Текст книги "Китайский цветок"

Автор книги: Эмма По

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

Я– Оказалось, что препараты стоят меньше. Не возвращать же!

М– Ой, ну спасибо тебе! Куплю туфли, сумку хорошую, очки наконец закажу в дорогой оптике. Ты же знаешь, у меня сложные линзы.

Я– Зачем на очки тратиться? Они ж тебе только для близи. Лучше купи новый телефонный аппарат. Этот-то еще отец покупал…

Да уж! Нечего ей меня разглядывать в новых очках и отпускать потом сногсшибательные замечания типа – «как ты сейчас на Зою похожа»…

А у меня денег набралась целая куча: шефские – в смысле, украденные из сейфа шефа, Дашкины – те, что из издательства, и дед отвалил немерено на курс лечения. Обещал еще покупки оплатить, когда совершу турне по бутикам. На что их тратить, пока не знаю.

Кстати, это очень странно! Когда денег не было, мне казалось, что я без них задыхаюсь. Когда появились – азарт «шоппингауэра» словно куда-то испарился.

…Только собралась звонить в «Золотое сечение», как сработал закон телепатии, и мне звонит оттуда Ленка Перегудова, которая протирает сейчас своей задницей мое рабочее кресло. Из того, что она сообщила, главное – у Залесского в кабинете сидит дед. Представился Зоиным родственником. Разговор у них важный и на повышенных тонах, потому что пять минут тому назад оттуда выскочила мадам Залесская с норковой шубкой под мышкой, стрельнула у Перегудовой сигарету и даже соизволила потрепаться с секретаршей мужа.

П– Даш, если я резко дам отбой, ты не обижайся. Пока в приемной никого нет, но, если войдет шеф, сама понимаешь, говорить не смогу.

Я– Так у него Слуцкий в кабинете?

П– Ну да!

Я– Прямо сейчас? В эту минуту?

П– Даш! В минуту, в секунду… Говорю тебе, шеф был в кабинете вместе с женой. У него сегодня сорокапятилетие. Он весь день поздравления принимает. Вечером, наверное, со своей мадам где-нибудь зажигать собирался, и она за ним заехала. Побыла там минут десять-пятнадцать – как приходит ко мне в приемную… знаешь… такой… на Рузвельта похож. И в галошах. Есть в вашей семье такой?

Я– Ну потом об этом. Рассказывай.

П– Подает мне визитку свою. Я сначала только обратила внимание, что текст на ней на английском, а отчество полностью указано – Антонович. Такой, знаешь, русизм.

Я– Русский он. Что ж ему, китаизмы демонстрировать?

П– А он правда ученый и в разных там королевских обществах состоит?

Я– Чистая правда. Рассказывай!

П– Несу визитку Залесскому. Он прочитал, улыбнулся. Думал небось, что Йельский университет его с днем рождения поздравляет. Слуцкий этот к нему зашел, прошло, знаешь, буквально несколько минут, и выбегает оттуда мадам. Вся взъерошенная, хватает сигарету, плюхается в кресло и спрашивает меня, хорошо ли я знала твою сестру. Ну, говорю, задушевными подругами не были, а приятельницами… Ну в общем… И на похороны, говорю, ходила, и на девять дней, и на сорок… Ты, говорит, видела у них раньше этого чудика – родственника ее в галошах? Вот так я узнала, что физик этот к вам отношение имеет. Ну расскажи, Даш! Он кто? Правда, что ль, американец?

Я– Правда. А зачем он туда явился, Залесская не сказала?

П– Нет. Но вопросы мне странные задавала относительно тебя, Даш.

Я– Какие?

П– Знаю ли я твоего жениха. Я говорю: «Валерия, что ль? А как же! Очень симпатичный молодой человек и безумно любит Дарью». И тут представляешь, что она заявляет?

Я– Ну?

П– Даже вообразить себе не можешь, говорит, – какая это скотина! Потом спохватилась, цапнула свою шубейку и упорхнула, но остановилась вдруг в дверях, приложила палец к губам – намекала, видимо, что разговорчик между нами. Даш, она что, с Валерием знакома?

Я– Спрошу у него. Слушай, они все еще в кабинете?

П– Да. Разговорились, видно.

Я– Если там произойдет что-нибудь интересное, позвонишь?

П– Будь уверена. Не переживай.

Я– Заходи ко мне как-нибудь потрепаться!

* Ночь *

Перегудова больше не звонила. Значит, ничего интересного, по ее мнению, больше не произошло. В общем-то, это уже не имеет значения – дед встретился с Залесским, и теперь скорее всего все знает. А что не знает – домыслил. Я придумала для него мгновенную смерть. Он даже испугаться не успеет.

В гостинице его не было целый вечер. К телефону подошел лишь в начале одиннадцатого. Изо всех сил я старалась говорить естественно. Он не должен догадаться, что я знаю о его знакомстве с Залесским. Рассказала про Валеркину машину, то да се… Дед молчит. Про то, что был в «Золотом сечении» – ни слова. Считает, будто это его большое преимущество. Только не приходит ему в голову, что об этом знаю я, и это уже мое преимущество. Как только услышала, что утром он все-таки собирается в Воронеж, предложила подать лимузин к подъезду.

Теперь все будет зависеть от Валерки! К сожалению, не могла не приобщить я этого придурка – просто не справиться мне одной. Пришлось припугнуть, приврать, поиграть на его жадности и мечте о красивой жизни. Ради нее Валерка, я думаю, согласился бы угрохать не только деда, но и бабу, если б понадобилось. Хотя кобенился долго, теряя драгоценное время. Решение пожертвовать новехоньким автомобилем тоже было мучительным. Крохобор! Дальше своего носа не видит!

Я– Ты ведь сам говорил, что я умная. Доверься мне и делай то, что я скажу, – иначе тебе никогда не жить в доме на берегу океана.

В– А тебе?

Я– Мне, само собой, тоже. Больше того, я не знаю, как поведет себя дед… А вдруг в милицию пойдет и заявит, что мы преступники. Только представь, что нас ждет!

В– Здрасьте! А я-то при чем?

Я– Ты, Валера, мой сообщник. А если Инка возникнет со своим обвинением, то еще и вымогатель.

В– Ты ж говорила, что она не посмеет качать права – иначе муж, как бы, в курсе будет…

Я– Понимаешь, если обстоятельства изменятся, кто знает, как она заговорит.

В– А почему ты так уверена, что дед обо всем догадался? Ерунда это! Сама подумай, какие у него могут быть основания? Мысли, что ль, умеет читать?

Я– Не знаю, какие основания. И что интересно – спросить неудобно! Но он задает мне такие странные вопросы, Валер… – сочинила я для убедительности.

В– Например?

Я– Спросил сегодня, любила ли я Зою, не снится ли она мне по ночам, что конкретно явилось причиной ее смерти по официальному медицинскому заключению… Один раз, будто по ошибке, назвал меня Зоей.

В– А голос при этом у него какой?

Я– В смысле…

В– Ну жалостливо говорит или с издевкой?

Я– Говорит так, с подковыркой будто. В общем, с издевкой.

В– Ну не могу я, не могу!

Я– А уверял меня, что мужик мастерущий… Бомбу, выходит, не сможешь сделать?

В– При чем тут это?! Взорвать машину, да будет тебе известно, пара пустяков. Что я, не смогу, что ли?! Мне человека убивать как-то не того… Тем более Ивана Антоновича…

Я– Валер! В твоем распоряжении ночь, и время уже пошло. К утру все должно быть готово.

В– Предположим, я все сделаю, как ты говоришь, но почему ты так уверена, что дедовы деньги и имущество достанутся именно тебе?

Я– А кому же еще-то? У него и родственников больше нет. Он сам говорил. Все его американские знакомые знают, что он в Москву к внучке поехал – значит, факт моего существования признавал. Наймем грамотного адвоката, мать честно расскажет, как было дело, поднимут записи в роддоме, где эта Аня Слуцкая рожала… Я инвалид. В Америке к ним очень жалостливое отношение. Пройдет, конечно, несколько месяцев, пока я смогу вступить в права как наследница, но это будет обычная рутинная процедура. И, кроме того, может, мой дедуля-аккуратист составил уже завещание перед поездкой в Москву. Это вообще облегчит дело. Поверь мне. Я все предусмотрела.

В– Ты когда передо мной инвалидку изображала, тоже небось думала, что все предусмотрела, как бы… А я-то тебя раскусил!

Я– Ну и к чему ты об этом вспомнил?

В– А к тому, что один раз уже обосралась.

Я– Ты бы лучше заткнулся. Выхода у нас все равно нет.

В– Дай мне попить. У меня во рту пересохло.

Я– От страха, наверное.

В– Нет. Последние дни чувствую слабость и сухость во рту. И брюхо сильнее болеть стало.

Я– Гастрит всегда к весне обостряется. Так у всех. Валерочка, миленький! Сейчас в твоих руках наше будущее, наша жизнь. Твоя и моя. Сейчас только от тебя зависит, какая она будет.

В– Ты хоть представляешь, как это опасно? Начнут менты вынюхивать, что, как да почему…

Я– Сам подумай, можно ли будет тебя подозревать? Если бы даже ты хотел убить деда, то мог бы придумать другой способ какой-нибудь. Ты в этой истории – пострадавший! Только купил себе новую машину и сразу ее взорвал? Сам себе враг, что ли?

В– Ну да. Вроде складно.

Я– И потом, знаешь, будут искать того, кому смерть деда выгодна. Тебе-то совсем не выгодна! Ты в лице деда нашел себе дойную корову. Он, как приехал, сразу шесть тысяч отвалил. С какой же стати тебе его убивать? А мне и подавно. Он Дедом Морозом ко мне явился.

В– Кого ж тогда подозревать-то? Ведь кто-то машину взорвал, допустим?

Я– Случайно взорвали. Перепутали.

В– Кого перепутали?

Я– Деда или тебя могли случайно принять за другого. Да и машину запросто могли перепутать. Такое бывает… Может, охотились за каким-то постояльцем «Палас-Отеля». Тем более машину ты оставишь без присмотра минут на пятнадцать, как минимум! Постарайся не парковаться на виду у швейцара, лучше в сторонке где-нибудь. Будешь потом говорить, что именно в это время и поставили бомбу! Пусть докажут, что не так! Да в этом расследовании увязнуть можно!

В– Даш, а машину-то обязательно? Ну только ведь купил! Я даже, знаешь, ее полюбил, как бы. Давай как-нибудь по-другому, а?!

Я– Валер, я же не утверждаю, что других способов решить эту ситуацию нет. Просто не вижу их, понимаешь? Времени для обдумывания не осталось. Когда дед начнет действовать – неизвестно. А любую схему, какую бы ни задумал, нужно разработать до мелочей. Упустишь что-то – кранты! Ничего не получится. У нас, считай, форс-мажор наступил, и решение нужно принимать очень быстро.

В– Мне в голову вот какая идея пришла! А что, если использовать такси или тачку какую-нибудь случайную?

Я– А тебя не смущает, что погибнет еще один человек?

В– Еще как смущает! И Иван Антонович смущает. Я его уважаю. И благодарен очень. Не представляю даже, как я перед ним завтра появлюсь! Мне будет так стыдно, Даш! Подлец я! Подлец!

Я– Ты, Валер, запомни, что дед живой – это опасность, нищета и тюрьма. Мертвый – свобода и богатство. Смотри завтра на него только так, и не будет тебе ни страшно, ни стыдно… Машиной все же придется пожертвовать своей, а не чужой. Валер… Спешить надо. В восемь утра ты должен быть у него. Знаешь, где комплектующие материалы-то искать ночью?

В– Это вообще не проблема. Поцелуй меня, я психую. И попить дай.

Я– Иди, Валер. Ветер тебе в жопу.

…Валерка ушел. Проводила его почти ласково. Делать ничего не могу. Устала. Боже, как я устала…

5.03.

Идиот, идиот, идиот! Валерка идиот!

Дед хоть и в больнице, но жив и практически здоров. А этот – весь день провел в милиции. Там начали все разнюхивать, завели дело, свидетелей каких-то нашли. Наверное, к деду уже приходил следователь, и ко мне придет… Будь проклят тот день, когда все это пришло мне в голову!

Валерка злой и страшно агрессивный, и это вместо того, чтобы честно признать: «Да. Я есть придурок».

Я– Почему ты взорвал пустую машину?

В– К табачному киоску «жигуль» подъехал и встал между мной и моей «семеркой». Закрыл мне частично обзор. Откуда я мог знать, что он из машины вышел?

Я– А почему ты «семерку» свою так далеко от киоска припарковал?

В– Ты, наверное, хотела, чтобы там все на фиг взорвалось – и киоск, и прохожие, и я вместе с дедом?! Не понимаешь ничего – так помалкивай! Я же должен был думать, как бы, о безопасной дистанции. Поэтому и встал не напротив киоска, а метрах в двадцати пяти. А «жигуль» откуда ни возьмись… Да что я тут, понимаешь, оправдываюсь!

Валерка опустил обе руки в карманы пиджака и, словно обжегшись, выдернул наружу. Потом опустил опять и достал из каждого кармана по флакону парфюма.

Я– Что это?

В– Господи! Забыл совсем. Это ж мне Иван Антонович утром подарил.

Он хлопнул себя ладонью по лбу и посмотрел на меня как-то странно.

Я– А с чего это он вдруг одеколоны свои раздаривать начал?

В– Ну вот так! Взял и начал раздаривать.

В его голосе появились хорошо мне знакомые раздраженно-истеричные нотки, после которых происходила обычно какая-нибудь гадость. Но плевать я на него хотела.

Я– Ты перестань тут из себя психа разыгрывать! Все говори как есть. Я должна знать. Все! Каждую мелочь!

В– Ну, один флакон подарил, а второй я сам взял. Я ж думал тогда, что все равно пропадут! Иван Антонович не должен был в гостиницу вернуться.

Я– Что еще? Честно говори!

В– Он спросил меня, поставил ли я сигнализацию, а я ответил, что нет, не поставил. Я заметил, что он после моего ответа, как бы, напрягся. Насторожился, что ли.

Я– Почему ты так ответил? Ты же поставил ее на самом деле! Дед и меня спрашивал вчера об этом по телефону. Я ответила, что поставил. Почему ты соврал?

В– Я снял ее ночью. Мне жалко стало. Дорогая вещь, а пропадает…

Я– Ты понимаешь, что своим крохоборством его испугал? Испугал и насторожил! Вечером я говорю ему, что сигнализация на месте, а утром ты от этого отказываешься! Конечно, дед испугался и, когда остался в машине один, видимо, ему стало совсем не по себе. Ты понимаешь, что все испортил? Все провалил!

В– Да не собираюсь я перед тобой оправдываться! Тоже мне. Раскомандовалась! Деду не до этих мелочей. Небось рад до смерти, что в живых остался! Кстати! У меня не очень приятная информация, и я вынужден тебя огорчить.

Я– Ты о чем?

В– Вчера я получил результаты анализа крови на СПИД, и они положительные.

Я– Как? Что ты хочешь сказать?

В– Хочу сказать, что тебе, как бы, тоже надо провериться.

Я– И ты так спокойно об этом говоришь?

В– А что теперь делать? Ложиться и ждать, когда околеешь? К тому же есть вероятность, что они там в лаборатории все напутали.

Я– Это они тебе сказали?

В– Да. У них в тот день что-то там произошло… В общем, они сами предложили, чтобы я еще раз кровь сдал.

Я– Ну?! Ты сдал?

В– Нет еще. Когда мне было кровь сдавать? Других дел было полно. Пойду завтра. Но ты имей ввиду…

6.03.

Звонила ему утром. Спросила, когда пойдет в лабораторию сдать кровь. Сказал, что сегодня обязательно пойдет. Вечером выяснилось, что в лаборатории он так и не был. Обещал завтра. Сука.

* * *

Днем приходил следователь. Знает, что недавно погибла моя сестра, но с дедом никак это не связывает. Спрашивает, кого из московских знакомых дед упоминал во время наших разговоров, правда ли, что Валерка мой жених и машину купил на деньги деда… Попросил не отчаиваться и уверил, что все будет хорошо.

Только он ушел, приехала мама. Сели ужинать. Не обошлось, конечно, без Валерки. Разговор за столом, ясное дело, крутился вокруг происшествия. Мама жалела Валерку в связи с ужасной невезухой с тачками. Он, казалось, слушал ее вполуха. Был весь в своих мыслях и с отрешенным видом уставился в окно. Вдруг по щеке покатилась слеза. Я обомлела. Мать руку к сердцу приложила – так ей стало его жалко. А Валерка даже не сразу сам понял, что плачет. Когда понял, утерся рукавом «моего» свитера, наспех с нами попрощался и ушел.

Мы с мамой немножко о нем посплетничали. Я выслушала перемешанные со слезинками соображения о его ранимой душе и врожденном чувстве ответственности. Мои сомнения по этому поводу мама категорически отмела.

Как и обещала, отдала ей тысячу долларов.

Настроение слезливое. Думала, как бы тоже не разреветься. Вдруг потянуло на воспоминания.

Я– Помнишь, когда нам с сестрой лет по семь-восемь было, мы часто просили тебя рассказать, «как мы маленькими были»?

М– Конечно, помню. Нас с отцом это всегда ужасно умиляло.

Я– Расскажи мне сейчас что-нибудь.

М– Знаешь, я сегодня утром как раз вспоминала… Вот буду завтра у Ивана Антоновича, не забыть бы ему рассказать!.. Ну, ты помнишь, мы на лето дачу снимали в деревне. Посажу вас, бывало, в прогулочную коляску двухместную, чтоб вы не хныкали, будто ножки устали, и отправляемся мы и за парным молоком на другой конец деревни, и купаться на речку, и отца встречать вечером на шоссе. Ты помнишь?

Я– Конечно. Деревня Александровка. Хорошо там было…

М– Однажды Зоя бегала босиком по двору и сильно порезала стеклом каким-то пяточку. Я ее в коляске тогда возила дня три – ей наступать на ножку было больно. Все это время она у нас больной считалась, капризничала немножко, но главное – ты, Дашенька, очень трогательно за ней ухаживала. Даже сладости какие-то, которые всегда строго раскладывались на две равные кучки, от себя отрывала… Потащила я вас тогда в коляске в деревенский магазинчик. Я его просто обожала! Часто туда наведывалась. Там все продавалось вперемешку – кастрюльки, кофточки, садовый инвентарь, верхняя одежда, обувь… Ну, вас с собой брать не стала – оставила у входа. Раненую Зайку пришлось бы на руках таскать, а она ужевесила килограммов под двадцать! Наверное, я застряла в этом магазинчике и вместо пяти минут, как намеревалась, пробыла там дольше. Вдруг вижу, вбегают две девушки – хохочут и насквозь мокрые. Спрашиваю их с испугом, там что, дождь? А они отвечают – ливень! Ой… Я в ужасе вылетаю из магазина и вижу такую картину: дождь хлещет, как из ведра, на пятачке торговом, где дачникам витамины с грядок продают – ни души… кроме вас. Зоенька сидит одна в коляске и грызет яблоко, а ты, Дашенька, промокшая до нитки, стоишь у нее за спиной и на вытянутых ручках держишь над ее головой свою курточку…

Слушать мамин рассказ я больше не могла. Расплакалась так горько, что мама даже растерялась. Я очень хорошо помню тот день. Помню, как Дашка растянула надо мной свою куртку, а вечером, когда папа приехал домой, они с матерью умилялись до потери пульса. Очень хорошо помню, какое острое чувство обиды и зависти я тогда пережила.

… Лишь поздно вечером я осталась одна, и меня вдруг как ударило – Валерка-то меня обманул! Видимо, сегодня в лаборатории подтвердили положительный результат – поэтому у него слезы. Позвонила ему, несмотря на ночное время, разбудила и умоляла сказать мне правду. Он уверяет, что в лаборатории не был, а заплакал – сам не знает почему. Говорит, тоска грызет.

Хорошенький прожит денек! Все пустили слезу, но я и здесь была впереди паровоза. А сна между тем ни в одном глазу… Вообще с моей тыквой что-то творится. Не могу объяснить новые ощущения! Они появляются словно на грани бодрствования и сна и, надо сказать, ужасно изматывают.

7.03.

Сегодня воскресенье. Валерка сказал, что лаборатория не работает. Завтра – тоже красный день календаря. Придется ждать до вторника.

9.03.

О результате анализа можно будет узнать в среду.

10.03.

Позвонила Валерке в семь утра. Разбудила. Велела немедленно подниматься и ехать в лабораторию.

В одиннадцать он пришел ко мне и с мрачным видом направился на кухню.

В– Есть холодный тоник?

Я– Да.

В– Налей!

Я– Что тебе сказали?

В– Где?

Я– Хватит паясничать!

В– Ты почему на меня орешь?!

Я– Валер, какой результат?

В– Ты поняла, что на меня нельзя орать?

Я – Ты хочешь, чтобы я разревелась?

В– А мне, как бы, по барабану…

Я– Пожалуйста, скажи мне, какой результат анализа!

В– Вот так! Вежливо и без командирского тона. Ясно?

Я– Да.

В– И так должно быть всегда. Понятно?

Я– Да.

В– Скажи, что тебе понятно?

Я– Вежливо и без командирского тона. Так должно быть всегда.

В– Не только должно, но и будет.

Я– Да… Умоляю тебя. Скажи мне…

В– Ну, вот это уже годится. А то тебя занесло, голуба, и ты стала думать, что самая умная и самая главная, как бы. Хорошо я тебя проучил?

Я– В каком смысле?

В– Придумал я все.

Я– Зачем?

В– Затем! Чтобы на место тебя поставить!

Я– И ничего не было? Кровь не сдавал, положительный результат не получал, повторный анализ не делали?

В– Нет. Ничего этого не было. Я тебя обманул. Хотелось по носу дать. По-моему, получилось. А? Как считаешь?

Я– Я считаю, что ты недоумок.

В– Иван Антонович с Катериной Ивановной сегодня придут?

Я– Придут. Дед просил, чтобы ты был.

В– Тогда до вечера, миллионерша хренова!

За прошедшие несколько недель я почти привыкла к постоянному чувству тревоги – оно стало фоном, на котором проходила моя новая жизнь. Но в последние дни, измученная настырной бессонницей, тревога заметалась во мне словно затравленная гиена. Так отчаянно заметалась, что напрочь вышибла из башки все мысли, кроме одной, – Валеркин, а значит, и мой СПИД.

Сейчас о вранье этого придурка нужно забыть и сосредоточиться на реальной опасности, которой повеяло от деда.

Я начала об этом думать, и вдруг до меня дошло, что во мне уже какое-то время живет абсолютно новое ощущение, а я только сегодня по-настоящему отдала себе в этом отчет. Сначала до чертиков испугалась. Но куда денешься-то? Это же твое родное ощущение и хочешь не хочешь приходится таскать его с собой. Даже в том случае, если есть серьезные подозрения, а не поселились ли в твоем колпаке тараканы…

Но дело в том…

В общем, я точно знаю – не поселились. Потому что, оказывается, у моего колпака нет от меня секретов. Все, что в нем происходит, – я прекрасно вижу.

Ой, мамочка!

Мой мозг, мой орган мыслительного процесса стал для меня таким же зримым, как руки-ноги. Никогда раньше не взбредало в голову представлять, как выглядят мои мозги. Теперь я точно знаю, что они голубого цвета, прозрачные, с редкими красными прожилками. Очень красивые! Такие красивые, что мне постоянно хочется ими любоваться. Они сложно и прекрасно уложены в моей черепушке, и красное очень эффектно смотрится на голубом. Я так отчетливо это вижу, будто их фонариком кто освещает. Потрясающе красиво! Это одно из самых моих любимых цветовых сочетаний. Еще мне нравится красное на желтом. На оранжевом – вообще блеск! Очень бодрящая комбинация. С фиолетовым тоже неплохо, но беспонтово как-то. Без настроения. Красное с черным – вот уж где настроение поварешкой черпай! Только на фиг? Жюльен Сорель, гильотина, марш Мендельсона… то есть Шопена… Нет. Красное на голубом – класс!

Интересно, а у многих людей голубые мозги? Нет, не думаю. Скорее всего, это особенность только моих.

Еще у них обнаружился чудесный дар. Раньше они видели чуть дальше носа. Я пока и сама не знаю, как далеко они видят теперь, но, оказывается, знаю точно, что со мной сегодня случится что-то важное и нехорошее, но я не умру…

Смерть… может быть, именно она мне и нужна! Дашкина синяя коробочка и вечный покой…

Как будут умирать мои мозги? Мои умнейшие прозрачные мозги с красными прожилками… Сначала, наверное, они потеряют прозрачность, помутнеют… Потом… Не хочу!

Хочу жить! Долго, красиво и богато.

Дед, не топи меня. Ведь ты меня полюбил. Я знаю. А мое «я знаю» теперь дорогого стоит. Приходи сегодня вечером и давай сделаем вид, что ничего, абсолютно ничего не произошло… Будешь готовить свою китайскую еду, я буду тебе помогать… И так нам станет уютно, хорошо, весело…

А если хочешь – я загляну в свои прекрасные мозги. И они увидят все-все и про тебя, и про меня…

Дед! Давай так…