Текст книги "Сколько длятся полвека?"

Автор книги: Эмиль Кардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Как веселились, как дурачились эти люди, пережившие одну из самых тяжких трагедий века!

Под утро, когда астма напомнила о себе, Сверчевский незаметно вышел в свою комнату, открыл форточку и облегченно втянул ноздрями мягкий морозный воздух.

Он курил у открытой форточки, прислушиваясь к запомнившимся еще по варшавскому детству звукам: дворники скребли покрытые наледью тротуары.

Начинался тысяча девятьсот сорок первый год.

В сгущенном сумраке секретности рождаются тайны. Потом тайное, становясь явным, рождает в людях запоздалое негодование, изумление, горечь.

По стечению обстоятельств работа над документом, отрывки из которого будут сейчас приведены, заканчивалась в те же осенние дни сорокового года, в какие писались выводы комиссии, выдвигавшей «Сарагосскую операцию» генерал–майора К. Сверчевского на Сталинскую премию. Документ составляли германские генштабисты, причастные к войне в Испании.

«Целью кампании против Советской России является: стремительными действиями уничтожить расположенную в Западной России массу сухопутных войск, воспрепятствовать отводу боеспособных сил в глубину русского пространства, а затем, отрезав западную часть России от морей, прорваться до такого рубежа, который, с одной стороны, закрепил бы за нами важнейшие районы России, а с другой, мог бы послужить заслоном от ее азиатской части. При этом оперативное пространство России, где развернутся боевые действия на первом этапе, разделено припятскими болотами на две части, так что локтевая связь между группами войск, действующими севернее и южнее болот, может быть установлена только в ходе преследования.

Предлагаемый «План операции» имеет целью изложить основные принципы ведения боевых действий на севере и на юге, акцентируя особое внимание на тех участках обоих оперативных пространств, где, исходя из общих соображений, целесообразно будет нанести главные удары…»

В «Плане операции» детально рассматривались три возможных варианта предстоящих военных действий.

«I. Русские захотят нас упредить и с этой целью нанесут превентивный удар по начинающим сосредотачиваться у границы немецким войскам.

   II. Русские армии примут на себя удар немецких вооруженных сил, развернувшись вблизи границы, чтобы удержать в своих руках новые позиции, захваченные ими на обоих флангах (Балтийское и Черное моря).

   III. Русские используют метод, уже оправдавший себя в 1812 г., т. е. отступят в глубину своего пространства, чтобы навязать наступающим армиям трудности снабжения, а затем лишь в дальнейшем ходе кампании нанесут контрудар».

В соответствии с двойным грифом: «Совершенно секретно. Только для командования» – документ попал в руки тех, кому адресовался.

III

Сапоги Сверчевский чистил в три приема. Сперва густо ваксил. Давая крему подсохнуть, закуривал. Докурив папиросу, поочередно натягивал сапоги на левую руку, слегка плевал на носок и голенища и обрабатывал жесткой щеткой. Заключительная фаза: сапоги на ноге, две мягкие щетки, наконец, бархотка, наводящая глянец.

Чистить сапоги он любил, времени для этого ему хватало. Особенно в это солнечное с ленцой воскресенье. Вчера они с Нюрой допоздна засиделись у Зины и остались ночевать на «Потешке». Теперь долго завтракали, балагурили.

Голос диктора, объявлявшего о выступлении Молотова, донесся в прихожую, когда Сверчевский приступил ко второй стадии чистки обуви. С сапогом, нелепо болтавшимся на согнутой руке, он вошел в комнату и прослушал недолгую речь.

Нюра застыла.

– Война, Карлуша, война…

Он возвратился в прихожую, дочистил сапоги, пересек двор, где играли малыши, и направился к телефону–автомату, намереваясь позвонить дежурному по академии. Трубку поднял помдеж и сказал, что дежурный по другому аппарату принимает телефонограмму. Позвонить следует минут через десять. Через десять минут дежурный выпалил скороговоркой: общий митинг, после чего конкретные указания.

За полчаса улицу словно подменили. Не осталось и следа воскресной беззаботности. Во дворе на чахлой зелени валялись брошенные детьми обручи.

Сверчевский пошел к Преображенской площади в надежде поймать такси. Но уже через сотню шагов к нему подрулила «эмка», и незнакомый водитель готовно распахнул дверцу.

Молодой московский шофер связывал генеральскую форму с войной, хотел приблизить его к войне, победному завершению ее.

– На Берлин? Или завернем куда?

Сверчевский попросил на Пироговку, к академии.

– Моментом, – заверил шофер. – В две недели раздолбаем их?

– Вы какого года рождения?

– Призывного. Не суть важно… Ну, за два месяца?

– Женаты?

– Пацанка у меня жена… Танки у нас какие! Видел на параде.

– Дети есть?

– Пацаненок, семь месяцев… Я ж кумекаю – военный секрет: в какой срок?

– Открою секрет: у Гитлера тоже – танки, авиация…

– Им против нас… Приказали бы вы, мы бы прямо по Минке на передовую.

– Не дотянем. Клапана стучат.

Шофер понравился Сверчевскому, он шоферу – не шибко.

Речи Сверчевский слушал краем уха. Конкретные указания сводились к тому, что надлежит ждать дальнейших указаний.

Когда радио оповестило о войне, Сверчевский не испытал потрясения и подивился собственному неудивлению. Он сознавал, чего хочет. В разговоре с шофером, на митинге мысль приобрела отчетливость.

Несколько позже, когда определились три основных направления боевых действий, он, утвердившись в своей мысли, уточнил ее: дивизия, запад. Не полк и не штадив; корпус не потянет. Желательно: командир дивизии на Западном направлении.

Последнее время ему недоставало душевной ясности. Сегодня она появилась. Враг, которого он все годы не переставал ощущать врагом, стал таковым для всех.

Медленно он идет из академии. Через Смоленскую площадь, площадь Восстания. Папироса на лавочке у Патриарших прудов. Улица Горького, Красная площадь. Машинально отвечает на неумелые приветствия новобранцев в топорщащихся – вчера со склада – гимнастерках, не замечая, кивает лейтенантам и майорам, успевшим привинтить на петлицы зеленые «кубики» и «шпалы». Невысокого роста человек со сверкающими, будто недоступными пыли, сапогами, отсутствующе–холодным взглядом. Военторговскими кудесниками–портными сшитый китель выдает брюшко, наводящее, как и бледное морщинистое лицо, на мысль, что генералу крепенько за пятьдесят (ему нет еще и сорока пяти). Не только военные, штатские оглядываются. В такие дни – безмятежно самоуверенное, не прошибешь, спокойствие. Послеобеденный променад среди разгоряченных людских потоков.

Белели специально окрашенные кромки тротуаров. Цветные квадраты покрывали брусчатку Красной площади.

Резанули – до сердечного спазма – мешки с песком, которыми обкладывали широченную витрину напротив Центрального телеграфа. Такие же мешки закрывали стекла нижнего этажа «Телефоники» и отеля «Палас».

Он цепко фиксировал приметы перехода Москвы на военный лад и, заглядывая в недалекое будущее, представлял себе школы, превращенные в госпитали, безобидные такси – в машины офицеров связи. Дальше не заглядывал.

Дальше – вдовы, сироты, «пацанки», которым не рожать пацанов.

Его не слишком трогали страсти, кипевшие в академии.

Друг–приятель смоленской еще поры, доцент на кафедре общей тактики, показал текст телеграммы наркому: «Готов идти командиром взвода».

– Я бы тебя, Володя, и отделенным не взял. Когда полковник просится на взвод, он не ощущает армейской ответственности. Сколько военных промахов оттого, что люди не на своих местах!

– С твоей, Карл, ледяной рассудочностью…

– Принимаю как комплимент. Нынче рассудочность – товар дефицитный. Запасайся, война надолго.

– К началу учебного года нам предстоит читать итоговые лекции по Берлинской операции.

– Эх, Вова–Вовуля. Когда мальчишка–шофер верит в молниеносную победу, – это куда ни шло. Хотя и имеет отрицательную сторону: внутренне не готов к длительной войне, голоду, бессонным маршам… Но кадровому командиру, кандидату наук…

Предпочитая упреки в высокомерии дурной славе пессимиста, Сверчевский часто отмалчивался. Ему было о чем думать. Дивизия. Его смущали дивизионные «сорокапятки» – сдюжат ли, если немцы усилят броневую защиту танков? Худо, что вся дивизионная артиллерия на конной тяге. Для парада – красиво, сам любит коня. Но на фронте лучше тягачи, «челябинцы». В последние годы обновилась техника. Успеют ли ее освоить красноармейцы из запаса?

Ловил себя на том, что среди преподавателей и адъюнктов присматривает командиров полков, штабников, начальников служб.

Он занимался своей воображаемой дивизией, пальцем не шевельнув, чтобы обрести дивизию наяву.

Приказ поступил на исходе первой недели войны: генерал–майор Сверчевский назначен командиром стрелковой дивизии, подготовляемой для Западного направления.

Великую надежду вселило в него это назначение! Там, наверху, его расценивают так же, как он сам себя. Не забыто: он давно занимается западным театром. Еще со Смоленска. И позже. Испания – тоже приближение к западному театру.

Лишь теперь, когда на все, не относящееся к сборам, остались минуты, он разрешил себе подумать о ближайшем будущем семьи.

С эвакуацией нечего пороть горячку. Разве что бомбежки…

Макс пренебрег броней и записался добровольцем. Сверчевский разделял это побуждение.

Через полторы недели, прибыв по делам из Вязьмы в Москву, Сверчевский заскочил в школу–новостройку у Семеновской заставы, где Макс проходил курс обучения одиночного бойца; в три минуты договорились с его начальством. Красноармеец Сверчевский М. К. поступал в распоряжение генерал–майора Сверчевского К. К. Совесть его была чиста – не на теплое тыловое местечко пристраивал брата.

248‑я стрелковая завершала формирование, готовясь выступить на передовую. Штаб ее, как и многие штабы тех дней, помещался в школе, возвышавшейся над ветхими бревенчатыми домишками, деревенски пышными палисадниками с акацией. Сверчевскому не улыбалось соседство с железнодорожным мостом. В начале первого же командирского совещания взвыли, холодя кровь, сирены. Он подавил неподконтрольную дрожь и продолжал сидеть, закинув ногу на ногу, бросив руки на учительский стол. Разрывы недалеких бомб отзывались легким дребезжанием оконного стекла, на стенах покачивались портреты классиков мировой литературы. Наступала пауза – и он продолжал «тронную речь». Бомбежка усиливалась – замолкал. Перерывы были важнее речи. Он хладнокровно закуривал, жестом приглашая остальных курить, пристально вглядывался в бледные лица.

Завтра молва о совещании, перекурах дойдет до полков. И отлично, пусть дойдет. Командиры будут стараться так же держать себя при бомбежках. И отлично, пусть стараются.

Укомплектовав полки и батальоны, получив технику, дивизия, совершая ночные марши, выдвинулась к Днепру.

899‑й стрелковый полк окопался на западном берегу, остальные – на восточном. Сверчевскому приглянулся командовавший полком восемьсот девяносто девятым Филипп Николаевич Ромашин. Деловит, скромен. Позади империалистическая война и гражданская. Такие дороги своим упорством. Оборона любит терпеливых.

Однако невозмутимый Ромашин переспросил, когда генерал приказал рыть окопы без брустверов.

– Да, да, – подтвердил генерал. – Зато с прочными накатами на уровне земли. Бруствер не столько защищает, сколько демаскирует. Для ведения огня – открытые площадки…

На рубеже Днепра и реки Вопь Резервный фронт создавал оборонительную полосу. На западе не смолкало Смоленское сражение, а здесь не выпускали из рук лопаты. Сверчевский не слушал жалобы на переутомление бойцов, не принимал всерьез рассуждения о том–де, что чрезмерный упор на оборону уменьшает наступательный потенциал войск. Лишь однажды раздраженно бросил: «Умей испанцы строить оборону, и война у них сложилась бы по–иному…»

Дерн, прикрывавший накаты, пророс, слившись с зеленью травы, кустарника, а в августе вместе с травой пожелтел.

Бойцы созидали и обживали оборону. Вместо лисьих нор отрыли землянки. На нарах – самодельные матрацы, набитые сеном. На стенах – плакаты, картинки из «Огонька», «Фронтовой иллюстрации».

Сверчевский ежевечерне обходил землянки, блиндажи. Были в том расчет и потребность.

Более десяти лет он не соприкасался с красноармейцами и сейчас старался восполнить пробел. Общение укрепляло его в мысли, что неудачи первых недель преодолимы. Окопавшийся боец недоступен пуле и осколку, освоенная оборона – несокрушима.

Бомбы, которые, пролетая, сбрасывали наугад «юнкерсы», его не смущали. Еще меньше смущали фашистские листовки. Их полагалось, не читая, сдавать политрукам, командирам. Уполномоченные особого отдела с излишним, по мнению Сверчевского, рвением следили за этим.

– Вы предлагаете дать волю фашистской заразе? – спросил начальник дивизионной контрразведки.

– Берите листовку. Идемте.

Он остановил топавшее мимо отделение, усадил на землю, прочитал листовку. От вульгарных виршей о красотках–молодухах, которые ждут не дождутся сдавшихся в плен бойцов, до стихотворной концовки: «Бейте комиссаров. Их морды просят ударов».

Прочитав, пустил листовку по рукам.

– Поглядите, размалевали.

Рисунок изображал пышную, аж выпирала из сарафана, «молодуху» в кокошнике, с подносом. На подносе – дымящийся гусь и поллитровка. Рядом парнишка в косоворотке, наяривающий на балалайке.

– Стишки почитайте. Я по этой части не мастак, но стиль, по–моему, сортирный. Норовят купить за рупь двадцать. Балалаечка, водочка, титьки ведерные. Для себя – Лорелея златокудрая, Бах, Вагнер… Сверхчеловеки засраные…

Он не походил на классического «отца солдатам»: бывал груб, хватался за пистолет. Но это не мешало любить, жалеть, ценить солдата. Любил и жалел от природной сердобольности; уважал, заботился, помня солдатскую долю. Признавал и распространенный в командирской среде принцип: «Ты моих солдат не трожь». (Дескать, потребуется – сам мозги вправлю.)

А тут на честь его солдат посягали с высоты арийского превосходства. У него вызывала гадливость любая национальная спесь. Нюх на нее не подводил. Бах же и Вагнер добавлялись ради агитационной убедительности. Отличить их он не мог, и когда однажды Тося затащила на концерт Вагнера в Большой зал консерватории, он уснул, несчастная дочь не знала, куда деваться от стыда…

Начальник особого отдела обещал доложить куда следует о ценном начинании, а пока – сдавайте листовки, не читая.

В конце августа в дивизию прибыл командующий Резервным фронтом генерал армии Жуков. Вместе со Сверчевским он обходил и объезжал оборонительную полосу двести сорок восьмой. Хвалить было не в правилах командующего. Не ругал – и на том спасибо.

Жуков ставил вводные в зависимости от вероятных направлений атак. Система обороны предусматривала любые, казалось, варианты.

– Вы, я понял, не склонны отступать?

– Так точно, товарищ командующий.

Перед отъездом Жуков сообщил о нашем наступлении на Ельнинский выступ.

– Важен оперативный эффект и психологический. Да и прощупать противника. Мало знаем, плохо. Учтите.

Когда в дивизию завернул молодой, смуглый капитан, помощник начальника разведки армии, Сверчевский отложил дела, чтобы с глазу на глаз поговорить с ним. Капитан, выяснилось, слушавший его лекции в академии, направлялся на передний край за сведениями. Кроме того, должен перебросить через фронт три разведгруппы, снабженные радиостанциями.

Держался он скованно, чуть что, краснел. Когда в блиндаж спустился дивизионный инженер и Сверчевский мгновенно перевел разговор на бутылки с горючей смесью, вовсе растерялся.

– Не скромничайте, капитан, вы абсолютно правы: бутылка с горючей жидкостью надежнее связки гранат.

Инженер вышел, и Сверчевский хмуро поинтересовался:

– Сколько я вам поставил на экзамене?

– Отлично.

– Завысил. Слабо усвоено главное правило: ваша работа не терпит гласности…

Два с половиной месяца – в жару и при ночной прохладе, под дождем и под ясным солнцем – дивизия зарывалась, уходила в землю. Выгорели гимнастерки, огрубели до мозольной твердости ладони. Мускульной упругости набрались тела.

Пристреляно каждое дерево, каждый бугорок, любовно составлены таблицы огня.

Рождалась объединявшая всех уверенность: здесь немцам не пройти, не поить коней из Днепра. Где–то у кого–то возможны неудачи. Но не в двести сорок восьмой.

В последних числах сентября за Сверчевским прилетел «У-2». В Вязьме собирали командиров дивизий Резервного фронта; со дня на день ожидается новое наступление противника, надо отработать по картам вопросы взаимодействия и обеспечения стыков.

Под вечер Сверчевский шел по аэродрому – предстояло тем же «кукурузником» вернуться в дивизию.

Услышав у темневшего рядом «Дугласа» польскую речь, оторопело замер.

Несколько человек в гражданском, в странных полупальто негромко разговаривали между собой. Слов он не разобрал, но это были польские, голову на отсечение, слова.

К Сверчевскому вплотную приблизился командир – два ряда золоченых пуговиц, «шпалы» в петлицах, малиновый околыш фуражки.

– Проходите, проходите.

– Когда говорят со старшим по званию, просят разрешения обратиться.

– Виноват, товарищ генерал. Однако настоятельно прошу: пройдите отсюда.

«Кукурузник» летел, прижимаясь к темнеющим внизу деревьям. Сверчевский коченел в своем кожаном реглане.

Кто эти люди, кто они, говорившие на прифронтовом вяземском аэродроме по–польски?

Он отогнал назойливую, но ненужную мысль. Слишком много нужных. Рожденных сегодняшним совещанием.

   1 октября неожиданным приказом дивизия отводилась на станцию Новодугинскую для погрузки в эшелоны. Дивизия совершала марш–бросок на восток. С запада, нагоняя ее, нарастала канонада.

Разворачивалось новое немецкое наступление на Москву.

Подошедший первым к Новодугинской батальон занимал теплушки, когда последовал приказ: немедленно вернуться на прежние позиции, не допустить форсирования Днепра противником.

Однако позициями уже завладели немцы. Мост у Холм-Жирковского прогибался под танками с белыми крестами на бортах.

Всевозможные варианты боя предусмотрел Сверчевский. Кроме такого ^[63].

Но и противник не мог взять в толк, почему пустуют окопы и огневые позиции. Не таится ли тут подвох? Вместо того чтобы развивать успех, немцы принялись приспосабливать захваченные окопы для отражения атаки с востока.

И хотя Сверчевский был сбит с панталыку, видел, что дивизию обстреливают из ею же отрытых окопов, он догадывался о недоумении гитлеровских офицеров и, пользуясь им, контратаковал с ходу, продвинулся к Холм–Жирковскому.

Это была его первая и последняя боевая удача в сорок первом году. Удача – вопреки потерянным позициям, времени.

На дивизию навалилась вражеская авиация, из–за Днепра ударили тяжелые орудия. Батальоны залегли в открытом поле. Посланная к соседям разведка вернулась ни с чем. Фланги у дивизии оставались открытыми. Стрельба доносилась с севера и юга.

Ночью багряно пылало со всех четырех сторон горизонта. Поползло, зловеще жужжа, опасное словцо сорок первого года – окружение.

На рассвете Сверчевский вызвал командиров, собрал политотдельцев и сказал бесстрастно, почти занудливо, как начинал лекцию, когда бывал не в настроении:

– Бой в окружении является закономерной разновидностью боевых операций. Поскольку некоторые товарищи это забыли, позволю себе напомнить…

Кончил, правда, менее академично:

– Того, кто поддастся панике и проявит нераспорядительность, ждет расстрел.

Когда «кукурузник» со Сверчевским, развернувшись над Вязьмой, взял курс на запад, командир в фуражке с малиновым околышем приблизился к гражданским, беседовавшим по–польски.

– Ваш черед, товарищи. Надевайте парашюты.

Он проверил, насколько хорошо у каждого подогнан парашют, подтянул ремни, напомнил: сигнал к выброске над южной окраиной Варшавы – прерывистые гудки; не следует спешить, дергая вытяжное кольцо. Каждому пожал руку.

– Счастливо…

Несчастье постигло их еще на аэродроме.

Беря разбег, «Дуглас» колесом попал в воронку от бомбы (у «кукурузника» взлетная полоса короче), и хвост отвалился. Сидевший в хвостовой части парашютист погиб.

Это была первая группа польских коммунистов в Москве, предназначенная для заброски в Польшу.

Место погибшего занял его товарищ, подготовленный и проинструктированный в течение нескольких дней.

Очень скоро группа вылетела с Внуковского аэродрома.

К концу 1941 года в Варшаве находились видные партийные работники Марцелий Новотко, Павел Финдер и другие. Благополучно приземлилась также радистка Мария Руткевич. Однако рация при выброске была потеряна. Вскоре прилетел новый радист – Метек Хейман – с аппаратурой. С этого же самолета прыгали Малгожата Форнальская и Янек Красицкий.

Коммунистическое подполье в Варшаве, разветвляясь, находя и объединяя нелегальные группы, устанавливало связь с Москвой.

IV

Самое скверное время – утро. Проснуться окоченевшим в стогу сена, увидеть на траве рассветный иней, убедиться, что людей поубавилось.

Осенние ночи долги. От вечерних сумерек до утренних многое менялось. И не к лучшему.

Днем обычно держались все вместе, верили: надежнее. Ночные сомнения разъединяли. Уходили поодиночке, по двое. Авось так легче просочиться через немецкие заставы, прошмыгнуть мимо комендатур.

До середины октября дивизия все же оставалась дивизией. Обескровленной, продрогшей на сыром ветру, промокшей на дожде и в болотах, но – дивизией. Конец ей положила безуспешная попытка прорвать окружение.

Сверчевский безответно снес гневные упреки, обрушенный него, как и на других комдивов, генерал–лейтенантом Лукиным, возглавлявшим окруженные под Вязьмой войска. Приказ Лукина – протаранить кольцо тремя группами – с самого начала представлялся сомнительным.

Бить – так кулаком, а не тремя растопыренными пальцами. Генерал Лукин понимал это не хуже подчиненных. Но бродившие внутри котла части сами собой образовали три почти обособленные группы со своими артполками каждая…

Практическая неразрешимость задачи, отчаянность вяземской ситуации вызвали ярость Лукина. (Потеряв в окружении ногу, М. Ф. Лукин попал в плен, устоял перед соблазнами щедро оплачиваемой измены, вынес ад Маутхаузена…)

Когда иссякли патроны и снаряды, когда были взорваны орудия, Сверчевский приказал выводить красноармейцев небольшими группами. Сам он возглавлял остатки штабных подразделений.

Однако еще несколько дней замечал вокруг себя бойцов из полков, командиров, которым велел действовать самостоятельно. Он приписывал это не авторитету своему. На людей влияли генеральские звездочки в петлицах кожаного реглана, красная фуражка. Влияли, вынуждая его мучительно искать выход.

Найти не удавалось, гипноз генеральского звания слабел, группа Сверчевского превращалась в группку отощавших, безоружных людей. Их удерживала вместе кухня. Макс шутил, подбадривая: были бы гроши да харчи хороши.

Эти немецкие кухни на гусматических колесах Сверчевский помнил с Эбро. Под Вязьмой такой котел с топкой попался в кювете возле обгоревшего грузовика.

Кухпя не остывала. В ней варили прихваченную морозом картошку. Соли не было, и сладковатый кулеш вызывал тошноту. Но чем дальше углублялись в лес, тем реже удавалось добыть картошку. Кипятили воду, грели руки о теплые стенки котла. Костры разводили редко. Немецкие самолеты роились над лесом и не жалели бомб.

Котелок был на двоих с Максом. Каждый, мучимый голодом, норовил зачерпывать реже, чтобы другому досталось больше и погуще.

Впервые Макс сам старался опекать старшего брата, заходившегося в сиплом астматическом кашле.

Спортивное прошлое помогало Максу вернее, чем Карлу его армейская искушенность.

Двигались, растянувшись в глубину. Двое впереди. По одному справа и слева.

Хотя ждали всякого, длинная в утренней тиши очередь немецкого «универсала» застигла врасплох, распластала на припорошенной снегом траве.

Очередь оборвалась, и мальчишеский голос звонко выкрикнул:

– Рус!.. Плен!..

Призыв подхватили, кустарник задорно скандировал:

– Рус – плен!.. Рус – плен!..

Люди медленно вставали, не стряхивая прилипшей грязи, травы, и, подняв руки, гуськом тянулись на крик. Склонив головы, стараясь не замечать тех, кто остался.

Сверчевский испытывал к сдающимся презрительную жалость. Он не судил их, почитая свою вину большей. Винил себя в поспешности, с какой выполнил приказ об отводе с Днепра. Следовал приказу? Исполнительность не освобождает от необходимости работать собственной головой, связаться – пусть это трижды сложно – с тем, кто отдает приказ, вникнуть в обстановку…

Глядя на сдающихся в плен, он понял: постепенно и неохотно осознаваемое чувство собственной вины сковывало его. А его пассивность только помогала сломаться людям, верившим ему, с надеждой взиравшим на генеральскую фуражку.

Вопреки уговорам Макса, он не менял кожаный реглан на шинель, фуражку – на кепку с ватной подкладкой, раздобытую братом. Не из гордости. Он не снимал с себя ответственности и вины.

Последние дни, поддавшись общему настроению, он помышлял лишь о том, как выбраться из окружения. А шоссе Вязьма – Можайск гудело немецкими грузовиками, отряды Тодта ^[64] восстанавливали железнодорожное полотно между Вязьмой и Ржевом…

Их осталось семеро, и Сверчевский, откашлявшись, сказал:

– Вчера на пересечении просек лежали кем–то брошенные ящичные мины. Кто запомнил место? Ладно, я пойду сам.

Все шестеро последовали за ним. Он знал – и то лишь в лицо – двоих из штаба дивизии. Старик с шеей, обмотанной платком, в валенках с галошами нерешительно заметил:

– У меня, товарищ генерал, нет саперного опыта. Вроде бы для подрыва необходим бикфордов шнур?..

– Обойдемся без шнура. Я немного в этом разбираюсь.

После долгих блужданий нашли просеку. Соорудили носилки, уложили на них мины и двинулись к станции Александрино, что южнее Новодугинской. Сверчевский хранил карту этого района. У Александрино лес подступал вплотную к железной дороге. Когда ее заминировали в двух местах, он впервые за последние дни испытал облегчение. Война предоставляет лишь одну возможность – воевать.

Теперь не грех подумать о картошке. Стемнеет – что-нибудь сообразим. Его охватило возбуждение, говорливость.

– У тебя жар.

Макс приложил ладонь ко лбу. Как мать, когда заболевал кто–нибудь в семье. Градусников она не признавала.

– Я совершенно здоров, самочувствие превосходное.

Чувствовал себя он никак не превосходно. Последние дни ходил с температурой. Но не желал в этом признаваться себе, того меньше – показывать остальным.

– Раз ты такой специалист, назначу тебя начсандивом.

Чужие голоса, суматошные выстрелы оборвали разговор. Немцы прочесывали полосу отчуждения. До леса —^! рукой подать. В предвечерних сумерках прицельный огонь маловероятен. Разве что по черному пятну генеральского реглана.

Он бежал впереди, Макс – замыкающим, следил, чтобы никто не отстал. Вчера он расхвастался: шинель пробита в двенадцати местах, а у него – ни царапины. Неуязвим.

Карл цыкнул: нельзя так говорить, постучи по деревяшке…

Немцы заметили бегущих. Пулеметные трассы стлались над землей.

Сверчевский видел: до лесу ему не дотянуть. Не хватит дыхания. Каким–то чудом Макс оказался рядом, обхватил за пояс. (Никакого чуда, он всегда помнил про астму, душившую брата.)

– Еще, Карлуша, еще…

Макс выпустил его. Кто–то другой тянул теперь Сверчевского.

В лесу он огляделся. Пятеро. Рванул назад: где Макс?

Его схватили, удержали силой.

– Нельзя, товарищ генерал, нельзя.

Автоматно–пулеметные очереди стихли вместе с быстро сгущавшейся темнотой. На востоке в небе далекими искрами вспыхивали зенитные разрывы. Москва до утра отбивала воздушный налет…

Макс лежал там, где его скосила пуля, кем–то раздетый догола: обнаженное тело в насмешку перетягивал брючный ремень.

Тот самый, некогда подаренный Карлом.

…Сверчевский от всего устранился. Спутники, однако, делали вид, будто повинуются его приказам, советуются с ним.

Обошли лесами Гжатск, взяли южнее Волоколамска.

Немецкое наступление в этом районе застопорилось. 16‑я армия Рокоссовского сдерживала напор. Артиллерийский гул нарастал, фронт приближался.

Он сидел на сваленной сосне, зябко запахнувшись в негреющее кожаное пальто, мечтая лишь о затяжке. Самосад, которым делился старик в валенках с галошами, кончился два дня назад.

– Так–то, товарищ генерал…

Старик устало присел рядом.

Впервые Сверчевский внимательно всмотрелся в его лицо и понял: это не старик. Он казался таким из–за сивой щетины, разношенных валенок с галошами.

– Я из фронтовой прокуратуры. Был направлен разобраться на месте. Ни командировочным предписанием, ни каким–либо иным документом сейчас не располагаю…

Линию фронта они миновали ночью, сами не заметив. Утром увидели в деревне красноармейские ушанки, услышали русскую речь.

Выходившим из окружения здесь не удивлялись. Их отводили в избу, где за столом сидели оперуполномоченный Особого отдела и представитель политотдела 16‑й армии.

Оперуполномоченный рассматривал фотографию на удостоверении Сверчевского. Седая клочковатая борода неузнаваемо изменила лицо. Однако особиста уже не удивляли такие превращения. Он встал и протянул удостоверение.

– У меня к вам нет вопросов.

Батальонному комиссару из политотдела Сверчевский предъявил партийный билет и присел на табурет, расстегнул обтрепанное, с висящим карманом кожаное пальто.

Увидев на кителе три ордена, оперуполномоченный толкнул локтем батальонного комиссара.

– Силен мужик.

Сил мужику доставало лишь попросить хлеба и стакан воды.

Особист сорвался с места, крикнул в сени:

– Басков, мигом из комсоставской столовой термос с чаем, бутерброды. Одна нога здесь, другая – там.

Блаженно обжигаясь, Сверчевский пил из алюминиевой кружки сладкий чай.

Тем временем перед батальонным комиссаром и оперуполномоченным проходили его спутники, те, с кем он пробивался из окружения. Ни у кого из пятерых документов не было. Никаких.

Когда дверь за последним захлопнулась, Сверчевский поднял глаза на уполномоченного.

– Пишите: нижеуказанные командиры…

– У нас не принято, товарищ генерал.

– Нижеупомянутые командиры Рабоче–Крестьянской Красной Армии, находясь в сложных условиях окружения, продемонстрировали мужество и верность Советскому государству… Точка. Проставьте фамилии. С новой строки: я, генерал–майор Сверчевский, готов подтвердить это устно и письменно перед любой инстанцией…

Он расписался, вопреки обыкновению старательно выводя каждую букву.

Штаб 16‑й армии предоставил Сверчевскому легковушку, и, не будь дорога забита обозами, засветло успел бы в Москву.

При въезде в столицу машину задержали на контрольно–пропускном пункте, напоминавшем укрепленный узел: отрытые щели, противотанковые ежи, дот. Выяснилось, что у машины нет пропуска для ночной езды по городу. Однако полковник в новом белом полушубке предложил в своей «эмке» подбросить до Кировских ворот.