тетками, она шепнула Катерине, что Костя, наверное, хочет поговорить с ней о Зое – ведь он последний Зоин… Она от усталости никак не могла найти подходящего для Лапы и пристойного для материнского уха слова. Фаворит! – вдруг неожиданно для самой себя выпалила она. Мать понимающе улыбнулась и начала прощаться с Лапой уже без раздражения, даже тепло.
5
Даша въехала в комнату и застала Лапу разглядывающим фотографию на комодике. Сестра, подобно матери, любила выставлять напоказ картинки из семейного альбома… С Зоей в обнимку, с матерью в обнимку, с отцом тоже в обнимку – в общем, все ангелы. Что касается Зои, она-то всегда хранила семейный фотоархив в коробке и вдалеке от посторонних глаз. Сейчас Лапа разглядывал «обнимку» двух сестер в изящной костяной рамочке. Услышав поскрипывание инвалидной коляски у себя за спиной, он повернулся к Даше и внимательно вгляделся в ее распухшее лицо с повязкой на лбу.
– Зоя всегда говорила, что вы похожи. Даже фотографию какую-то показывала. Маленькую только. Там ваше сходство не очень как-то заметно, а здесь вижу – правда очень похожи…
– Угу. Особенно сейчас, – серьезно ответила Даша.
– Нет, я имею в виду здесь! – он дотронулся пальцем до рамочки.
Прежде чем продолжить разговор, она выдержала короткую паузу – словно подведя черту под предыдущей и, на ее взгляд, пустой частью беседы.
– Костя! Мама права. Я действительно очень устала и плохо себя чувствую. Вы же понимаете, что мне пришлось пережить в последние дни, – она вздохнула и снова потрогала бинт над бровью. – Вижу, что вы хотите меня о чем-то спросить и не решаетесь. Вы, наверное, хотите поговорить о Зое, спросить, рассказывала ли она о вас, любила ли вас…
Костя смутился и зашагал взад-вперед по комнате. Ни о чем из того, что Даша перечислила, он спрашивать ее не собирался. Но быстро нашелся. Подлец, сразу определила она.
– Знаете, – Костя заговорил мягко и доверительно, – все, о чем вы сейчас сказали, очень личное, и я не хочу это обсуждать даже с Зоиной сестрой. Но вопрос к вам есть. Собственно, это не столько мой вопрос, сколько моего, ну, и Зоиного шефа. В прошлом, конечно.
– Вопрос в прошлом или шеф в прошлом? – дурковала Даша. – Да вы сядьте, Костя. Что посреди комнаты свечкой стоять!
Он не двинулся с места, лишь спрятал руки в карманы брюк.
– Послушайте, я не очень большой мастер по части речей, – разозлился Лапа.
Ох, ох, ох! – какие мы нежные… Не обольщайся! По всем остальным частям ты тоже небольшой! Каламбур, хоть и не произнесенный вслух, насмешил, и Даша приложила кулачок к губам, чтобы они не растянулись в улыбке.
– Значит так! – сурово сказал Костик. – В пятницу шестнадцатого января – это, кстати, последний день, когда Зоя была на работе, – шеф улетел в командировку. Его и сейчас нет в Москве, но вчера он звонил и говорил со мной лично по поводу этого дела. – Костя вытащил руки из карманов и важно откашлялся. – Дело в том, что из его сейфа исчезла большая сумма денег в валюте. Перед отъездом шеф дал некоторые распоряжения Зое как своему секретарю относительно этих денег, и кроме нее, их взять было некому. У Зои теперь не спросишь, но это не означает, что дело будет замято. – Он отрицательно покачал головой и строго погрозил Даше пальцем. – Она на другой день-то не куда-нибудь, а к вам поехала, и есть основания полагать, что вы в курсе дела, в смысле вышеуказанной проблемы.
Костик решил наконец присесть и стал осторожно опускаться в кресло. Боевое, даже свирепенькое выражение лица исчезало. Таяло на глазах. Даша внимательно его разглядывала. Чуть насмешливо.
– То-то я вижу, вы такой деловой… Но главное – время для своего расследования вам удалось выбрать просто идеально!
Костик смотрел на Дашу в замешательстве. Издевается или нет? Вроде серьезная… Но нет. Все-таки издевается. Да что себе позволяет эта кривая инвалидка! Явно намекает на то, что он ведет себя бестактно. Лучше бы сестрице намекнула, что тырить деньги тоже не очень-то тактично. Хотя напор действительно можно было бы ослабить. Шеф просил его быть поделикатнее. Он ведь не уверен, что деньги взяла Зоя. Ну и про то, что время для расспросов сегодня неподходящее, тоже сказал. Но не встречаться же ему сто раз с этой уродкой, которая черт знает что о себе думает! А вообще, не надо было идти на поводу у Залесского, включаться в дурацкое и скорее всего бестолковое дознание и портить отношения с Зоиными родными… И тон взял скандальный какой-то…
– Даша, вы скажите мне прямо – известно ли вам что-нибудь про деньги, которые, пусть даже случайно, могли оказаться у вашей сестры? Она вам ничего такого не говорила?
– Нет. Ничего ТАКОГО она мне не говорила.
– Знаете, очень неприятно, что на Зою упало подозрение в краже денег. Давайте вместе в этом разберемся!
– Я позвоню вашему шефу, – ответила Даша.
– Залесского нет в Москве. Он же в командировке! – Костик, сам не зная почему, испугался.
А еще Костик не знал, какого результата он ожидает от своего расследования. В том смысле, какой результат был бы для него желателен. Ему действительно было неприятно, что шеф подозревает Зою. Уверенности у того, конечно, нет. Деньги могли взять и в понедельник утром, а в выходные дни охрана могла побаловаться. Сейчас умельцев – только свистни! Шеф все это учитывает, но смущает один моментик – о том, что в сейфе десять тысяч, знала только она. Для Залесского это не такая уж большая сумма. Скорее всего просто не любит, когда его дурачат. Но если помочь ему найти эти деньги – шеф будет признателен. Очень! Может и зарплату повысить, может и премию дать… Да мало ли у начальника способов отметить своего сотрудника!
Вчера Залесский говорил с ним по телефону. Вот кто умеет находить нужный тон! Вроде и не сказал ничего особенного, но Костику сразу захотелось сделать для него все, о чем он просит. Потом даже ругал себя за такую рабскую готовность, пока не понял, что это особенность характера Залесского, а не его. Именно поэтому тот – шеф, а он, Костя Лапин, его подчиненный.
После разговора с шефом Костик воспользовался своим ключом от Зоиной квартиры и, рискуя столкнуться там с Катериной Ивановной или с квартирной хозяйкой, все же обследовал ящички, полочки и укромные уголочки. Даже матрац поднимал, но денег, увы, не нашел. Может, Зоя и вправду ни при чем?
Костик опустил руку в карман и наткнулся на костяную рамку с фотографией Зои и Даши, которую ему удалось незаметно прихватить уже перед самым уходом от Зоиной сестры. Зачем он ее взял? Даша наверняка подумает, что на добрую память. Но какая-то неясная мысль, связанная с этой фотографией, все же свербила.
Он всматривался в Зоино лицо и вспоминал тот день, когда видел ее в последний раз. Пожалуй, она была чем-то встревожена. Нервная была, раздраженная. Если предположить, что именно тогда она обдумывала кражу, то состояние ее вполне объяснимо.
Костик рассчитывал в ту пятницу сразу после работы поехать с Зоей к ней домой – отдохнуть, выпить, фильмец какой-нибудь забористый посмотреть… Но она так противно вела себя с ним, что он в конце концов обиделся. Настроение его не улучшил и ее неожиданный поцелуй…
Вдруг весь тот день он словно увидел в кино, и все события, которые казались такими непонятными, обозначились ясно и четко, а ускользающие из логической цепочки звенья встали наконец на свои места. Стало очевидно, что Зоя обижала его нарочито! Ей не только не хотелось проводить с ним вечер, но даже выходить вместе после работы, как они делали обычно. Видимо, у Зои были свои планы на вечер, и участие в них Костика исключалось.
Предположим, она все-таки взяла деньги, а Костика отпустила потому, что хотела потратить их без свидетелей. А может, все проще? Может, просто на свидание пошла? Возможно, возможно… И все же… Хотела их потратить… Тогда скорее всего ей понадобились рубли, а шеф говорил о долларах!
Костик взглянул на часы – без десяти пять. Нырнув в метро, он через полчаса оказался у здания, в котором они вместе с Зоей работали и из подъезда которого она вышла вечером в ту пятницу. По дороге к метро – Костя начал загибать пальцы – четыре обменных пункта. Если же она пошла по какой-то причине в другую сторону, то на этой улице еще… раз, два, три.
В обменниках с ним разговаривали не очень-то любезно. Костик начинал с того, что справлялся, кто работал вечером в пятницу шестнадцатого января. Он обошел все семь обменников. В двух с ним вообще не захотели общаться. В одном как раз попал на кассиршу, которая работала в тот вечер, но ужасно напугал ее своей просьбой вспомнить девушку, изображенную на фотографии. Как ни странно, именно на ней Зоя выглядит наиболее адекватно. У самого Костика ее фотографий нет, если не считать немногочисленную серию, где она малость пьяненькая и так дурачится, что ее трудно узнать. Можно было бы порыться вчера в Зоиной квартире – но тогда этой идеи у него еще не было… В общем, в обменнике ее не признали. То ли Зоя там не была, то ли кассирша испугалась выговора от своего начальства. Паспорт там никогда не спрашивают – Костик знает это по собственному опыту, – так что посмотреть список клиентов тоже не удалось.
В четырех оставшихся нужная смена не работала, и никто помогать ему не стал. Без особой надежды на успех Костик записал, когда и в каком обменнике он теперь должен появиться, чтобы встретиться с пятничными кассиршами, и поехал домой.
Даша обживала новое жилище. Все здесь было непривычное, не ее. Ремонт, сделанный еще под руководством отца, превратил обычную квартиру в дом безногого инвалида, которому без посторонней помощи надо и мыться, и унитазом пользоваться, и одеваться-раздеваться, стирать, гладить и прочее, и прочее. Поэтому все было переделано под Дашку. Ванны не было вообще, душевой кабины в привычном понимании тоже, везде поручни да ремни-держалки, как в трамвае, и широченные дверные проемы без дверей, чтоб можно было свободно въехать на коляске…
Все это ужасно раздражало и мешало. Очень нервировало отсутствие зеркала, в котором можно увидеть себя в полный рост. Даже в ванной, чтобы причесаться, обработать рану над бровью, нанести на лицо крем, приходилось присаживаться и заглядывать в зеркало из положения сидя, как будто заискивая.
От нечего делать она начала обследовать хозяйство. Перетряхнула вещи, с удивлением обнаружила, что сестра покупала довольно дорогое белье. И где она находила эти фирмочки, в которых все волокли ей на дом! В шкатулке с побрякушками нашла два материных колечка – одно с аметистом, другое с лимонным топазом, которое помнила с детства. Решила было обидеться, но потом вспомнила свои обгрызанные, словно из другой жизни ногти, из-за которых никогда не носила колец, и обижаться на мать не стала. Полюбовалась красивыми пальчиками и снова подумала, почему идея гелевых ногтей не пришла ей в голову раньше, в «мирное», так сказать, время. Сколько раз подносила палец ко рту, но, почувствовав твердый гелевый панцирек, оставляла в покое. Вообще уход за ногтями превратился для нее в захватывающее развлечение. Каждый день она покрывала их новым лаком, благо нашла целую батарею флакончиков от нежно-розовых до кроваво-черных.
Заглянула в компьютер, одним глазом хотела посмотреть, над чем работала сестра, и увлеклась. Это был почти законченный перевод любовного романа. Героиня – женщина за тридцать, – не боясь одиночества, бросает и бросает своих мужчин в надежде встретить идеал. Оригинал романа лежал тут же на письменном столе, и Даша с интересом начала сравнивать английский текст с переводом. Да, сестре нужно отдать должное. Хороший перевод.
Приключения героини заинтересовали, и с английской книжкой в руках Даша прилегла на диван. Завершить работу сестра не успела совсем немного. Осталось страниц двадцать пять. Она полистала книгу, и пришла в голову мысль предстать перед издательством в образе Даши-переводчицы.
Она работала три дня, почти лишив себя отдыха. Валерка звонил два раза, но ее обуял творческий зуд, и терять время на разговоры с ним не хотелось. Перевод то казался неплохим, то вдруг переставал нравиться. Сколько раз перечитывала – все находила какие-то шероховатости. То «что-чтобы» начнет повторяться через каждое предложение, то «сказал-сказала» привяжется, то порядок слов не понравится, то вообще зазвучит по-дурацки на русском! Неизвестно, как долго она, подобно героине романа, искала бы идеал, но позвонили из издательства. За работой приехал курьер, который забрал перевод, отдал Даше новую книжку на английском и вручил конверт с деньгами – двадцать девять тысяч семьсот рублей. Что это за сумма – оплата за предыдущий перевод, или какой-то долг издательства, или аванс, – она не спросила, чтобы не попасть впросак. Откуда она знает, какие там были предварительные договоренности…
В недрах письменного стола, который за три дня работы над переводом изучила до мельчайших царапин, обнаружила заначку в семьсот пятьдесят долларов. Первая мысль – знала бы, что у нее есть деньги, может, не очистила б сейф шефа. Вторая – если б умерла она сама, Даша похоронила б ее на свои собственные и честно заработанные.
Мысли об убитой ею сестре не терзали бессонными ночами и не отравляли жизнь. Синяя коробочка с капсулкой, о существовании которой Даша призналась в тот последний вечер, действительно лежала в ящике кухонной тумбы и стала своего рода отпущением греха. Сестра сама этого хотела… ну, если не хотела, то, во всяком случае, не исключала, убеждала она себя.
Шли дни. Лицо постепенно принимало пристойный вид. Синяк на скуле начал желтеть, хирург снял швы, вместо круговой повязки оставил на лбу нашлепку из лейкопластыря. Прошел отек, и глаз наконец-то стал нормально открываться.
За выздоровлением дочери радостно следила Катерина. Она привозила Даше какие-то целебные настои – то для питья, то для примочек, баловала вкусной едой, помогала по хозяйству. От еды Даша не отказывалась. Кроме того, что ей надо было набрать вес, во время совместных трапез с матерью она обсуждала с ней в деталях предстоящую встречу с дедом.
Оставаясь наедине с собой, Даша представляла, как изменится ее жизнь с появлением богатого родственника, и с удовольствием ждала скорых перемен. Мысли об этом держали ее в тонусе и не давали закиснуть от безделья – самой большой проблемы новой Дашиной жизни. Она совершенно не знала, чем себя занять. Валялась на диване, смотрела телевизор, лежа на коврике, лениво делала гимнастику.
Соблазн надеть парик и плащ, которые она предусмотрительно купила по дороге к сестре, и выйти из дома в надежде, что никто из соседей ее не узнает, был велик, но она решила ему не поддаваться. Среди жильцов подъезда Даша стала едва ли не самой заметной личностью. Раз в день она обязательно принимала от них подношения, то в виде куриного бульончика, то домашних пирожков. Может, и раньше Дашка была у них дочерью полка?
Очумев от одиночества, она сама позвонила Валерке .
– Я перевод закончила. Отметим? – Прижимая трубку плечом, она нанесла на свои нереально красивые ногти последний слой ярко-сиреневого лака и, выставив руку вперед, залюбовалась. – Ногти вот для тебя новым лаком мажу!
– Для меня это большая честь, – Валерка заржал как конь. – Я подустал сегодня, а беседа с вами, мадам, – лучший отдых и это… – он замолчал, видимо, пытаясь сформулировать что-то позаковыристее, – и удовольствие, в общем.
– Чеши тогда за выпивкой. Только имей в виду – я угощаю. Деньги привезли из издательства… – Даша от души радовалась предстоящему маленькому разнообразию в жизни.
– Тебе, как всегда, шампанское?
– Нет, Валер. Сегодня хочется что-нибудь покрепче.
– Правильно. Сеструху помянем.
– Да. Запоминай! – Она осеклась, решив, что опять говорит не в Дашкиной манере. – Понимаешь, на коктейльчик потянуло. – Она никак не могла нащупать верную интонацию и снова начала растягивать слова: – Купи, значит, кампари большую бутылку, джина – маленькую, грепфрутовый сок и тоник. Себе купи что хочешь, но надеюсь, ты не присел на «Реми Мартин»!
Валерка снова расхохотался.
– Серьезно зажигаешь, старуха!
… Даша хлопотала по хозяйству и думала о том, что мысленно примеряла на себя разные роли, но уж никак не роль гостеприимной инвалидки, которой до чертиков хочется выпить.
Валерка оглядел кухню с заставленным закусками столом: тонко нарезанной копченой колбасой, дорогим сыром, крошечными бутербродиками с паштетом, пиалами с салатами… Присвистнул и перевел взгляд на Дашу, точнее, на ее руки.
