Текст книги "Сколько длятся полвека?"

Автор книги: Эмиль Кардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

Ломают голову командиры и штабники. Авиация фотографирует дороги и подозрительно меняющие очертания перелески. Ксанти сличает показания пленных. (Испанцы правы: «пленный всегда говорит, как пленный», веры ему нет.) Не нравится ему этот район Сигуэнсы. Что вынюхивает итальянская рекогносцировочная группа в поросших дубняком горах?..

Дюбуа–Доманьский выколачивает в Мадриде дополнительно перевязочные материалы. Раненые эвакуируются лишь в самых неотложных случаях. На своих врачей можно положиться. Молодой Лен Кроум стоит десятерых хирургов.

Генерал ценит ветеранов, вместе с начальником медслужбы обходит полевой лазарет 35‑й, как она теперь значится, дивизии.

– Вы бы не протестовали, Метек, из выздоравливающих и легкораненых создадим учебные команды? Нет, бронь боже, никаких маршей, шагистики. Материальная часть оружия, элементы тактики… С точки зрения психотерапии… – Он обнимает Доманьского за плечи.

– На разе ^[40], старый…

– Отдыхать будем после войны, – объявляет Вальтер в штабе и не устает повторять в бригадах. – А пока – совершенствовать оборону и учиться.

После Харамы командование не пренебрегает тылами (проблемы коммуникаций, снабжения выдвинулись на первый план; Мадрид остался без железной дороги), налаживает централизованное управление войсками. Вальтера порадовал приказ о запасном учебном батальоне в каждой дивизии…

Его властное требование дисциплины, безоговорочного порядка уже не вызывало недоумения ни у подчиненных, ни в испанских штабах. Но и сам он постепенно понимал: любая война, любая армия своенравны. Частые митинги, удивлявшие поначалу, теперь пришлись по душе. От многоголосых всплесков, неистовых выкриков веяло молодостью, бурными месяцами Москвы семнадцатого года.

Только не поддаваться уподоблениям. Французы правы: на войне как на войне. Но справедливо и русское: Федот да не тот. Здешние митинги прежде всего воспламеняют. Железная логика может оставить равнодушными, а горячий клич, острая импровизация, образное слово накаляют страстную толпу. После Хосе Диаса, Галло, Долорес Ибаррури не пробубнишь по шпаргалке. Всего сильнее потрясала Ибаррури. Женщина, красавица – и мужественный пафос, огненные призывы. Бережно держа под локоть, он вел ее к трибуне.

– Товарищ Вальтер, – смеялась Долорес, – у вас замашки аристократа, голубая кровь. Я же простолюдинка.

– И я не из Потоцких, не из Радзивиллов, – оправдывался он, передавая букет, который держал наготове Алек.

Неспроста итальянские офицеры выезжали на рекогносцировку в Сигуэнсу, карабкались на скалистые откосы. Удар отсюда предполагалось нанести одновременно со встречным через Хараму. Но Харамское наступление поневоле началось раньше, его плачевные итоги не утихомирили мятежных полководцев. Само название итальянских дивизий, объединенных в экспедиционный корпус, внушало страх: «Божья воля», «Черное пламя», «Черные стрелы». Четвертая дивизия именовалась не столь устрашающе – «Литторио», зато была полностью механизирована. Техника в объеме, какой не снился республиканцам, резервы, о каких они и не мечтали.

Итальянские генералы, в чьих головах еще бродил абиссинский хмель, распланировали продвижение по дням, часам. От начального залпа (на рассвете 8 марта) до захвата Мадрида (15 марта). 13 марта вступала Харамекая группировка – капкан захлопывался. Эввива дуче! Доблестные итальянские воины в круглых шапочках, отороченных каракулем, коричневых рубашках, черных бриджах, начищенных желтых крагах маршируют по Гран Виа.

Грохнула итальянская артиллерия, в сторону Гвадалахары устремились желтые, не сменившие после Абиссинской кампании краску, танки. Слабые, едва сколоченные республиканские части, державшие оборону на широком фронте, дрогнули.

Итальянские бандеры (батальоны) выходили на оперативный простор.

Командование Центрального фронта принялось кроить тришкин кафтан – перебрасывать бригады из–под Харамы. Однако Гвадалахара – главное направление или демонстрация для отвода глаз? Лишь 11 марта принимается решение: все силы под Гвадалахару. Остановить противника, затем – контрнаступление.

Накал битвы под Гвадалахарой определялся для Вальтера числом покидавших Харамское побережье частей. Чем их меньше, тем шире фронт 35‑й дивизии. Каждый вечер звонит Рохо. В голосе извинения, заклинания, надежда: товарищ Вальтер едва не в одиночестве, но надо, надо, надо…

Вальтер и полковник Пюц – в нарушение штатного расписания командиру 35‑й дивизии дали заместителя и хорошо сделали – не вылезают из батальонов. Не давать противнику покоя, теребить вылазками, огнем орудий, постоянно меняющих позиции.

На полчаса по пути в Мадрид заскочил Хаджи, предупредил: у итальянцев танкетки с огнеметами. Разведка о них слышала, но применяются впервые.

– Испепеляющая струя… Прикажи углубить окопы. Где удастся – насыпные укрытия. Жди чего угодно. Звереют…

С Хаджи две группы динамитчиков. Одной предстоит взорвать понтонный мост на Хараме, второй – полотно железной дороги Мадрид – Бадахос.

Предвкушавший лавры итальянский корпус не выдержал контрнаступательного натиска республиканских бригад под Гвадалахарой, штурмовых ударов авиации. Поспешный отход обратился в паническое бегство. «Божья воля» как дивизия перестала существовать. «Литторио» отводили с быстротой, вынуждавшей побросать винтовки, пулеметы, тягачи, орудия. В межгорной долине догорали огнеметные танкетки, черные остовы автомобилей источали едкий дымок.

После Гвадалахары, когда и на Хараме франкисты утихомирились, Вальтер часто виделся с Рохо, Горевым. Военная ситуация тесно переплеталась с политической.

– В наш век трудно соблюсти военспецевскую непорочность, – Горев разгонял трубкой дым, поясняя: – Чтоб вы не кривились.

– Я не от дыма. Об армии и политике мне читали прописи еще в академии. Самому доводилось читать… На большую политику не замахиваюсь. Я о хлебе насущном. Почему у меня артиллерия не имеет боекомплекта, а под Альбасете – не байки – «Кондор» разбомбил склад со снарядами? Почему в Генштабе, военном министерстве только появится кто–то с мозгами – и нет. Я не лезу в их кухню. Мне снаряды нужны, нужно, чтоб перестали тасовать дивизию.

– Ваши «почему» – детский бугорок рядом с моими. Впрочем, на некоторые попробую ответить. В донесении имел честь дословно процитировать Кабальеро: «Теперь я знаю, что такое тактика и стратегия. Тактика – это когда нападают с фронта, стратегия – когда атакуют в обход». Мне протелеграфировали: «Не сочиняйте анекдотов…» Не мы лишь с вами умные, не одни ропщем. Вы не следите за печатью, а мне по долгу службы… Компартия, «Мундо обреро» начали помаленьку критиковать линию кабальеристов. Вместо «Но пасаран!» выдвинули «Пасаремос!» ^[41]. Призывы не заменяют орудий. Но воздействуют на людские головы. Долго так не протянется. Этому старому… не устоять на капитанском мостике. Кто заменит? Не нам решать.

В Германии специальный отдел Генштаба ведает Испанией. Помимо него – ни винтовки, ни человека, ни шага. Здесь же у семи нянек… И имеем – вуаля; да еще в Мадриде – Купера. Митинги, речи и – один допотопный дробовик на двоих… Я вам не читаю доклад об армии и политике, вы мне не втолковывайте про Комитет невмешательства и международную обстановку. Испанская проблема серьезнее, нежели всем нам виделось вначале. Полумеры – пусть вынужденные – всего лишь полумеры. Не нам решать, по хлебаем…

– Раз не нам, – Вальтер устало поднялся, – позвольте откланяться.

– Вам несладко приходится. Однако я с великой радостью поменялся бы с вами. Вопреки лекциям, которые мы слушали и сами читали, вы воюете – я занимаюсь политикой.

В коридорах гостиницы «Гэйлор», где останавливался атташе, громко звучала русская речь. В коридоре здоровались, щелкали каблуками.

«Гэйлор» был островком относительного благополучия, островком без постоянных обитателей. Многие русские, сражавшиеся в Испании, до него ни разу не доплыли. Для большинства он служил местом мимолетных встреч. Как сейчас для Горева и Вальтера.

Они шли через просторный холл «Гэйлора», два советских комбрига. Один в элегантном костюме, второй в мундире испанского генерала.

Распрощались у входа в буфет, где продавали московскую водку, «Казбек», «Беломор», ленинградские конфеты, советское шампанское. Вальтер взял «Мишек» и попросил у буфетчицы кулек понаряднее, коробку «Вишни в шоколаде» перевязать лентой.

Сейчас придет домой, сбросит мундир. Он поймал себя на «домой».

Как это началось?

Студенческий театр «Ла Барака» показывал сцены из Лопе де Вега. После антракта – концерт. Дремавший на «Овечьем источнике», Вальтер вздрогнул от треска кастаньет. Гитарные переборы нарастали, широченная юбка убыстряющимся волчком кружила на эстраде. Круженье, кастаньеты, гитара.

На крики «оле», «браво», «бис» выбежала невысокая, плотненькая балерина, легко и весело тряхнула черными кудрями.

Вальтер наклонился к Алеку.

– Цветов. Побольше…

Штабные командиры ужинали вместе со студентами и артистами. Балерина сидела против Вальтера. Между ними – огромный букет.

После рюмки Вальтер отодвинул букет, после второй – отважился пригласить сеньориту Изабеллу на вальс.

Беспредметный разговор он поворачивал в нужное ему русло..

Среди бойцов – таланты. Поют, декламируют, пляшут. Тарантелла, карманьола, полька. Куда как было бы славно, если б сеньорита помогла – за ней будут присылать машину – группе «Милисианос де культура»…

Иногда он заглядывал на репетиции. Изабелла обучала любителей азартно и весело. Уморительно передразнивала неумелых. Теряя терпение, сама пускалась в пляс.

Они ужинали вместе со всеми в штабной столовой. Иногда вдвоем.

Изабелла привезла толстенный альбом: фотографии, вырезки из газет – рецензии, заметки.

– Я плохо читаю по–испански.

– Тут написано, какая я балерина, сколько я выступала перед нашими бойцами.

Его умилило наивное тщеславие.

– Мне не нужны газеты.

– Как это не нужны! Не всякую балерину хвалят. Даже «Мундо обреро»! И анархисты, а они – против танцев.

Альбом – самое дорогое, что уцелело у Изабеллы. Ее дом в Мадриде разбит. Она ночует у подруги. Нельзя ли, чтоб альбом хранился в штабе? Она теперь почти военная.

Нежданная–негаданная Изабелла объявилась в суматошный февральский день на Хараме. Вальтер опешил.

– Немедленно… Алек, кто свободен, пожалуйста, отвезите пани Изабеллу.

Она посмотрела на него пристально, с высокомерной усмешкой.

Генерал понимает, что такое война, но не понимает женщин, испанок. Ее нельзя привезти, увезти. Она сама выбирает свое место. Не надо сердиться. Она никому не помешает. Вечером обещала сеньору Дюбуа – он галантнее генерала – выступить перед ранеными. А ночью вернется. Ей здесь не страшно.

Особнячок, выделенный Вальтеру в Мадриде, ошеломил Изабеллу. Она бродила по комнатам, рассматривала себя в зеркала. Зачем республиканскому генералу дворец?

Вальтер, сам недоумевавший, объяснил, что не дворец, просто богатый дом, брошенный хозяином. В нем размещался детский сад, теперь детей эвакуировали в Валенсию.

Изабелла ездила с концертами, и он никогда не. знал, застанет ее или будет один в пустых комнатах.

Сегодня он возвращался от Горева с обычной, но не всегда сбывающейся надеждой увидеть Изабеллу. Вместо Изабеллы его ждал незнакомый мужчина, давненько не брившийся, в незастегнутой рубахе когда–то защитного цвета, теперь белесой и грязной, с сигарой в зубах, загорелыми залысинами и ногами на столе. Полноватый незнакомец не спеша снял со стола ноги, вынул сигару, расправил крепкие плечи.

– Хэлло, генерал, мое имя Эрнест Хемингуэй. Журналист, иногда пишу книги. Мои книги иногда переводят на русский… Вы, конечно, не знаете русского языка, не знаете польского, книг не читаете, о Хемингуэе не слышали.

– Господин Хемингуэй, я вижу, принадлежит к тем корреспондентам, которые задают вопросы и сами на них отвечают. Меня это вполне устраивает.

– Меня – нет. Я любознательнее, чем подозреваете.

– Сумею ли удовлетворить ваше любопытство?

– У меня мало времени и много вопросов, – он достал из брюк блокнот, выдернул из нагрудного кармана «паркер». Помимо того, я голоден, меня мучит жажда и переворачивает внутренности от вашего французского языка.

– Смерть от голода и жажды в этом доме вам не угрожает. Что до языка… Попытаемся договориться на французском. Иного выхода нет. Русский и польский вам неизвестны.

– Армейский подход. Накормить, напоить и избавиться. Я немножко не такой журналист, и напоить меня трудно. У вас в руках конфеты. Но я не лакомка… О, моя приятельница обожает русские сладости.

– У твоей подруги, – огорчился Вальтер, – губа не Дура.

– Почту за честь.

Он передал Хемингуэю коробку.

– Вы славный малый, генерал…

Вальтера передернуло от фамильярного тона. Но Хемингуэй и бровью не повел.

– Уникальное для вашего брата чувство юмора. Мы добьемся взаимного понимания.

Надежды гостя оказались преждевременными. Первые же вопросы насторожили Вальтера.

– Вы обратились не по адресу, господин Хемингуэй.

– Я не господин, отыщите в своем бездонном словарном мешке другое обращение. В Испании я адреса не путаю… Вы обыкновенный генерал. Вам нужны чины, ордена, женщины, выпивка.

– Равно как обыкновенному журналисту – бабы, виски, гонорар и острые приправы для читателей: взрывы, таинственные агенты, выстрелы из–за угла.

– В десятку. Именно за этим я сюда приехал. Ради гонорара битый час выуживаю из вас секреты приготовления пикаптных блюд.

Не замечая пепельницы или не желая тянуться, оп стряхивал пепел себе на ладонь, держа ее горсткой.

– Ремис. Я ошибся, атакуя нахрапом. С Лукачем, Ренном, с хитроумным Кольцовым у меня получается. На Веласкеса, 63 ^[42], меня не титулуют «господином». Допустил фальстарт, начнем от нуля… Когда на арене убивают быка, это – прекрасное искусство. Когда режут человека – отвратительно. Война не обходится без жестокостей. Есть жестокость слепая, глухая, глупая. Убивают за то, что верит в бога, а не в Карла Маркса или в Карла Маркса, а не в бога, убивают от бессмысленной ярости, гнева, накопленного столетиями… Меня не занимает прибавочная стоимость и классовое самосознание. Я верю в добро и людское благородство. Потому сижу в Мадриде, а не с братьями по перу, которые выбрали Бадахос… ^[43] Я верю в человека, но не верю в победу без крови. Если жестокость, то справедливая и оправданная. Надо убивать, кого надо.

Хемингуэй неуклюже прошелся по комнате, ссыпал пепел в цветочный горшок.

– Отличное удобрение… Нельзя не проливать кровь? Тогда пусть из нее вырастет что–нибудь более разумное, чем вырастало до сих пор. Нигде нет людей добрее и беспечнее, чем в Испании. И нигде так легко и бездумно не лезут за ножом… Потому меня интересует тот, кто сражается трезво. Я спрашивал у вас о товарище Курте.

– Он тяжело ранен.

– Где лежит, в каком госпитале?

– Не докладывали.

Действительно, глупо. Оба взяли неверный тон.

Хемингуэй щелкнул зажигалкой, он курил сигару, глубоко затягиваясь, как папиросу. Говорил, уставившись в быстро темнеющее окно.

– Я любил эту страну, когда для вас она была рыжим четырехугольником на карте. Мне никто не велел ее любить, и я приехал не по призыву Коминтерна. Я могу зарабатывать верные деньги в местах, где плещут теплые волны и чирикают птички. Я выбрал Испанию давно и прочно. Вам понятно – вторая родина?

– Да.

Хемингуэй оглянулся на него.

Еще минута, другая, и город за окном растает в ночи, прошитой трассирующими очередями.

– Вы, Вальтер, из тех людей, которые мне нужны, – он произнес неторопливо, между затяжками. – Нужны – на войне это первая категория. И в любви, и в литературе. Вероятно, вообще в жизни… Спасибо за шоколадные конфеты. Надеюсь, я не обездолил кого–нибудь. Мы скоро свидимся. Я предпочитаю виски…

При следующей встрече виски не понадобилось. Хемингуэй приехал на командный пункт вместе с кинооператором Норисом Ивенсом. День выдался знохгный, небо и земля дышали жаром навстречу друг другу. Батареи мятежников вели огонь по площадям. Экономя снаряды, им отвечали пулеметами.

Ивенс полз вперед, Хемингуэй волочил за ним коробки и ручной пулемет. Оба вконец вымотались. Ивенс сел в машину. Хемингуэй остался в штабе.

Он устроился в углу, подвинул второй стул для ног и откинулся, застыв в этой позе на все два часа. Прислушивался или ничего не замечал? Неужто этот крупный шумный человек способен так долго, так настойчиво отсутствовать, находясь на командном пункте, живущем повседневно–взвинченной жизнью?

Вальтера вызвали в штаб фронта, и он предложил Хемингуэю место в своем «мерседесе», лишившемся последних остатков былого лоска.

Оба курили, отдыхая на низком заднем сиденье.

– Ваш партайгеноссе Ивенс – чистейший эксплуататор. Мало того, что я сочиняю текст к его фильму, я еще, как щенок, таскаю коробки… Два часа в штабе… Штаб вычеркнут. Это не мое. Но вы… Впрочем, не стану повторяться. Помогите мне отыскать парня из батальона Линкольна. Американец, беловолосый, Том.

– При всем желании…

– Его направил к вам товарищ Ксанти.

– Ксанти?

Вальтер насторожился. Хемингуэй обходит его на круге.

– Наведу справки.

– Не случится ли так, генерал, что когда–нибудь мы вспомним Испанию как лучшее время нашей жизни?.. Да, вам привет от Курта. Он уже ворочает языком. Крайне неохотно…

Миновал год со дня зловещей сеутской радиопередачи. Под безоблачным небом все явственнее возвышалось нечто, шатко передвигающее ноги, – франкистская разновидность фашизма. С приметливостью старательного ученика оглядывался Франко на старших собратьев и наставников. Эко браво получалось у Гитлера: барабанная дробь, стотысячное «хайль», факельные шествия, отрепетированный балаган партайтагов. Дуче играл в народного трибуна, закатывал пламенные речи, на трудовых празднествах сбрасывал мундир, махал лопатой, пока пот не выступит на белом гладком теле разъевшегося нувориша.

Ничего похожего Франко еще не умел. Генерал, путчист, он загодя презирал любую идеологическую подкладку, от слова «социализм», которое, играючи, швыряли толпам Гитлер и Муссолини, его воротило. Ему бы власть, да побыстрее и чтоб никаких «Народных фронтов». Побыстрее не получалось. Первые полки полегли, новобранцы маршировали под военные оркестры и костельный перезвон. Франко звал к спасению святой веры и опасливо оглядывался – защитники христианства, марокканцы, творили намаз ^[44].

Приходилось довольствоваться чем бог пошлет. Посылал негусто.

Программа фаланги, подхваченная Франко, гласила: «Мы преисполнены веры в высокую миссию Испании… Мы провозглашаем, что историческим предназначением Испании является империя. Мы требуем для Испании ведущего места в Европе».

При замене «Испании» на «Германию» гитлеровский оригинал проступает незамедлительно.

«Воинский дух должен пронизывать всю испанскую жизнь», – возвещает программа вслед за фюрером.

По части хлеба насущного и государственного устройства фаланга предлагала мешанину из истин, добытых Салазаром и Муссолини: «Мы отвергаем капиталистическую систему, которая пренебрегает потребностями народа, обезличивает частную собственность и превращает рабочих в бессердечную массу, обреченную на нужду и отчаяние. Наши духовные и национальные чувства требуют отбросить марксизм… Наш строй сделает невозможной классовую борьбу, поскольку все, принимающие участие в производстве, представляют собой органическое единство. Государство будет считать частную собственность средством реализации личных, семейных и общественных целей и будет охранять частную собственность перед крупным финансовым капиталом, спекулянтами и ростовщиками».

Не только идеи, но и терминология бралась напрокат.

«Фаланга стремится к новому порядку… Чтобы установить этот новый порядок, надо в ходе борьбы сменить ныне существующую систему».

Фалангистский идеолог Серрано Суньера иезуитски объяснял: «Позицию фаланги можно сформулировать следующим образом: несколько либеральная в свете своих интеллектуальных интересов, несколько демократическая волею истории, несколько социалистическая, так как стремится к справедливости и учитывает случайные черты современной эпохи. Однако антилиберальная, антидемократическая и антисоциалистическая, так как того требуют догматы католицизма, незыблемой испанской действительности и иерархия общечеловеческих ценностей».

Лоскутные программы всякому что–то сулят, а когда в стране крестьянской, малограмотной и религиозной костел благословляет программу, она обретает власть дурмана. Пока–то он рассеется и крестьянин увидит: под звон колоколов, убаюкивающие обещания у него забирают недавно полученную землю; пока сельский учитель, поспешно произведенный в лейтенанты, получивший мундир с сердцем Иисуса, убедится: те, кто радеют за Испанию, плевать хотели на ее историю, культуру и будущее, и на языке Сервантеса они формулируют свои откровения: «Дисциплина, прямая, как палка, должна быть математически взвешена», создают литературные шедевры: «Рыцарь фаланги обратился к застенчивой сестре милосердия…» Короче говоря, пока солнце взойдет…

Испания переживала великую трагедию гражданской войны, превратившейся в войну национальнореволюционную. Клявшиеся Испании, продавали ее, душили, втаптывая в грязь гусеницами из рейнского металла, пронзая золингеновскими штыками, топча сапогами, хранившими пыль Абиссинии.

VIII

Терпеливо, без эмоций – все по местам, через сито. Что главенствует во встречах, разговорах, недоразумениях и мельканиях последних недель?

Не зажигая света, сбросив сапоги, Вальтер вытянулся на широкой софе, накрытой клетчатым шотландским пледом.

Задача сформулирована неверно. Все – главное, кроме очевидных пустяков. Нет не главного, почти нет. Чем, однако, встревожен всего более? Горев, разговор в «Тэйлоре». Дипломата припекло. Вывалил свои «вуаля».

Они мне… Не желаю. В чужое влезешь, на свое не хватит. Чужое? Область, которую Горев очертил своей трубкой, не чужая. Однако – не близкая. Не гость он в ней и не хозяин. Приглашенный, допущенный, одаренный – в пределах, конечно, – минутной доверенностью.

Тебе ли жаловаться на недостаток доверия? Сколько их, кто командует дивизией в Испании? А Смоленск, Москва, работа в Коминтерне?..

Сегодня он придет к выводу, облечет в слова.

Он занимается войной. Не в мировом масштабе, не во всеиспанском. Но непосредственно. У него – ни много ни мало – дивизия. Каждая дивизия исполнит все, как следует, выложится до последнего, тогда мы выиграем в Испании. Вот на чем он стоит. Лично.

Сейчас он задернет шторы, включит люстру, настольную лампу и – разлюбезное занятие: мудровать над картой, когда копошится идейка…

Вальтер машинально притоптывает ногой в носке.

Поспешно – как обычно – переброшенную к северо-западу от Мадрида дивизию развернули фронтом на Авилу, провинциальный центр в горах памятной Вальтеру Гвадаррамы, неподалеку от Сеговии. Операция ведется с переменчивым исходом, от стычки к стычке.

За ночь он продумал все, рассчитал до снаряда, предусмотрел контратаки с флангов и утром предложил новому начштаба Курту Денису, Пюцу и комиссару дивизии Лискано план штурма высоты Кабеса Гранде.

Мадридский учитель Лискано – старый испанский социалист, из тех, кого их собственный лидер Лярго Кабальеро вынудил усомниться в выборе. Покинув социалистов, Лискано не спешил вступить в компартию. Вальтер был обескуражен: присланный в дивизию комиссар – беспартиен. Да и вид: рыжий, веснушчатый, вечно запотевшие очки.

Беспартийный конопатый комиссар, идя в атаку, снимал очки, аккуратно укладывал в чехольчик, перед стрельбой доставал, протирал стекла, тщательно целился, мягко нажимал спусковой крючок.

Участие в атаке входило в число прямых, хоть и неписаных, обязанностей политкомиссаров. Вальтер этого не одобрял: слишком велики потери политсостава. Лискано стоял на своем: призывной речи, не подтвержденной лично, грош цена.

Выслушав план Вальтера, Лискано с задумчивой осторожностью, с какой вообще касался военных проблем, спросил:

– Поправьте меня, и я принесу извинения. Нельзя ли не докладывать об этом прекрасном плане в штаб фронта?

Денис расхохотался.

– Наш комиссар схватил быка за рога. Штаб примется согласовывать во всех инстанциях. Вплоть до противника. Видывали.

Штурм – как и рассчитывал Вальтер, неприятель его не ждал – увенчался захватом высоты. На макушке, на горном ветру, реял привязанный к сосне флаг республики.

Но штаб фронта запретил развивать успех.

Он еще не перестроился, этот тяжеловесный штаб, не приспособился к новым политическим и военным условиям.

В начале мая в Барселоне вспыхнул антиправительственный путч. Отряды анархистов захватили центральные улицы, телефонную станцию, перекрыли подходы к городу. Анархистская верхушка, верная своему тезису: «хороших правительств не бывает, бывают плохие и очень плохие», пыталась в Каталонии учредить «власть безвластия».

Отозванные с фронта части и сами каталонцы не без усилий и жертв, вопреки лавировавшему премьер–министру, подавили путч. Лярго Кабальеро оставалась лишь отставка. Новый кабинет возглавил социалист Хуан Негрин. Кабальеристы портфелей не получили, влияние компартии увеличилось.

Когда Вальтеру расписывали подробности барселонских передряг, их перспективы, он морщился. Путч подавлен. Негрин, кажется, более прям и энергичен, чем Кабальеро. Приэто на посту военного министра? Лучше, нежели Асенсио, потому что хуже, чем Асенсио, не бывает. Но ни симпатий, ни надежд не внушает. Комбинатор до мозга костей. Смешно о костях, видя заплывшую салом тушу. Хитрец и циник, человек улицы, сумевший нажить капитал и войти в фешенебельные салоны. Чревоугодник, самодовольно проводящий ладонью между грудью и брюхом: верхняя часть принадлежит социализму, нижняя – мне… Первый предложил оставить Мадрид…

Вальтер не раз наблюдал бесшабашную удаль анархистов. В стремительной атаке годятся. Но для долгого, упорного боя… Он помнил седовласого анархистского командира под Кордовой, помнил, как в январе у Араваки колонна анархистов открыла фронт. Однажды сам пробовал задержать анархистский батальон, который направлялся в тыл судить товарища за трусость, – нельзя же голосовать на передовой? Осудив и приведя приговор в исполнение, вернулись на позиции… Три дня тому назад он встретился с анархистом – командиром соседней бригады. Тот нежил на солнце покрытое рубцами тело и повторял: в мае самые сильные ультрафиолетовые лучи, врачи ему прописали.

Отдели комичное от трагедии, кровь, пролитую в схватках с мятежниками и на мостовой Барселоны…

Одно отрадно: началась чистка тылов, реорганизация Генштаба…

Вечером 28 мая, когда Лискано, Денис и Вальтер ужинали, пламя «летучей мыши» вздрогнуло, кто–то откинул полог палатки.

– Подарите мне эту высоту. Из–за нее я разбил ботинки, порвал последнюю пару штанов, – Хемингуэй горбился под низким парусиновым сводом.

– За нее платили кровью, – наставительно заметил Лискано, подвигаясь, уступая место гостю.

– Послушайте, генерал, – Хемингуэй, не дожидаясь приглашений, складной вилкой извлекал мясо из консервной банки, – я больше не бедный родственник, не обязан клянчить: разрешите, покажите.

Он вытер руки о рубашку, достал бумажник, из него – белый листок.

– Мандат. Печать Службы военной разведки. Подпись командира четырнадцатого корпуса полковника Доминго.

Вальтер подвинул к себе фонарь, выкрутил фитиль, прочитал, сложил бумажку по складкам.

– Спрячьте и никому не показывайте. Чтоб не засмеяли.

– То есть как?

Вилка Хемингуэя задержалась перед ртом.

– Сомневаетесь в подлинности?

– Не сомневаюсь. Потому и прячьте.

– Вы взгляните, – Хемингуэй совал бумажку под нос Лискано и Денису. – Кто–то из нас сбрендил.

Его бесила невозмутимость Вальтера.

– Внимательно изучайте документы. Тем более полученные от разведки. Кроме штампа и подписи, подтверждающих, что «камарада Эрнесто – так вас величают испанцы? – Хемингуэй может быть допущен…», внизу знак вопроса. Очень убедительный знак.

– Проклятый македонец… Он зачем–то проверял мандат.

– Македонец?

– Этот ваш Ксанти…

– Я принимал его за черногорца. Алек – за турка… Вы правы – македонец… Не сокрушайтесь, дон Эрнесто, – Вальтер испытывал сострадание. – Разрешаю в полосе дивизии выбирать себе место и пулю. Желаете с разведчиками…

– Спасибо, генерал. Мне всегда дьявольски везет. Оставлю у вас спальный мешок. Мне нужно в горы…

– Ночью в горах холодно. Даже в мае. Сбрасывайте рваные ботинки. У нас одинаковый номер. Здесь приказываю я. Держите толстые носки… Если отправите своего героя в горы, обуйте как следует. И пускай он, в отличие от автора, не накачивается спиртным.

Хемингуэй сосредоточенно шнуровал высокие горные ботинки Вальтера.

– Он будет сосать леденцы, мыть руки перед едой и разводить капусту, чтобы обзавестись потомством.

– Насчет капусты у вас не слишком…

Хемингуэй натянул шнурок, немигающе уперся в Вальтера.

– Когда вы играете, когда на самом деле?

– О том же намеревался спросить вас.

Не прощаясь, Хемингуэй покинул палатку.

Утром спальный мешок его покоился нетронутый на том же месте, где лежал вечером. Но причин для беспокойства не было. Ночью ничего не стряслось. Разведчики вернулись благополучно.

Ветер благих перемен донесся до Гвадаррамских гор. Вальтера вызвали в штаб фронта, чтобы узнать мнение о предстоящих операциях. Где, когда, какими силами и средствами? Глупо было пренебрегать советами русских товарищей, непростительно глупо… Командарм Штерн, назначенный главным военным советником вместо товарища Берзина, справедливо указывает на неразумность разрозненных операций.

– Успехи тридцать пятой в районе высоты Кабеса Гранде у меня, товарищ Вальтер, сверхэнтузиазма не вызывают. На вашем месте я бы поступил так же. Но не от хорошей жизни. Бессистемному перемалыванию частей под Сеговией, по моему разумению, пора положить конец.

Командарм Штерн обладал вызывающим у Вальтера зависть даром моментально оценивать свои силы, противника, местность. Несмотря на репутацию командира, быстрого в решениях, сам Вальтер мучился от своей тугодумности, склонности подолгу подсчитывать, въедливо читать карту. Скорые ответы являлись в минуты озарения. Они редки. Как белые вороны. Ему удавалось, правда, ловить этих ворон на глазах восхищенных очевидцев. Но сам он не очень–то обольщался.

У невысокого, осанистого Штерна властные движения человека, который издавна привык приказывать, заранее уверенный: выполнят. Потому что он, командарм Штерн, немало на своем веку воевал, учился, рисковал собой и не отдаст неисполнимого приказа.

– Генеральный штаб республики приступил к плану военных действий в объеме страны. Поздновато, но… Штаб Центрального фронта будет готовить солидный удар под Мадридом. Я полагаюсь на ваше содействие. Товарищ Рохо назвал вашу фамилию. Нажимайте на взаимодействие. Это – ахиллесова пята.