Текст книги "Сколько длятся полвека?"

Автор книги: Эмиль Кардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

– Там госпиталь.

Вальтер знал доподлинно: в «Паласе» лежал раненый Курт.

– Там я нашел укромное пристанище… Это имеет свои плюсы… Послушайте, – Кольцов снял очки, поглядел на стекла. Без очков он чувствовал себя настолько беспомощно, что прервал речь. – Слишком официально величать друг друга, как на пригласительных билетах: товарищ и фамилия. По имени–отчеству вы меня можете, я вас, видимо, нет. А просто: Вальтер – Кольцов?

– Принимается. Рад с вами познакомиться, Кольцов.

– Взаимно, Вальтер.

Вальтер смотрел вслед невысокому человеку в синем пальто, удалявшемуся быстрыми мелкими шажками.

Отбив атаки, бригады Лукача и Вальтера несколько продвинулись вперед по межгорной лощине. В этих операциях они пользовались поддержкой танков. Вальтер удивился, увидев, как из люка головной машины вылез Кольцов в засаленном комбинезоне. Из следующей машины, кряхтя, извлекая из недр Т-26 могучее тело, поблескивая бритым черепом, вылез генерал Де Пабло'. Появлению Де Пабло и Кольцова радоваться не следовало. Танкисты заплутались, двигались на Махадаонду, а вышли под Лас Розас. Генерал Де Пабло знал по–испански единственное слово «фуэго» (огонь).

Когда отгремели бои под Махадаондой, последовал приказ о переводе бригад на Хараму. Туда, где мадридское сражение вступало в новую фазу.

Осенью 1942 года 13‑я гвардейская дивизия сражалась на берегу Волги. Штабной блиндаж лепился в 300 метрах от реки. Внутри на стене висел план Мадрида. Так велел командир дивизии генерал Александр Ильич Родимцев, в бытность свою в Испании – инструктор пулеметного дела капитан Гешос.

Среди бумаг Сверчевского хранились переписанные от руки отрывки из стихотворения К. Симонова.

Кружится испанская пластинка.

Изогнувшись в тонкую дугу,

Женщина под черною косынкой

Пляшет на вертящемся кругу.

^[37]

Одержима яростною верой

В то, что он когда–нибудь придет,

Вечные слова «Jo te ąuiero»

^[38]

Пляшущая женщина поет.

В дымной, промерзающей землянке,

Под накатом бревен и земли,

Человек в тулупе и ушанке

Говорит, чтоб снова завели…

VI

Автобусами и грузовиками бригаду перевозили на юго–запад от Мадрида. После реквизиции автобусы и грузовики принадлежали профсоюзу. Возникала в них нужда – и военное ведомство обращалось к профсоюзу, профсоюз бросал клин, призывая шоферов потрудиться во славу республики. Кто–нибудь из профсоюзных вождей садился за руль головной машины, и колонна трогалась.

Ни бомбежка, ни бездорожье, ни поломки – ничто не сорвет перевозку. Пусть водителю достанется пять, десять рейсов.

Рота за ротой – в обшарпанные автобусы с фанерными щитами вместо окон, под провисший брезент заляпанных грязью (мылись лишь места, где лозунги) грузовиков. Быстрей. В Араганду.

Грунтовые и разбитые гусеницами шоссейные дороги – глина проступала сквозь трещины в асфальте – засасывали колеса. Глохли моторы, буксовали «лысые» покрышки. К умолкшей машине сбегались шоферы, толкали, упершись плечами в заднюю стенку.

Интербригадовцы просились пособить; среди них немало шоферов. Но неумолимые испанские водители не уступали баранку. Пропахшая табаком и бензином кабина с непременной маскотой – амулетом, с фотографиями жен, невест, детей, киноактрис и тореадоров – дом шофера, и он не только старается выполнить профессиональный долг, но и блюсти законы гостеприимства: пассажирам должно быть удобно и приятно. В подходящую минуту готов объяснить, кому принадлежал баррочный дворец и какая бомба разметала замок XVII века.

В районе сосредоточения царила торопливая сутолока. Автомобильные гудки, ржание лошадей, мулов. Помещений не хватало, кухни не поспевали, обед приходился на ужин.

Фронт был прорван, перед Арагандой зияла брешь, протараненная танками и орудиями. С минуты на минуту в нее хлынут мятежные войска и разольются, обтекая Мадрид с юга.

Такое нельзя допустить. Как – глухой обороной или броском навстречу?

Встречный бой труднейший. Особенно для частей, только–только подброшенных, не успевших прийти в себя.

Франкистский штаб отвергал вероятность встречного боя.

На это и уповал Вальтер, склоняясь к решению, какого не ждут, какое всего опаснее, но, осуществившись, даст наилучший результат. В его распоряжении не часы – секунды. II голодные, продрогшие – едва ноги держат – люди.

Все мимолетно, не уставно: задача по карте, без рекогносцировки, без оценки противника, представления о рубеже, где произойдет бой.

– Я взываю к вам, – с каменной тумбы у старого колодца на тесной рыночной площади он старался перекричать толпу. – Мы обязаны наступать, вопреки всему. Вопреки правилам, которым вас учат командиры. Я тоже нарушу правило и почту за честь идти с вами в солдатском строю… Да здравствует Испания!

Легко спрыгнул с тумбы, уступив ее Алеку. Следовало перевести с польского буквально, не страшась высокопарности.

…Вальтер шел в общей цепи, придерживая левой рукой правый локоть, навскидку бил из парабеллума. Пока не стемнело и не взвихрилась слепая, озверелая свалка.

Он не передал бы ее подробностей: не помнил их. Как не помнят, не видят себя люди в чаду ночного боя.

Ночной рукопашной 14‑я бригада закрыла зияющий прорыв, ослабила угрозу Араганде.

Успех укрепил Вальтера в сознании: принятое решение было верным. Но почему приходится принимать именно такие решения?..

В эти дни он не однажды наезжал в Мадрид, наблюдая, как война все больше вгрызалась в город. Вместо наспех собранных баррикад, прогнивших мешков с песком возводили каменные, скрепленные цементом стены. На пересечении улиц закладывали кирпичом окна, оставляя амбразуры. У Моста Принцессы, на берегу Мансанарес, речушки, где издавна женщины полоскали белье и где возницы поили коней, бойцы сгружали однотипные деревянные ящики. Минировать мосты надлежит ночью, не на виду у жителей и противника. На худой конец пускай днем, чем вообще не минировать, как мост через Тахо…

На улицах меньше людей и все больше бездомных собак с втянутыми животами. В зоопарке, однако, зверье получало установленную на время войны норму.

Городская жизнь приноравливалась к фронту. Поезда метрополитена курсировали с обычными интервалами. Не закрывалась оперетта, в драматическом театре, под крышей, продырявленной снарядом, ежевечерне давали «Мухерес де фуэго» («Огненные женщины»). Нескончаемые очереди у касс кинотеатров. Патрули в теплых куртках, добротных суконных штанах, заправленных в высокие ботинки на толстой подошве, шапчонках с наушниками…

После того как «Марсельеза» вступила в Харамское сражение и выиграла встречный бой, Вальтер начал вникать в новую ситуацию.

До чего же пагубны медлительность и бестолковщина!

Республиканское командование тоже готовило «Канны»: удар на запад из района южнее Мадрида и встречный – с севера.

С незапамятных лет, едва люди начали воевать, окружение неприятеля – самое заманчивое. Впрочем, не часто достижимое.

В феврале 1937 года плану, разработанному германскими офицерами в штабе Франко, противостоял план республиканского Генштаба. Коса на камень. Кто опередит? Кто кого одолеет?

Республиканцы – не впервой с начала войны – преувеличивали свой армейский потенциал. Сосредоточение велось неэнергично, операция четырежды откладывалась.

Но сама перспектива ее рождала у мятежников нервозность. Тоже не завершив концентрацию, утром 6 февраля они предприняли фронтальную атаку. На одних участках уперлись в стойкую оборону, на других встретили растерявшиеся батальоны.

Увлекшись идеей наступления, республиканское командование не укрепило западный берег Харамы. Мятежники захватили плацдарм, потом и весь западный берег.

Обстановка выглядела бы иначе, прояви Мадридский штаб предусмотрительность, перебрось пораньше части.

Не с кем даже перекинуться словом. Малино безвылазно в войсках, Горев – в Валенсии. Штаб Мадридского фронта охвачен лихорадкой – не подступишься. С Кольцовым?

Решено, он заедет в «Палас», в госпиталь к Курту. Попутно навестит Кольцова. Прихватит с собой Дюбуа–Доманьского.

Доманьский все чаще сопровождал его в поездках. Отношения их, перейдя рамки служебных, становились дружескими. Обоюдная симпатия и интербсы дела. Чего уж там, Вальтер говорил по–французски далеко не как парижанин, в его методах командования немало непривычного для французов. Но с ним на короткой ноге Дюбуа-Доманьский, истинный интеллигент, улыбка полна шарма, свой человек в рабочих пригородах Парижа и на Монпарнасе, в Латинском квартале.

Они свернули к многоэтажным зданиям Гран Виа. Вальтер не услышал выстрела, лишь заметил кружок на ветровом стекле.

Дюбуа–Доманьский, сидевший сзади, пригнул головы ему и Хосе. Просвистели две пули. Еще дырочка в стекле и царапина на дверце.

«Мерседес» остановился у кафе. Вальтер недоуменно оглянулся.

– Что стряслось? Шальная пуля?

– Не пуля, а три. И не шальные, – Доманьский не скрывал волнения. – Стреляли в вас, Вальтер…

– Пускай это происшествие останется между нами.

– Не мне вас учить, но о таких… происшествиях, – Доманьский не мог оправиться, – полагается немедленно…

– Вы правы. Не стоит меня учить. Докладывать имеет смысл о неожиданностях и о том, что послужит уроком. Это – не неожиданность.

Хосе лениво прислушивался к их тарабарщине. Мотор, слава деве Марии, не задет. Окруженные тонкой паутинкой отверстия на ветровом стекле эффектны. Он не станет менять стекло. О чем они судачат? Война, вот и стреляют.

У главного входа в «Палас» – самого большого мадридского отеля – из санитарной машины выгружали раненых. Госпиталь начинался с нижнего холла, уставленного носилками, пропахшего эфиром. У регистрационной стойки на электрической плитке кипятились шприцы.

Среди носилок сновали сестры. Немолодая сестра (черный с проседью локон как приклеен к виску) сурово потребовала, чтоб товарищи командиры надели халаты, и лишь тогда с разрешения начальника госпиталя посетят товарищей раненых.

Курт лежал на втором этаже в конце длинного коридора, за ширмой, разрисованной аистами и желтыми лилиями. Замысловатая повязка скрывала лицо, оставив просветы для рта, носа, глаз.

Вальтер отослал санитара, принесшего обод. Поднес к губам Курта поильник с бульоном.

Курт мыча протестовал, – руки у него целы.

– Берегите силы. Понадобятся. И цените – не каждый день вас кормит с ложечки генерал.

Достал из полевой сумки апельсины, выбрал, пощупав, те, что мягче, разрезал и выжал сок в стакан.

– Эта война надолго. Она будет длиться дольше, чем мы надеялись в Альбасете и под Кордовой…

В кабинете начальника госпиталя, худого испанца с вьющимися баками, Вальтер встретился с Дюбуа–Доманьским.

– Я бы еще побеседовал с профессором, – Доманьский кивнул в сторону испанского коллеги, – и зашел бы за вами через…

– Тридцать минут.

Вальтер вернулся в машину, надел шинель, застегнулся и направился к боковому подъезду.

Лишь в гигантской гостинице, в городе, вздыбленном войной, могли соседствовать под общей крышей столь разные миры, как госпиталь для раненых и апартаменты Кольцова.

Вальтер бросил на столик в прихожей стек, перчатки, фуражку и, не снимая шинели, вошел в огромную комнату с кружевными занавесями и бархатными гардинами, раздольным, как футбольное поле, столом, на котором теснились вазы с конфетами, бутылки вина, блюда с колбасой и сыром. Угол стола занимали склеенные листы топографической карты. Чтоб не сползли, их прижали гильзой от зенитного снаряда. На подоконнике среди книг и газет небрежно валялись кольт и «лейка».

В аристократических покоях хозяйничали фронт и богема.

Люди толпились у стола, курили, удобно устроившись на диванах, мягких пуфах, в глубоких креслах, сбрасывая пепел в высокие серебристые пепельницы на витых ножках. Вальтера ошарашило количество шинелей, кожаных пальто, офицерских плащей с медными пряжками. Но удивление следовало оставить при себе. Он поклонился в дверях, Кольцов поднялся из–за стола. В вельветовых коричневых брюках, сером, грубой вязки свитере.

– Генерал Вальтер…

По тому, как повернулись головы, Вальтер понял: его знают. Тем лучше, легче сохранить непринужденную независимость.

– Судя по тому, что наш гость не снял шинели, он не располагает временем, чтобы познакомиться с каждым. Он мне поверит: это – достойные представители рода человеческого.

Кольцов держался в своей, видимо, обычной роли насмешливого и циничного хозяина. Взял Вальтера под руку, провел в комнату поменьше с двумя кроватями, в свой кабинет.

Одна женщина печатала на машинке, другая, прижав плечом телефонную трубку, быстро писала, третья, лежа на ковре, раскладывала влажные фотографии. С одной Кольцов говорил по–русски, со второй по–немецки, с той, что занималась снимками, на плохом испанском языке. Со всеми одинаково свободно, чуть пренебрежительно.

– Уединение, каким располагаю… Вы случайно, ответный визит и тому подобное.

Он продолжал в прежнем ключе. Но без наигранного оживления, все суше.

– Восьмого Франко взял Малагу. Мятежники форсировали Хараму. А дальше… Мне неясно, почему вас с очевидным опозданием перебросили под Араганду? Допустимо всякое. Кто–то считает вас хорошим командиром и придерживал про запас. Замечу в скобках: этот «кто–то» может руководствоваться не лучшими побуждениями, совсем напротив. Другой «кто–то» считает вас плохим командиром и потому тоже придерживает про запас. Еще вероятность: готовятся три новые дивизии, вас могут назначить в одну из них. Раз что–то новое, как же без волокиты…

– Надо бы раньше…

– Почти все, что мы сегодня делаем, следовало делать вчера. Даже вам случайно заехать ко мне.

От иронии ничего не осталось. За столом сидел щуплый, в растянутом свитере, в вельветовых брюках, потертых на худых коленях, человек с нервно подрагивающим плечом и ничего не упускающими близорукими глазами.

– Плечо у меня вроде вашего. По той же причине. Но мы – мужественные вояки, и нам все нипочем. У вас давно?

– С гражданской.

– У меня более свежего происхождения.

Он перехватил за горлышко пузатую бутылку с золотой нашлепкой, помахал ею, плеснул в рюмки остатки арманьяка, выпил разом, как водку. Подошел к тумбочке, за которой печатала русоволосая женщина, взял из стопки несколько страниц.

– Скромные наблюдения над контратаками. Досужие эскизы.

Сосредоточенно, пункт за пунктом, Вальтер читал текст, завидуя приметливости и лаконизму.

– Конкретно, беспощадно. Когда бы дошло…

Кольцов глянул с несвойственной ему робостью.

– По сути?

– Частность. Не убежден, надо ли атаковать более компактными группами?

– Командиры теряют управление.

– Потому что сами и бойцы слабо подготовлены. Чем компактнее, тем больше урон.

– Останемся каждый при своем мнении. Держите меня за дилетанта.

– Я и в мыслях…

– Держите, держите, знаю вашего брата ге–не–ра–ла, – в нем говорило задетое самолюбие. – Все на фронте занимаются не своим делом, не внимают веймарскому старцу Гете, поучавшему: пусть каждый знает свое ремесло. И вы не исключение. То с пистолетом в атаку, то повышенный интерес к «Милисианос де культура» ^[39]. Певичка какая-нибудь?.. У любви, как у пташки, крылья… Наилучший метод овладеть иностранным языком, которому скверно обучают в наших школах и вузах… Аскетизм – пережиток прошлого. Не теряйтесь, Вальтер. И не обижайтесь. На меня столько народа обижено. Слабого пола, сильного пола, сверхсильного…

Он снова разбавлял все иронией, растекался многословием.

– Научившись водить пером, я убедился: в литературе все сильны. Как брат врача, знал, что в медицине – любой дока. И в военном ремесле – не боги горшки обжигают.

– Не столько обжигают, сколько бьют. Санитарке не дают скальпель и не поручают трепанацию…

Как о чем–то само собой разумеющемся, Кольцов обронил:

– Ваши суждения о массировании частей на нужном участке доведу до соответствующих товарищей.

И опять, впадая в дурашливый топ:

– Выдам за свои, потребую авторское свидетельство и орден. Что остается бедняге–журналяге?

– Бог подаст… Кто такой этот, в большой комнате? Волосы назад, глаза навыкате, нервный тик.

– Взаимный интерес. Избавьте от разведупровской стойки. У него интерес отвлеченно пси–хо–ло–ги–чес–кий.

– Мне б его заботы.

Кольцов, прицениваясь, скособочился.

– Не сдюжите. Он здесь со второго дня войны. Командует эскадрильей. По непроверенным сведениям, самолеты приобретены им на свои кровные. Был сбит. Кроме того, он – Андре Мальро.

В дверях показался Дюбуа–Доманьский.

– Мой генерал, я прибыл…

15 февраля состоялось решение немедленно свести республиканские части на Хараме в три пехотные дивизии: «А», «В» и «С». Командование дивизией «А» возлагалось на генерала Вальтера, «В» – на генерала Галя (венгерского коммуниста Яноша Галича), «С» – на майора Энрике Листера. Дивизию «А» составляли кроме 14‑й батальоны 12‑й интербригады, 5‑я и 33‑я испанские бригады. Штаб 14‑й бригады развертывался в штадив, чтобы в дальнейшем стать штабом прославленной 35‑й пехотной дивизии. Но слава, сражения тридцать пятой – впереди. Пока что поспешная – фронт упрямо подползает к Араганде – перестройка.

Республиканское командование не отказалось от идеи контрнаступления. Новых командиров, едва познакомившись, Вальтер предупреждал: готовьтесь к наступлению.

Процедуру знакомства он старался обставить поторжественнее. Являлся гладко выбритый, в отутюженном мундире, сверкающих, несмотря на распутицу, сапогах. После представления – радушный жест хлебосола: милости прошу к столу. Приглядывался, прислушивался. Особенно к тем, кто из 5‑й бригады, где силен анархистский дух.

Создавалась дивизия, и всплывали непредвиденные – поди угадай – проблемы. Не вдруг, исподволь он начал улавливать в тоне штабных командиров, когда они обращались к строевым, нотки высокомерия. Им, штабникам, все понятно, все ведомо, у них связь с Мадридом, они строчат приказы, дают указания.

Вальтер почувствовал прилив ярости. Но укротил себя. Не от него ли самого идет? Нет, не грешен. Случается, подменяет штабников, начальников служб. Груб с командирами бригад? Не без того. Но в спеси никто не обвинит, камень не бросит. Школа Горбатова: высокомерие – величайший порок для командира.

Учинить в штабе разнос, напомнить, где раки зимуют, почем фунт окопного лиха? Грозно. Однако убедительно ли? Все и без того по горло сыты разносами.

После вечернего совещания Вальтер попросил штабных остаться. Да, измучены, да, недосыпают, многих и сейчас ждет не постель, а осточертевший стол или оседланная лошадь, и все–таки: прошу остаться. На каких–нибудь десять минут.

Говорил час. Не повышая голоса, поименно не упрекая.

Существует разница – и немалая – между штабным офицером и строевым. Не к тому клонит, чтоб принизить штабников. Напротив, за каждого ручается головой, каждому доверяет, как самому себе. Однако в бой ведет командир роты, батальона, бригады – отец своим солдатам, на нем великая ответственность за жизнь человеческую. Подобная ответственность предполагает абсолютный авторитет. Ущемить его – оскорбить не только командира, но и подчиненных ему людей. Посеять в нем сомнение в собственных силах, праве отдать приказ, идти на смерть и вести других.

Высокомерие – насколько ему довелось наблюдать – бывает двоякого происхождения. Либо от успеха, кружащего голову, либо от глупости, получившей власть. В штабе дивизии нет Наполеонов и Клаузевицев. Отъявленных глупцов тоже нет. Откуда же спесь? Откуда, дорогие мои сотоварищи из штаба дивизии «А»?

Не всегда у него получалось столь доверительно, как в этот более или менее тихий вечер, когда где–то ухнуло два снаряда, бомбардировщик удовольствовался осветительной ракетой, медленно спускавшейся на парашюте. В безжизненно белом свете дома, деревья, шпиль костела обрели четкие, как тушью обозначенные, тени; они блекли по мере того, как ракета гасла, приближаясь к земле.

Когда не при такой идиллии, а средь захлебывающегося пулеметного лая, в залитом водой кювете офицер связи Станислав Пухальский повысил голос на замешкавшегося командира–испанца и добавил несколько уже известных интербригадцам крепких испанских выражений, Вальтер накинулся на офицера.

Голос его звучал хрипло, плечо подергивалось.

– Где вы воспитывались, Пухальский, кто открыл вам национальное превосходство, какой болван внушил мысль о спасительной миссии? Не нас должны благодарить испанцы, мы – их. Они предоставили нам возможность и свою землю, чтобы сражаться с фашизмом, расистской мерзостью, с Гитлером – врагом Польши не меньше, чем Испании… Никогда не забуду вам этого, пан Пухальский.

Падал липкий снег, видимость никудышная, обстановка складывалась неблагополучно, – на правом фланге атаковала марокканская конница. (Расчет верный: прицельный огонь затруднен даже по демаскирующим обычно белым тюрбанам.) Вальтер взял себя в руки. Не сошелся же свет клином на этом эпизоде, не раздувает ли он его?

Худой, словно щепка, Станислав Пухальский – смелый малый, ни в чем не подвел комдива, безотказно выполнял опасный долг офицера связи. Но Вальтер не желает знать о его добродетелях и доблестях. Сам вспыльчивый, как порох, не забудет грубости Пухальского, к ней – пусть безотчетно – примешивается ненавистнейшее, отвратительное чувство национального превосходства.

Ни сейчас, направив Пухальского с поручением в 5‑ю бригаду («Не желаю вас видеть»), ни впоследствии, сталкиваясь с оттенками того, что в сердцах назвал «мессианством», жаждавшим благодарности, он не менял своего взгляда, не терпел высокомерия к испанским командирам и солдатам, людям с обостренным чувством человеческого достоинства. (Не зря французы говорят: горд, как испанец.)

Ругая – случалось, яростно – какого–либо испанского офицера за промахи, Вальтер никогда не задевал национальной струны. Не потому, что знал: нельзя, бестактно, некрасиво. Просто–напросто в нем самом отсутствовала национальная спесь.

Могло показаться странным, что среди людей, по доброму и высокому побуждению приехавших в Испанию, нет–нет да явит себя национальное чванство. Французский капитан с ехидной усмешкой отзывается о туповатом капрале: «Англичане, друзья мои, консерватизм и тупость в крови»; немец–комиссар, месяц назад удравший из концлагеря, пустит по поводу неповоротливой польской роты: «Славянская заторможенность».

Он настоял, добился, чтоб английского командира, угрожавшего испанцу оружием, отдали под военный суд.

За англичанина вступились: был навеселе, следует ли из–за пустяков?

– Не пустяк. Колонизаторские замашки, британский офицер в Индии. Национализм способен погубить самое благое начинание.

– Испанский товарищ простил англичанина.

– Я не прощу. А франкисты, те принесут благодарность. Им подарок: глядите на интервентов…

В боевых донесениях костил «мелкую, мерзкую, вонючую грызню о национальном превосходстве одних наций над другими…».

С удовлетворением и достоинством он напишет о штабе дивизии: «Национальные отношения в самом штабе резко выделялись чистотой и, я бы сказал, здоровьем. Я не могу припомнить ни одного хотя бы мелкого случая трения на национальной почве».

Натиск мятежников на восточном берегу Харамы втягивал всю дивизию «А», вместе с бившимися южнее дивизиями «В» и «С», в сражение. Как и прежде, не хватало артиллерии. Атаки отражали пехотой и пушками танков.

От перегрузок, от машинного смрада и духоты танкисты почти теряли сознание. Помогая друг другу, выкарабкивались из люков, нетвердо ступали на землю, долго и жадно пили холодную воду, засаленным рукавом вытирали лицо и – снова в танки.

Продвижение мятежников измерялось теперь дорого оплаченными метрами. Самый ощутимый результат – захват ими высоты Пингарон, стайки домиков на каменистой площадке. С высоты просматривались тылы обеих сторон.

Ночной атакой республиканцы вернули Пингарон. Утром мятежники вновь взяли гору.

Пингарон вырастал в ключевую позицию Харамской битвы, насущную цель дивизии «С», усиленной артиллерией, поддержанной авиацией. Насущную и трудно осуществимую: противник успел укрепиться, насовав среди чахлого кустарника пулеметные точки, испещрив склоны сетью траншей. В густых кронах оливковых деревьев прятались солдаты. Приблизятся республиканские танки – в них сверху летят гранаты, бутылки с воспламеняющейся жидкостью.

Об очередной атаке Пингарона Вальтера известил правый сосед – командир 4‑й испанской дивизии Хуан Модесто. С обросшим смолистой щетиной Модесто, столяром из Андалузии, Вальтер вел знакомство с Москвы. В Испании они свиделись так, будто вчера расстались. Был он, что называется, душа–парень.

Вражеская агентура, располагая достаточными данными о республиканских военачальниках, числила Хуана Модесто среди наиболее серьезных. Покушение на него произвели одновременно с выстрелами в Вальтера. К счастью, также безуспешно.

На Хараме ему выпала сложная задача: развивая наступление с севера на Мараньоса, овладеть переправами у Сан Мартин де ла Вега и, соединившись с Листером, которому надлежало захватить злополучный Пингарон, замкнуть кольцо вокруг Харамской группировки мятежников. План – лучше не вообразишь. Его бы надежно обеспечить.

Оставаясь с глазу на глаз, Вальтер и Модесто не называли замысел утопичным, подобрали ему определение – дерзкий. В узком командирском кругу допускалось критиковать вышестоящие штабы за робость, неповоротливость, волокиту. Но не за широту, размах оперативного плана, даже незаземленного…

В последних числах февраля 1937 года, когда на холмах пробилась свежая зелень и зацвел миндаль, словно по уговору, обе стороны одинаково занялись проволочными заграждениями в несколько колов. Верный признак стабильной обороны.

Харамское сражение, крупнейшее на первом этапе испанской войны, иссякло. Противники не добились своих целей. Ни тот, ни другой вариант «Канн» не состоялся. Но мятежники понесли более ощутимые потери в личном составе и технике. Республиканцы утратили часть побережья Харамы, выиграв все же оборонительный раунд. Впервые народная армия действовала согласованно, впервые удалось массировать удары на узком участке.

Под Харамой Вальтер принял закабаляющее правило: что ни день, что ни бой – запись: место, приказ, силы, потери. Писал убористо, бегло, но цифры вырисовывал. Бывало, отклонялся от суховатого перечисления, узких колонок: стволы, снаряды, люди. Возможны три решения, какое взять?

Для чего писал, урывая минуты? По неосознанной тяге. Лишь под Брунете пришел к мысли: сгодится, когда испанская война станет памятью, первым итогом, уроком на будущее.

Писал на листках. Не было чернил – карандашом, потом карандаш обводил чернилами. От листков к тетрадям. Разобыкновенным школьным тетрадям в клеточку с серовато–голубоватыми обложками. Каким ветром их занесло в Испанию? На обложке вверху изображен танк, грозно задравший нос и пушку в небо (много от него проку: днище обнажено для неприятельского огня), на другой – просто типографскими наклонившимися буквами: «Тетрадь», ниже – «ученика (цы)», «класса», «школы». Пустоту над тонкими линейками между словами надлежало заполнить нетвердой рукой какой–нибудь Тоси, Зори… Он берег эти тетради и складывал в портфель разрозненные листки…

Эхо мадридского единоборства разнеслось по свету. Имена командиров республиканских бригад и дивизий со страниц испанских газет перекочевали в газеты разных стран земпого шара.

Раньше других называл обычно эти имена Михаил Кольцов, оповещая советских читателей. И «наводил» западных корреспондентов, устраивал встречи, помогал наладить контакты.

Важно было – не ради славы, ради дела, – чтоб набрали вес также имена людей, менее заметных, воевавших не на переднем крае, а за штабными столами. Их раз–два и обчелся, штабников, кто остался верен республике и каждодневным, каждоночным трудом подтверждал свою верность.

Михаил Кольцов писал:

«Почему–то ни в одной газете, ни мадридской, ни другой испанской, до сих пор нет ни одной строчки о Винсенте Рохо. Репортеры изощряются в описаниях и характеристиках командиров и комиссаров, интендантов и санитарных инспекторов, они печатают огромные портреты певиц и балерин, выступающих в госпиталях, а о человеке, который фактически руководит всей обороной Мадрида, – ни полслова.

Я думаю, это вовсе не по враждебности или антипатии, а просто «в голову не пришло». Иногда здесь не приходят в голову самые ясные вещи…

Как начальник штаба обороны Мадрида, подполковник Рохо держит в руках все нити сложной паутины частей, групп, батарей, отдельных баррикад, саперных команд и авиационных эскадрилий…»

Газета «Эль Сосиалиста» отозвалась:

«Понадобилось, чтобы русский журналист Мигель Кольцов открыл нам личность Винсенте Рохо и этим помешал нашей скверной традиции – пренебрегать и не замечать наших людей… Мы благодарны Мигелю Кольцову за открытие, которое он сделал, за показ человека, который в тишине своей скромной комнаты отдает все силы спасению Мадрида. Пусть это послужит нам уроком и предостережением, столь важным в условиях нынешней борьбы».

В апрельский вечер тридцать седьмого года в квартире Сверчевских на улице Разина раздался телефонный звонок. Анна Васильевна взяла трубку.

– Говорит Кольцов. Здравствуйте.

– Какой Кольцов?

– Из «Правды».

– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ Кольцов.

– Карл Карлович просил кланяться.

– Карл… Вы его увидите?

Трубка хмыкнула.

– Может статься. Все в семье здоровы, благополучны? Помощь какая–нибудь нужна?

– Все, все… Ничего не надо… Передайте Kajstfy Карловичу. Мы кланяемся, мама, дочки, целуем…

– Спасибо. Передам.

В канун мая того же тридцать седьмого года 6‑й класс 331‑й московской школы отправился на экскурсию в Музей Революции, где открылась выставка, посвященная войне в Испании.

В центральном зале экскурсовод протянул указку к застекленному портрету человека в военной фуражке, двубортной шинели, со стеком в руке, обтянутой перчаткой.

– Перед вами, ребята, герой испанской войны, легендарный Вальтер… В следующей комнате я покажу…

Лишь одна девочка задержалась у портрета, и классная руководительница позвала:

– Не отставай, Сверчевская. Что–нибудь неясно – обратись к экскурсоводу.

Зоре все было ясно, яснее, чем экскурсоводу и классной руководительнице. Но она была дочерью своего отца, с малых лет приученная к сдержанности, к умению молчать, даже если сил нет сдержать радость, изумление, гордость, обиду.

VII

Когда канонада сменяется тишиной, на маскировочной ветке, воткнутой в бруствер, набухают почки, боец недоуменно озирается вокруг. Неужто кончилось?

В слепящей синеве безобидным крестиком плывет самолет, вокруг него ватные комочки зенитных разрывов. Оборвавшаяся пулеметная очередь из разрушенного дома на берегу. Одиночный выстрел снайпера. Натруженный автомобильный гул на высохших рытвинах.

Не кончилось. Война прервалась, чтоб начаться с новой яростью. Где? Когда?