Текст книги "Сколько длятся полвека?"

Автор книги: Эмиль Кардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Только бы это.

– Не сразу Москва строилась. Отрабатывайте взаимодействие.

Командарм пребывал в состоянии той возбужденной уверенности, какую Вальтер подмечал у военачальников, недавно сошедших с парохода или самолета.

– В случае чего, – ко мне с любым вопросом.

– Товарищ командарм…

– Мое имя – Григорий Михайлович.

– Могу ли я, Григорий Михайлович, при необходимости непосредственно адресоваться в Москву?

– Обязаны. Но и меня не игнорируйте. Москва мне холку мылит…

Его наконец признали – после Харамы и Гвадалахары. Присвоили генерала, назначили начальником Генерального штаба, и Винсенте Рохо работал теперь не со связанными руками.

До чего своевольно распорядилась им судьба. По натуре он книжник, война для него предмет исследования. Как инфузория под микроскопом. Воспитанник сиротского военного училища, профессор кадетского корпуса, кумир слушателей, выделявших его среди тусклых начетчиков, занудливо перечислявших даты и битвы…

Ныпе его выученики возглавляют полки у Франко. Имя любимого учителя предано анафеме в первые же дни войны, когда тот, профессор, командовал колонной народной милиции.

Раньше других испанских офицеров, не переставая удивляться их инертности, консерватизму, Рохо понял: эта война непохожа на все прежние. Искать прецеденты, как в британском судопроизводстве, – погубить республику. Он хотел, чтоб республика жила, и – угодил между молотом и наковальней. Прежние ученики командовали более умело, чем многие новые соратники и начальники. Он доказывал, бился головой о холодную стену предубеждения. На штабных совещаниях зачастую оставался в одиночестве, в военном министерстве слыл чудаком с завиральными фантазиями. Пробовал поступать по–своему. Ставили на место: превышение власти. Ехал в бригады, пытался учить на КП, отмахивались: не до премудростей.

Когда правительство и громоздкая, полуразвалившаяся колымага Генерального штаба осенью тридцать шестого укатили в Валенсию, Рохо остался с несколькими офицерами в подвале министерства финансов. Его группа да два–три человека из хунты обороны образовали штабной центр Мадрида.

Его ценил Горев, о нем писал Кольцов, с ним советовался Хосе Диас, но начальники – непосредственные и повыше – не замечали. Нет лучшего средства развлечь генерала Асенсио, правую руку Лярго Кабальеро, как сказать гадость о Винсенте Рохо, этом очкарике, книжном черве, влюбленном в «гран капитана».

Была у Рохо слабость – он повсюду возил с собой бронзового «гран капитана» – скульптуру самого почитаемого им средневекового полководца Гонсалеса Фернандеса де Кордова.

Сейчас она украшала кабинет генерала Рохо, где шла предварительная наметка будущей операции.

С первых шагов – проблема. Нельзя всесторонне готовить операцию, не привлекая целиком Генштаб, службы, минуя штаб Центрального фронта. А привлечь… Рохо не раз представлялся случай убедиться, чем это кончается.

Задания от сих до сих? И выполнят от сих до сих, принесут бумагу с грифом «Секретно», с высокопарными фразами. Чем ничтожнее бумага, тем охотнее метят знаком секретности, рассчитывая «засекретить» ее легковесную многозначительность.

Он советуется – не жалуется, никогда не жалуется – с командармом Штерном, атташе Горевым: не привлечь ли к разработке командиров частей, выборочно, прощупывая одновременно, на что пригодна бригада, дивизия? Командарм одобряет и рекомендует попутно инспектировать часть, составить собственное о ней мнение. Советские товарищи – в полном распоряжении генерала Рохо.

Впервые Вальтер чувствовал: операция разрабатывается. Отрадно даже, что Рохо, вызывая его на откровенность, сам не спешил выложить карты. Правильно, правильно, генерал. Штабная служба – не хмельное застолье, душа нараспашку ни к чему.

Сам он испытывал нечто вроде преклонения перед штабом. Верно изречено: война штабов – война умов. Его пристрастие к карте, доскональному докладу, четкому рапорту – от почитания штабной культуры, привитого еще в Академии, потом – Александром Васильевичем Горбатовым, от въедливого педантизма Алексея Макаровича Перемытова.

– Скрытность, всемерная скрытность перегруппировки. Это я из собственного опыта, товарищ Рохо.

– Всемерная, – задумался Рохо, – всемерная… Штаб Центрального фронта поставлен в известность о предстоящих учениях. Потому и перегруппировываем.

За год войны Винсенте Рохо из кабинетного мудреца превратился в изощренного и отважного штабного деятеля.

– На всякой перегруппировке, на всякой операции учимся… Вы спрашивали, о чем обычно забывают. Нелишне запросить прогноз, предположительное число солнечных дней, количество осадков.

Рохо записал в рабочей книжке, негромко постучал карандашом, подбадривая Вальтера: давай выкладывай, не до амбиции.

– Штаб разведает резервы. Наличные и какие могут появиться. Но при угрожающем для себя характере противник осуществит дополнительную мобилизацию.

– Учли. Исходя из линии фронта примерно на май.

– Она меняется, и не в нашу, увы, пользу. Призывной контингент у Франко увеличивается. Я о Севере…

На Севере, под Бильбао, мятежники наступали, пользуясь господством в воздухе, а также изоляцией Страны басков, отторгнутой войной от остальной Испании. Не овладев, вопреки клятвам, Мадридом, Франко готовил союзникам сюрприз – Бильбао.

Эхо Северного сражения перекатывалось по кабинету Винсенте Рохо. Нельзя усилить фронт в Стране басков, но можно вынудить неприятеля оттянуть энное количество полков, стволов, самолетов.

Подготовка новой операции под Мадридом велась основательно. Но для нее ощутимо не хватало времени.

Вальтер видел: возле его дома остановился «быоик», вылез Кольцов. Часовой, узнав в лицо, приветственно вскинул кулак. По тому, как шел Кольцов, подняв плечи и опустив голову, он догадался: не ради веселья и не от скуки этот визит.

Не успел Кольцов вернуться из Бильбао – гибель Лукача. Осколок настиг, когда дивизия Лукача начала атаки на Уэску, чтобы помочь Северу.

– Не тратьте времени, не разжевывайте: война без жертв не бывает. Не старайтесь развлечь праздной болтовней.

Ничего этого делать Вальтер и не намеревался. Но Кольцов, как заведенный.

– Задайте вопрос: что там, в Москве? Будете сто двадцать пятым. На месте белокаменная. Метро функционирует. На Театральной девушки в косынках продают сирень, в меде духи «Красная Москва», в Большом мосторге…

Меньше всего Вальтера интересовала мода на духи и Большой мосторг.

– Просьбу выполнил. Ни о чем не просили? По собственному почину позвонил вашей жене, кланялся. У них все в порядке.

Вальтер не мог просить: Кольцов не предупредил о поездке. Но странно, он редко вспоминает дом, семью. Будто не километры между ними – десятилетия. Не дается жизнь в двух измерениях.

– В землянке, говорю, ночует, шилом бреется. Наши жены, пока мы…

Вальтеру начинала надоедать эта манера.

– Ваши жены, насколько я заметил, Кольцов, при вас.

– Лень давать сдачи. У меня дурное расположение духа и мрачные видения.

Вальтер уважал этого человека как немногих. Телефонный звонок домой – лишнее подтверждение: уважал не напрасно. Раз Кольцов не в своей тарелке, имеются тому причины. Ему, Вальтеру, неизвестные. Кольцов хорошо информирован. Недавно из Москвы. Не влезая в душу, Вальтер попробует потихоньку перевести стрелку.

– Гвадалахара продемонстрировала…

– Гвадалахара? Республика вымела под метелку закрома, бросила до последнего солдата и выиграла сражение. Сколько раз выигравшие бой проигрывали войну!.. Думаете, расшалились нервишки?!

Кольцов строчил с пулеметной скоростью, мелькали короткие руки, на лбу выступила испарина. Он срывался с места, снова плюхался в кресло.

– Через полвека – из нас трава прорастет – историки станут спорить, сочинять диссертации: почему да отчего?.. Я из тех, кто предпочитает триумфы. Громкие, быстрые. Не такая уж редкость – охотники до торжеств, предшествующих празднику. Солисты на барабане. Бредовая идея насчет одной дивизии… Врал я, будто весь оптимизм расходую на корреспонденции. Бодрый тон ценится не только в газетах. Мои цидульки шли по высокой траектории… Не за себя… Когда гибнет Лукач, прикидываешь о душе и общей цене.

– Михал Ефимыч, я заварю крепкого чая. По маминому рецепту.

– Тьфу мне на ваш чай. Коньячку бы.

– С радостью.

– Без оной.

Теперь он сидел, закрыв глаза, сцепив на животе руки и вертел один большой палец вокруг другого.

Вальтер на кухне вскипятил чай, принес на подносе. Положил, как делала мама, сверху на каждый стакан чайную ложечку.

Кольцов не менял позы, не открывал глаза.

– Вы неплохой мужик, Вальтер. Я тоже не самый скверный. Нас здесь много – неплохих. Неплохие гибнут. Мексиканцы из Курска, из Питера, из Минска. Эта конспирация – нелепость. Конспирировать надо при крайней нужде и стопроцентной уверенности, что хоть сутки тайна продержится.

Он пил, смакуя, принюхиваясь, горячий, крепкий чай.

– Спасибо вашей маме. Кое–чему она своего сына научила. Я тоже поучу… Трудное время начинается, Вальтер… Непозволительны две крайности. Недооценить Гитлера, как кое–кто из нас на первых порах. Вторая – при плохом обороте удариться в панику. Свойство проигравших ура–оптимистов.

– Не проиграем.

– Я не в рамках вселенного прогресса.

– Я тоже. Сбитые самолеты, сожженные танки, скошенная солдатня. Это Гитлер не швырнет на Советский Союз, на Францию, на чехов.

– У него техника растет, как на дрожжах. Ему ворожат на Западе. Кто тайно, кто явно. Своих башибузуков, заметьте, прячет подальше от огня. Чихает он на любительскую инсценировку невмешательства. Берет нахрапом. Иначе не выиграть…

– Мне эта премудрость не с руки. Я по программе для младших классов. У меня – дивизия.

– Ну да, генерал, приказ есть приказ… Это вы перед Хемингуэем ломайте комедию.

– Ни перед вами, ни перед кем не ломаю. Приказ есть приказ. Я здесь тоже не святость блюду. Наломал дров и еще – никуда не деться – наломаю. В одном не грешен: не брехал. Это мне на страшном суде не предъявят.

– Страшный суд не самое страшное, дорогуша. Земной похлеще.

– Ни на каком. Не желаю премудрости, которая толкает к выкрутасам. Дипломатическим, политическим, тактическим. Кто без них не может, воля его. Моя правда сугубо специальная. Какова она, эта война, в полосе наступления, на участке обороны стрелковой дивизии. Моя правда еще сгодится. Испания – начало…

– Завидую, у кого однолошадное хозяйство. Вам завидую, Мальро, Людвигу Ренну. Покойному Залке завидовал. Творящим бессмертное.

– Вы, Кольцов, сами напишите «Войну и мир».

– Ни в жисть. Если подфартит, если уцелею в этой заварухе, сочиню о вас очеркишко.

Он что–то приглушил в себе. Пил, похваливая, третий стакан чая.

– Секрет заварки прост: не надо жалеть чаю. Все истины просты.

Кольцова тянуло на разговор о литературе, соглашался и на такого собеседника, как Вальтер.

– «Войну и мир» современник не поднимет. Утонет в фактах, сгорит на костре собственных страстей. Не слишком красиво?

Вальтер удовлетворенно почувствовал: Кольцов отходит понемногу. Но вообще–то у него сейчас – душевный раскардаш. Похоже, не только от испанских забот… Однако собрал себя, невозмутимо покачивает ножкой.

– И Хемингуэй «Войну и мир» не сдюжит, – в Кольцове пробуждался литературный полемист. – Но если кто-нибудь и потянет что–то близкое, скорее всего он. Я – журналист, политик, ему – страсти людские, острые коллизии. Сунется в «Гэйлор», хлебнет с нашими водчонки, похлопает по плечу на Веласкеса, 63, зайдет на Серрано, 6, в ЦК испапский. Для репортажей и общего представления. В одно ухо входит. Слушает он другим – как испанцы песни поют, как звенит шпага торреро, как пьяный бормочет, как девчонка шепчет, деревья ночью шумят, умирающий стонет. Ему самое безобидное: разведка – контрразведка, взрывы – подрывы… Уломал меня, я – Хаджи. Два вечера кряду вдыхал наш трезвенник Хаджи дух сивухи, которым благоухает Хем.

– Хаджи ему отплатил.

Вальтер рассказал историю с мандатом Хемингуэя, который Хаджи увенчал знаком вопроса. Кольцову история доставила несказанное удовольствие. Он смеялся, захлебываясь, снимая очки, вытирая глаза.

– Я продам. У меня не залежится.

– Прошу вас. Не люблю быть источником.

– Штучка вы, Вальтер. Соглашаюсь. Вся нынешняя беседа, как говорят поляки: в два глаза.

– Поляки, когда не косые, говорят: в четыре глаза.

– Многовато. Но лишь бы не больше… И еще, тоже между нами. Не «Война и мир», дневниковые заметки. Для себя и для потомства… Я вам показывал несколько страничек. Помните, прицепились к какой–то мелочи? И – начистоту. У меня эта папочка с кнопочкой случайно с собой, в машине.

Кольцов быстро собирался. Спички, карандаши, папиросы – все по карманам. Ни одного движения впустую.

Папка эта не случайно с собой, подумал Вальтер, не только дурное настроение и одиночество привели вас, Кольцов, «на огонек». Все мы, вероятно, штучки…

Хемингуэй и война в Испании (Несколько отрывков и примечания к ним):

«Впереди у нас, по–видимому, много лет необъявленных войн. Писатели могут участвовать в них по-разному. Впоследствии, возможно, придут и награды. Но это не должно смущать писателей. Потому что наград еще долго не будет. И не стоит писателю особенно надеяться на них. Потому что, если он такой, как Ральф Фокс и некоторые другие, его, возможно, не будет на месте, когда настанет время получать награду».

Из речи «Писатель и война», произнесенной в июне 1937 года на Втором конгрессе американских писателей (Хемингуэй отправился на конгресс вскоре после беседы с Вальтером в горах под Сеговией с твердым намерением вернуться).

«Вот момент, к которому готовятся все остальное время на войне. Момент, когда шесть человек идут вперед, навстречу смерти, идут по земле и каждым своим шагом утверждают: эта земля – наша. Из шести человек осталось пять. Потом из четырех – трое, но эти трое остались и зарылись в землю. Они и удержали позиции. И с ними остались другие четверки, тройки, пары, – которые были шестерками. Мост – в наших руках».

Из дикторского текста к фильму «Испанская земля», который снимал Ивенс по сценарному плану Хемингуэя.

Деньги за прокат фильма поступили в фонд помощи Испании, гонорар за напечатанный сценарий Хемингуэй передал вдове врача XII интербригады Хейльбруна, павшего под Уэской.

На гонорар от военных корреспонденций, а также на собранные средства (около 40 000 долларов) Хемингуэй приобрел оборудование для республиканских госпиталей.

«Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал договор на весь срок. Не помню, когда именно, но я подписал».

Это слова американца – контрразведчика Филипа из пьесы «Пятая колонна». Пьеса писалась осенью и в начале зимы 1937 года в полупустом мадридском отеле «Флорида», где не ладилось с отоплением, и Хемингуэй включал электроплитку, согреваясь и жаря на ней яичницу. Отправляясь на фронт, прятал рукопись в скатанный матрас. За время работы над пьесой в отель «Флорида» попало свыше тридцати снарядов.

«Он участвует в этой войне потому, что она вспыхнула в стране, которую он всегда любил, и потому, что он верит в Республику и знает, что, если Республика будет разбита, жизнь станет нестерпимой для тех, кто верил в нее. На время войны он подчинил себя коммунистической дисциплине. Здесь, в Испании, коммунисты показали самую лучшую дисциплину и самый здравый и разумный подход к ведению войны. Он признал их дисциплину на это время, потому что там, где дело касалось войны, это была единственная партия, чью программу и дисциплину он мог уважать».

Таковы отдельные мысли Роберта Джордана, героя романа «По ком звонит колокол». Партизанский отряд, о котором рассказывается в нем, действует в последних числах мая 1937 года – с вечера субботы до полудня вторника – в горах Гвадаррамы, где предстоит наступление под Сеговией.

Роман завершеп в 1940 году, и это объяснено автором: «После Испанской войны я должен был писать немедленно, потому что знал, что следующая война надвигается быстро, и чувствовал, что времени остается мало».

Переведенный на многие языки, роман этот приобрел мировую известность. Однако испанцами – участниками войны – был встречен по–разному. Кое-кто отзывался как о карикатурном, оскорбительном для сражавшихся, другие, как об одном из лучших романов XX века.

После второй мировой войны вице–министр обороны Польской Народной Республики генерал Кароль Сверчевский был с визитом в Соединенных Штатах Америки. На пресс–конференции его спросили, в частности, как он относится к роману «По ком звонит колокол», какого мнения о генерале Гольце, прототипом которого, как известно, послужил Вальтер.

Генерал Сверчевский сказал, что романа не читал и не имеет ничего сказать по поводу Гольца. В Хемингуэе ценит смелого антифашиста и хорошего – чему был свидетелем – пулеметчика.

IX

Операция – ей суждено именоваться Брунетской – достигла той стадии, когда все добытое на земле и с воздуха, отданное хранящейся в сейфе бумаге, возвращается на землю. Возвращение это скрытное, потаенное, – чтобы былинка не шелохнулась, куст не задрожал в знойно–зыбкой полуденной нерушимости.

– Командирские фуражки долой. Всем пилотки. Не высовываться из траншей. Не размахивать руками. Не удержусь я, вяжите меня.

Командир V корпуса Хуан Модесто проводит рекогносцировку с командирами частей. Они следили по карте, как стрела из района северо–западнее Мадрида прорывает фронт мятежников дальше на юг и с тыла вонзается в противника. Навстречу ей стрела из юго–восточных мадридских предместий. Вражеские коммуникации разрублены, войска в кольце. Неотвратимая угроза Мадриду снята, натиск Франко на Севере остановлен, наступление на Юге сорвано.

Все ближе «Д» – день, когда план начнет осуществляться. Все оживленнее короткие ночные дороги, безлюдные в солнечные часы.

До наступления остается несколько суток, и Вальтер получает приказ – гром среди ясного летнего неба: 14‑я бригада выходит из его подчинения. «Марсельеза», с которой начинал под Кордовой, остается в горах Гвадаррамы. 69‑й тоже предстоят свои задачи. Взамен поступают 11‑я интернациональная, прогремевшая еще в ноябрьских боях в университетском городке, 32‑я и 108‑я испанские бригады. В последнюю минуту, на бегу…

Вернулся из госпиталя Курт – розоватый шов стягивает щеку, перекашивает подбородок, но не мешает улыбаться, обнажив золотые ряды зубов.

Теперь подле Вальтера два Курта – начальник штаба Курт Денис и начальник разведки Курт, просто Курт, без фамилии. Как он, Вальтер, без имени.

Втроем они обходят новые бригады. Безрадостно. Людям недостаточно былых побед. Необходимы отдых, еда, новое обмундирование взамен дырявых курток, крепкая обувь, командиры, которые после ночи блужданий не приведут, как случилось с одним батальоном, обратно в деревню, откуда вышли.

Вальтер чертыхается, но когда Денис на ломаном французском пробует усомниться (годятся ли в бой?), огрызается:

– Годятся! Накормите, дайте отоспаться. Прав я? – он апеллирует ко второму Курту.

Курт не спешит с ответом. Поглядим.

– Никаких «поглядим»! Пусть проникнутся: командование дивизии ими гордится. Загодя гордится, авансом.

35‑я дивизия во втором эшелоне. Второй он, пока стрелы на карте, а там – не опомнишься – первый. Это предположение Вальтера сбылось не полностью. Дивизия участвовала в операции не целиком, отдельными батальонами и бригадами. 108‑я действовала обособленно. Вальтер сохранил при себе лишь пулеметную роту, которую успел скомплектовать на марше. Она очень сгодилась – артиллерийский парк дивизии – пара стареньких пушчонок калибра 76 мм.

…Для командира не бывает двух одинаковых боев. Одинаково неудачных, одинаково удачных, одинаково безрезультатных.

Под Брунете Вальтеру выпала редкая роль. Будучи комапдиром дивизии второго эшелона, он совмещал в себе участника и – минутами – наблюдателя. Это удавалось еще и потому, что с высоты, где приказал вырыть щель для НП, открывался вид на всхолмленную, поросшую перелеском местность. Модесто, желая получше разглядеть, что творится впереди, приезжал к Вальтеру.

Мало доверяя письменным приказам, Модесто не уставал детализировать их устно, наталкивал подчиненных, подсказывал им.

С точки зрения канонических военных правил это скорее подлежало крптпке. Но Вальтер видел необходимость такой практики, сам ее придерживался. Для командиров, которые недавно выдвинулись – они составляли большинство, – были недостаточны сжатые формулировки письменного приказа. Они нуждались в пояснениях. Это и делал Модесто. Легко, ненавязчиво, терпеливо подводя командира к черте, когда следующий, самостоятельный шаг если не на сто, то на девяносто процентов безошибочен.

Из окопа на покатой вершине просматривались подступы к Кихорне и фруктовые сады Брунете, дальше угадывалось пересохшее русло Гвадаррамы, пыльный асфальт шоссе. Рукой подать.

Каждый метр прокаленного солнцем песка, каждый сантиметр тени под олпвами пропитаются кровью. Гарь, удушливый дым, запах окалины и сладковатый тлен окутают фруктовые рощи.

Идея командира V корпуса Хуана Модесто: затемно окружить опорные пункты Льянос, Кихорна и Брунете. На рассвете – атака, захват переправ через Гвадарраму. Тридцать пятая во втором эшелоне: для развития успеха либо отражения контратак.

Вальтер соглашался с планом. Но где–то копошились пеяспые возражения: нельзя ли в обход населенных пунктов? Он их глушил как неправомерные. На испанском театре война обычно привязывалась к городам и деревпям, широкий обходной маневр не применялся.

Модесто ставил на потаепность ночного сосредоточения, внезапность и одновременность рассветной атаки. Танки вступят днем, в разгар.

Разумно. Только бы обеспечить скрытность, внезапность.

Наивно полагаться на глухое неведение неприятеля. Но и располагая примерными данными о предстоящей операции, он не знал ни дня, ни часа, ни точного места. Не знал, пока на окраине Кихорны не увидел республиканских бойцов.

Намеченное на пятое июля осуществилось шестого.

Республиканская пехота стянула обруч вокруг Брунете, авиация обрушила бомбовый запас. Франкистский батальон был частично пленен, частично уничтожен. Вражеские гарнизоны в Льянос, Кихорне и Вильянуэва де ля Каньяда снабжались лишь вьючными мулами.

С падением Вильянуэва де ля Каньяда открылся беспрепятственный путь на Брунете.

Лишь один человек сохранял в эти раскаленные дни невозмутимую сдержанность, не изменял ни тона, ни одежды. Гореву, в его светлом в полоску костюме, досаждала жара. Не выпуская изо рта трубку, распространяя терпкий аромат «донхилла», он обмахивался шляпой из тонкой соломки.

От него Вальтер узнал, что Модесто не дают резервов.

Не добившись разрешения главного командования (оно поступило позже), Модесто приказал перебросить интербригаду на грузовиках через Брунете и овладеть перекрестком дорог южнее Кихорны.

Проезжая Брунете, Вальтер опешил: дивизия Листера, вместо того чтобы развивать успех, безболезненно захватить переправы через Гвадарраму, отдыхала. Бойцы валялись в тенистых садах, мулы пощипывали травку, танкисты укрывали ветками машины.

В первую неделю республиканцы сохраняли тактическое преимущество, перевес в численности, технике. Но недостаточно его использовали.

Когда–то мятежники выработали схему наступления. Теперь появилась республиканская: 30–40 минут артиллерийская подготовка, пауза, бомбовый налет.

Шаблонные атаки натыкались на крепнущее сопротивление. Еще недавно небо принадлежало «чатос» и «москас» ^[45], теперь в нем все больше птичек из легиона «Кондор» и итальянских самолетов.

9 июля завязались схватки за утопавшую в дыму Кихорну. В помощь соседней с ним дивизии Кампессино Вальтер направил два батальона 11‑й бригады. Вскоре Курт доложил: один батальон прибыл, другой где–то застрял, командир исчез.

Вальтер оглядел всех набившихся в штабную щель.

– Вы, лейтенант Пухальский, разыщите батальон. Командира расстрелять на месте… Пальчики дрожат?

Сжатые в кулак пальцы Пухальского не дрожали. Сдерживая волнение, он ел глазами генерала.

– Командира обезоружить. С конвоем в штаб. Батальон поведете сами…

В 16 часов 15 минут командир 11‑й бригады Отто Флятер ^[46] сообщил: оба батальона наступают успешно, захвачены пленные и трофеи, Кихорна вот–вот будет нашей.

Вечером, как обычно, докладывал Доманьский. Поступило 16 раненых солдат и унтер–офицеров, тяжело раненный лейтенант… Пухальский.

– Тяжело?

– Проникающее в живот, потеря крови. Безнадежен.

– Капитан Денис, остаетесь за меня… Хосе, на медпункт…

Кровать была коротка, и простыня коротка. Натянутая на лицо, она обнажила известковую белизну пальцев ног.

В пустой комнате под выбеленным потолком желтела лампочка, слабо трепыхалась марля, затянувшая окно, за стеной надрывно стонали.

Вальтер опустился на колени, поднял простыню, приник губами к холодному лбу. Он забылся, прижавшись головой к железному краю госпитальной кровати.

…Боевые порядки мятежников уплотнялись от часа к часу. Курт, допрашивая пленных, едва успевал называть, а Денис наносить на карту номера все новых частей Франко. Черный штабной ящик пополнялся бумагами, изъятыми у франкистов: солдатские книжки, офицерские удостоверения, письма из дому, листовки с отпечатанной молитвой к деве Марии, порнографические открытки. Марокканцы в плен почти не попадались; им втемяшили, будто республиканцы режут пленных, Магомет же зарезанных не принимает…

Курт Денис не был штабным офицером. Ни по призванию, ни по образованию. Но смелый и смышленый, лишенный амбиции и наделенный воображением, он старался изо всех сил. Внутренне конфузился, чувствуя, что Вальтер его подчас подменяет, считая медлительным, однако вида не подавал и перенимал все, что мог.

Генерал внушил ему мысль: начальник штаба обязан – да, дорогой геноссе Денис, обязан – знать противостоящего неприятеля. Узнавать – любым способом. На счастье, ему помогал его тезка, ведавший разведкой и обладавший особым чутьем.

Курт платил Вальтеру личной преданностью, не всегда, впрочем, и не во все его посвящая. Вальтер не сразу заметил неизменно сопровождающих его двух дюжих бойцов.

– Как прикажете объяснить, товарищ Курт?

– Как суровую необходимость.

Спорить с Куртом бесполезно.

Когда Вальтер накануне Брунете, расставаясь с «Марсельезой», забрал в штаб дивизии капитана Харчевского, оп ждал возражений Курта. Но тот не заикнулся.

– Почему вы не спрашиваете меня о белогвардейской гидре?

– Я спрашивал, кого следует.

Он уже слышал о странной дружбе генерала с бывшим белым офицером, угрюмым, морщинистым Харчевским, который ходил в надвинутой на глаза большой фуражке, из-под нее высовывались мясистый нос и ежик седеющих усов. Удовлетворил любознательность и, как отметил про себя Вальтер, отвалился.

Капитан Харчевский двадцать лет назад служил у Петлюры. С этого он и начал, представившись Вальтеру в Альбасете.

– Глядите, мы здесь самые давние знакомые, – усмехнулся комдив. – Имел счастье воевать с петлюровцами. Командовали ротой? Получите взвод.

На Хараме, заменив убитого командира, Харчевский принял батальон. Он никогда не переспрашивал, не просил помощи. Коротко повторял приказ и – «слушаюсь».

Немного в бригаде и в дивизии командиров, которые не жаждали бы дружеской беседы по поводу любого приказа.

Харчевский держался в стороне, не брал слова на совещаниях, но Вальтер имел достаточно случаев убедиться: у бывшего петлюровца на плечах голова была.

Как–то вдвоем они выпили, Харчевский снял фуражку, погладил бритый череп, набрался смелости.

– Вы, товарищ генерал, москвич? Бывали на Пименовской?

– Не слыхивал про такую.

– Как же так?

Впервые он выглядел взволнованным; попросив стек, чертил на земле.

– Петровка, Каретный ряд. Тут церковь Святого Пимена. Меня в ней крестили, отца отпевали…

– Улица сейчас – Краснопролетарская.

– Краснопролетарская?.. Церковь уцелела?

– Боюсь соврать. Я в другом районе.

– Разрешат мне вернуться? Обещали на Рю де Гренелль… ^[47]

Этот разговор, проведенные стеком на земле линии, русские названия окончательно сблизили их.

В канун Брунете Вальтер назначил Харчевского комендантом штаба, и тот не сдержался.

– Мне не простят…

– Я не прощу, если штаб будет плохо размещен или часовые будут дрыхнуть, если не обеспечите оборону командного пункта.

Со штабом все в порядке. А на поле боя…

Развернулись, подняв пыль, танки. Передний подбит, крутится в песке, сорвалась гусеница. Откинув люк, выскакивает танкист. Срывает шлем, пытаясь сбить пламя с промасленного комбинезона.

Валится на песок, черные губы слабеют: «Братики, братики, братики!..»

В штабе 5‑го корпуса Вальтер застает Штерна и Горева. Командарм освоился в испанском мундире, с маузером в деревянной колодке.

Вальтер доложил Штерну о дивизии, задействованной бригадами, батальонами, ротами. Записал замечания и теперь покуривал в углу, дожидаясь Модесто, в полслуха прислушиваясь к разговору Горева и Штерна. Они не стеснялись в спокойной уверенности: никто, кроме комдива 35‑й, по–русски не понимает. Испанский офицер спит, положив голову на стол между пустой тарелкой и полевым телефоном.

Для штаба корпуса использованы выложенные кирпичом подвалы нескольких домов. Они соединены траншеями, внутри поделены дощатыми переборками, снаружи прикрыты каменным парапетом. Подвалы и парапет защищают от осколков. Но не от духоты. Штерн вытирал мокрым платком лоб. Воспитанный в армейских правилах, по которым дисциплина начинается с внешнего вида, и в мыслях не держал расстегнуть мундир.

Главного советника в общем удовлетворяла первая стадия Брунетского сражения. Франко снял с Севера всю авиацию, не менее двух десятков артиллерийских батарей, около тридцати батальонов отборного корпуса «Наварро».

Горев скептически соглашался: снял, перебросил.

А проку?

– Север получит передышку.

– Передышка не прибавит техники. Чего стоит пресловутый «железный пояс» ^[48]… По неуточненным данным, Гитлер гонит самолеты через воздушное пространство Франции. Заправляются в Германии, садятся в Испании.

– Вы односторонни, Владимир Ефимович.

– Через месяц стукнет год, как я сюда прибыл.

– В Москве отдают должное.

– Гран мерси. Если б я повторял за другими всякие «вуаля»…

– Легче на поворотах, товарищ Горев.

– Прошу извинить. Я существо экстерриториальное. Служба научила скептицизму.

Не впервой Вальтер наблюдал, как Горев демонстрирует свою независимость. Он не скрывал пренебрежения к Куперу, на совещании в Мадриде, слушая речь Марти, разжег трубку и вышел покурить. Что за этим?

Вопреки обыкновению, сегодня атташе горячился.

– Брунетская операция в конечном счете сковывающая. А на весы брошено все.

Командарм сохранял невозмутимость.

– Сие от нас не зависит. Чтобы постичь характер Брунетской операции, нет нужды целый год загорать под испанским небом.