Текст книги "Сколько длятся полвека?"

Автор книги: Эмиль Кардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Увидев его впервые, Кольцов сострил: у всех – телосложение, у товарища Рваля – теловычитание.

Они успели сдружиться,, доверительно потолковать о польских делах (немногие судили о них с такой ясностью и непреклонностью, как Рваль) и об испанских (тут первенство оставалось за Вальтером). Сейчас бы о польских. Вальтер искал, как подступиться. Всегда улыбчивый, Рваль почему–то помрачнел, замкнулся.

Оправдываясь, кинул в спину уходившему Вальтеру: – Меня отзывают…

Вальтер оглянулся уже из машины. Рваль стоял, пренебрегая дождем, перед штабным домиком «Домбровского» в излюбленной своей позе: ноги циркулем, руки под отвисшей портупеей…

В 1938 году состоялось решение Исполкома Коминтерна о роспуске Коммунистической партии Польши. Секретариат, нелегально находившийся в Польше, подтвердил его постановлением о самороспуске. Руководители КПП обвинялись в раскольничестве, измене рабочему классу, службе в дефензиве…

В марте 1956 года решение о роспуске КПП, как необоснованное, было отменено. Лидерам партии – честным коммунистам – вернули их добрые имена.

История польского революционного движения тоже имела своего Азефа, своего Малиновского. Судьба Сверчевского–Вальтера на одном из витков соприкоснулась с судьбой такого человека.

…В 1947 году во Вроцлаве хоронили железнодорожного служащего. В костеле – усопший отличался религиозностью – служили траурную мессу. Когда гроб засыпали, профсоюзный активист прочувствованно отметил скромность и трудолюбие умершего.

Гранильщики вычеканили на мраморной плите крест, даты рождения и смерти, фамилию «Рошковский».

Спустя несколько месяцев прибывшие из Варшавы люди в штатском скептически оглядели плиту. Ее не хватило бы для всех фамилий покойного…

В 1934 году в Варшаве вышла антикоммунистическая книга Яна Альфреда Регулы «История Коммунистической партии Польши в свете фактов и документов». Освещение вполне определенное – полицейское. Автор, было видно, пользовался документами из архивов «двуйки» и консультировался в Министерстве внутренних дел. Но он явно имел доступ и к партийным документам, был знаком с конспиративным устройством партии.

Гитлеровцы, оккупировавшие в 1939 году польскую землю, воспользовались услугами специалиста по «коммунистическому вопросу» господина Бердыха. Под этой фамилией Регула консультировал гестапо в оккупированной Варшаве.

В 1944 году, не успев удрать с немцами, он под новой фамилией всплыл во Вроцлаве и закончил здесь свои дни прежде, чем был изобличен. То была вторая – настоящая – его смерть. В отличие от инсценированной полицией в 1933 году, когда тело «товарища Редыко» – так он назывался в ту пору – извлекли из затопленного водой карьера.

В октябре 1937 года, оценив в боях бригаду «Домбровского», Вальтер обратился к ней с письмом: «Дорогие товарищи!

От имени 35‑й дивизии и от своего лично шлю вам самые сердечные и самые искренние пожелания в связи с первой годовщиной работы – первой настоящей бригаде польских трудящихся.

Прошел год, как на испанскую землю, на которой когда–то, век назад, кавалеристы Козетульского и уланы Дзевановского прокладывали путь вторжению Наполеона в ущелье Самосьерры и на улицы Сарагоссы, – на эту землю год тому назад пришли первые группы польских шахтеров, рабочих и крестьян, чтобы плечом к плечу с героическим испанским народом вести борьбу с фашизмом Гитлера и Муссолини, чтобы жертвовать собой за свободу, за хлеб, за будущее трудящихся Польши.

Kaca дель Кампо и Сыодад Университарья, бесчисленные бои батальона им. Домбровского под Мадридом, а позднее Харама, разгром фашистов под Гвадалахарой, тяжелые бои в операции под Брунете и последний героический труд на Арагоне – таковы этапы вначале батальона, а затем бригады им. Домбровского в борьбе за лучшее завтра нашей польской Отчизны.

Польская бригада является одной из наиболее преданных среди интернациональных бригад. Ее боевой пыл и высокий моральный дух вошли в поговорку. Она не знала и не будет знать малейших колебаний в трудных ситуациях, не знала и не узнает отступления без приказа.

Бригада им. Домбровского – это первая в истории и пока единственная бригада вооруженных сил польских рабочих и крестьян, которая своим самоотверженным трудом реализует старый прекрасный лозунг, начертанный на ее знаменах: «За вашу и нашу свободу».

Ваша бригада является первой, а значит, кадровой единицей будущей вооруженной армии Народной Польши. Это обязывает к примерному порядку в своих рядах, требует подъема военной дисциплины на более высокий уровень.

Этого от вас, товарищи, требует трудящаяся Польша. Этого требуют интересы борьбы с бандой фашистских псов, этого требует от вас и здешнее руководство.

Еще раз самые искренние поздравления и благодарность поляка своим землякам и пожелание, чтобы знамя польской бригады им. Домбровского гордо и как можно выше развевалось среди знамен бригад республиканской армии, чтобы оно было прежде всего видно всем, кто нас сюда прислал, – польским трудящимся.

Мадрид, 21. Х-1937 г.

Вальтер, генерал».

XI

Они давно засылали гонцов. По–польски церемонные переговоры – рюмка коньяка растягивается на час – завершались одинаково: неплохо бы бригаде Домбровского войти в 35‑ю дивизию. Вальтер благодарно прижимал к груди ладонь. И ничего не менялось.

Теперь, весной тридцать восьмого, когда Франко, овладев Теруэлем и разделавшись с Севером, почувствовал себя хозяином положения, когда стянул к Эбро корпуса «Наварро», «Арагон», итальянский экспедиционный корпус генерала Берти и испанский, когда соотношение сил приобрело убийственную невыгодность для республики, Вальтер твердо сказал себе: пора.

Он помчался в Валенсию, в Барселону, где обосновались сейчас советники, в Альбасете, говорил в Генеральном штабе, встретился с Марти.

– Польские сентименты, товарищ Вальтер. Национальный вопрос мы рассматриваем с классовых позиций. Руководство бригады надобно освежить. Мы вернемся к этому вопросу…

– Мне нужны люди, которые будут понимать с полуслова. Дивизия пять месяцев без начальника штаба.

– Трудно, трудно, – Марти отказался от поучений. – Командных кадров недостаточно.

Бригада Домбровского, несмотря на свой 13‑й номер, числилась среди лучших. Она начинала батальоном Домбровского в Мадриде осенью тридцать шестого, потом – Харама, Гвадалахара. Возглавлявшего батальон лодзинского металлиста Яна Барвиньского ^[54] назначили командиром бригады. Вальтер не числил его среди образцовых офицеров. Но любил за смелость и искренность.

Фронтовой путь бригады имени Домбровского, обстановка на Эбро – достаточно веские доводы, чтобы не затевать длинной торговли с Марти, не касаться «польских сентиментов». Тем более, тут Марти попал в точку.

Не так Вальтер принимал бригаду Домбровского, как вымечтал. Без митинга, концерта, праздничного обеда.

Костер дымил, люди, поворачиваясь то спиной, то боком к тлеющему огню, сушили одежду. Боец в натянутой на лоб мокрой пилотке пробовал разогреть консервы. Открытая банка перевернулась. Никто не предложил свою. И никто не обратил внимания на человека в блестевшей от дождя кожаной куртке, который на корточках рассматривал сваленное в кучу оружие.

– С таким оружием много не навоюешь.

– У меня брюхо заржавело, не то что винтовка, – боец в мокрой пилотке за словом в карман не лез. – Все дают советы, но не дают жратвы.

– С сегодняшнего дня будете получать горячую пищу.

– Матка боска, этот Христос одним хлебом накормит бригаду и еще обещает суп с плюснами.

– Я не Христос, я – Вальтер. Ваша фамилия? За нечищенную винтовку выговор перед строем.

Он не ожидал, что его имя возымеет такое действие.

Бойцы вскочили, разобрали оружие. Разнеслась команда: «Становись!»

– Отставить. Я вам покажу, как разводят костер. Чтоб не только дым, но и тепло… Какие новости из Варшавы?..

…Барвиньский отказался от коньяка.

– Я не генеральского сословия. Уважаю чистую.

– А я уважаю крепких командиров.

– Давай, Янек, в открытую. Ты умеешь прижать бойца к сердцу, умеешь дать по заднице. Но толк получается, когда это делают одновременно, а не поочередно.

Комиссар бригады Станислав Матущак одобрительно поблескивал очками. Он соглашался с каждым словом командира дивизии. Даже еще не произнесенным.

– Отрадно, что товарищ Матущак солидарен со мной. Еще больше обрадуюсь, узнав, что он следит за батальонными кухнями…

Широкая, 70-километровая лавина франкистского наступления разлилась по правому берегу Эбро. Во что бы то ни стало рассечь республику, покорить прижатую к Пиренеям Каталонию.

Бельчите – гордость 35‑й дивизии. Вальтер помнил каждую улочку, каждую комнату в доме муниципалитета, где писал донесение в Москву. Бельчите – дверь в Сарагоссу, дверь, по которой дубасили артиллерийскими снарядами, – у Франко.

Сутки удерживали Лесеру, деревеньку между Бельчите и Ихаром. Прибрежная равнина, не зацепишься. Бойцы не успевают окопаться, не хватает лопат, колючей проволоки.

Через боевые порядки дивизии день и ночь валят валом отступающие солдаты. Кое–кого удается задержать, включить в свои роты, пересилить неверие и отчаяние. Но при общем хаосе круговая оборона недостижима. Остается взрывать за собой дороги, мосты.

Отступая, Вальтер выделял грохочущие батальоны разрушения и неслышные группы для партизанских действий. Группами занимался Курт. Под Лесерой он ушел с отрядом и больше не возвратился.

Где, какую смерть ты принял, златозубый молчун Курт? Не узнать, как не узнать и твоей фамилии…

Вальтер отправил назад в строй дюжих телохранителей, приставленных к нему Куртом.

Арагонский фронт трещал. По–весеннему бурная Эбро размывала низовья. Средиземноморское побережье сотрясалось от прибоя непрерывных бомбежек. Массовые налеты на Барселону и Валенсию отозвались капитулянтским эхо. Кабальеристы из социалистической партии – за немедленные переговоры о мире с Франко. Военный министр Прието – за капитуляцию. Негрин удалил его с поста.

Рабочие и солдатские манифестации скандировали на улицах Барселоны: «Долой капитуляцию!», «Сопротивление до победы!»

Реорганизованное правительство, возглавляемое вповь Хуаном Негрином, приняло декларацию «13 пунктов» – о целях Республики в войне. Первейшая – независимость и неприкосновенность Испании, освобождение территории от иностранных военных сил.

Война вздымалась на новый гребень.

Обстановка в долине Эбро складывалась так, что Вальтер то командовал целой группировкой, то – орудийным расчетом.

Реденькой цепочкой растянулась дивизия перед разливом вражеского наступления.

Марокканская конница окружила один островок, кавалеристы, спешившись, поползли вперед.

Домбровчаки отстреливались из трех пушек. Когда осталась последняя, дрогнули. Марокканцы – на конях, с изогнутыми саблями, победным гиком. И вдруг им навстречу, подминая кусты, – танк.

Вальтер спрыгнул с Т-26. Он повернул танк в трех километрах отсюда. От растерянного танкиста ничего, кроме «плохо, конец», не добился.

– Обратно!

Лейтенант моментально скрылся в люке. Вальтер вскочил на броню. Теперь он здесь. Не робейте, земляки!

Сам к орудию. Осколочными в упор.

Вздыбились арабские скакуны, захлебнулись кровавой пеной. Теперь уже марокканцы отстреливались из–за теплых конских туш.

Когда стемнело, они вновь зашли двумя группами с тыла. Меньшая с гранатами, шумным «ура». Другая – по-тихому, прихватив с собой раненых и три «максима».

Уже углубились в кустарник, Вальтер вернулся. Вынул замок из пушки. Пошептался с командиром–танкистом. Тот подогнал машину к прибрежному откосу. Под откос заложили взрывчатку… Танк, кувыркаясь, полетел в Эбро.

Он сидел, обратившись в слух, под деревом. Дожидался последних. Затрудненно поднялся, подтянул ремень на впалом животе, негромко свистнул, сломал сук, подозвал раненого танкиста.

– Опирайтесь… Вот вам палка…

Куда он подевался, стек, купленный в лавчонке в Альбасете?..

Он учил бить прямой наводкой из гаубиц, связанные бечевой гранаты метать под танковые гусеницы, превращать кювет в окоп, поджигать на ветру бикфордов шнур: «Глядите, делайте, как я». Учил но на тренировочной площадке. Не было тишины, учебной полосы, не было той относительной нормальности, какая позволяет управлять дивизией с командного пункта.

Судьба каверзно подшутила над 15‑й бригадой. Первой бравшая Бельчите, теперь, когда еще не зарубцевались шрамы, полученные в атаке, отдавала город врагу. Огрызаясь, откатывалась по южному берегу Эбро.

С новой яростью сражение взвихрилось у города Каспе, на пересечении дорог в Барселону, Теруэль, Валенсию. Дремотный городок обретал значение стратегического пункта, – маловато коммуникаций оставалось у республиканской Каталонии.

Три батальона 15‑й бригады, приданные дивизии Листера, угодили в окружение. На левый берег Эбро пробилась половина. Погиб комиссар бригады Дорна, попал в плен начальник штаба Роберт Мерриман – Боб…

У Франко хватало войск и техники, чтобы наступать по обоим берегам Эбро, шесть раз на день штурмовать Каспе и рваться к Лериде, расположенной на полпути между Сарагоссой и Барселоной.

Вальтера огорчил, но не удивил приказ о переподчинении бригады «Домбровского» 46‑й дивизии, оборонявшей Лериду. Офицер, доставивший приказ, передал заверепия начальника Генерального штаба Винсенте Рохо: бригада, выполнив задачу, вернется в 35‑ю дивизию.

Не успел дочитать приказ, на стол лег новый. Руководство 13‑й бригадой полностью обновлялось. На место Яна Барвиньского – советский командир Михаил Харченко, его заместителем – Болеслав Молоец (Эдвард), вместо Виктора Мазрицера – начальником штаба Тадеуш Оппман, вместо Станислава Матущака – комиссаром испанец Варела. Заменялись командиры батальонов.

Кое–какие перемещения нелишни. Но почему через его голову, зачем, скажем, новый начальник штаба, когда прежний вполне справлялся. Оппману он бы нашел место.

Допустимо ли без крайней нужды перетряхивать весь комсостав, когда бригада стремительным пешим маршем направляется на новый участок?

Марти угроз на ветер не бросает: «…Следует освежить. Мы еще вернемся к этому вопросу…» Вернулся.

Вальтер распорядился выдать солдатам запасные портянки.

Вдруг – полчаса назад и не помышлял – сказал Пюцу:

– Останетесь за меня… Я с ними. И Харчевский.

Четыре часа в общем строю, глядя под ноги, исподволь следя за Харченко. Новый командир бригады распоряжался хватко, испанская офицерская фуражка на нем как будто годы. Широкий в кости, склонный к полноте, он был скор в реакциях, настойчив в приказах, которые отдавал низким гудящим голосом. Родной украинский язык помогал ему легко справляться с польским.

Харченко в Испании не первый день. Но до сих пор ходил в советниках, и между тем его положением и нынешним, командира «Домбровского», – пропасть. Перескочит ли?

Вальтер отозвал Харченко:

– Пеший марш измотает людей и в срок не поспеем.

– Что попишешь, товарищ генерал.

– Пока мы топали–пылили, нас обогнало свыше сотни автобусов и грузовиков. Добрая половина – порожняк.

– Вас понял, товарищ генерал. В случае чего…

Харченко похлопал по кобуре.

– Только учтите…

– Не нарываться на высокое начальство, – усмешливо подхватил Харченко.

– Счастливо вам, Михаил.

– Спасибо, товарищ генерал, на добром слове.

Вальтер, однако, не спешил возвращаться в дивизию.

Еще короткий разговор с капитаном Харчевским.

Новому командованию, пусть бы и комбриг не оплошал, нелегко с марша в бой. Бывалый вояка Харчевский поможет и проследит за постоянной связью со штабом тридцать пятой.

– Слушаюсь.

Харчевский насупленно глядел из–под надвинутого на нос козырька.

Мог ли Вальтер подозревать: это – последняя их встреча, следующей ночью Харчевского убьют. Это случится в кромешной тьме, когда перед головной походной заставой замаячат расплывчатые тени, когда Харчевский крикнет: «Освободить дорогу!» – и получит в грудь итальянскую пулю.

Перед Вальтером немудрящий скарб из кожаного ранца Харчевского. Книга с поблекшим золотым тиснением. Он открыл страницу, заложенную потрепанной лентой:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать —

В Россию можно только

верить.

Не понять, не измерить?

Недавно он бы поморщился – метафизика, «российский сентимент». Сейчас перебирал страницы…

…Не ехать нам с вами, капитан Харчевский, с улицы Разина через площади Ногина, Дзержинского, через Сретенку к Сухаревской, вдоль Самотечного бульвара на Краснопролетарскую, что в далекие времена вашего детства именовалась Пименовской…

Под Леридой, отражая вместе с другими частями группировки Листера корпус «Арагон», домбровчаки оправдали надежды командования. Генерал Рохо сдержал обещание, и тринадцатая возвращалась на переформировку в 35‑ю дивизию.

Сколько дорогих могил оставила эта бригада, скольких похоронила в горах и на равнинах Испании! Еще в метельные февральские дни под Теруэлем Вальтер пришел проститься с командиром батальона Яном Ткачевым, с комиссаром другого батальона Ламасом и его заместителем Айзеном, с Гутманом, командиром роты имени Ботвина…

Сейчас он пробежал взглядом по рядам и не находил многих. Убиты? Ранены? В плену? Без вести? ^[55]

Он стиснул челюсти, шагнул вперед.

– Пусть испанские товарищи мне простят, буду говорить по–польски. У меня впервые после долгого времени появилась возможность произнести речь на родном языке…

Ваша бригада пришла в мою дивизию в первые дни этого тяжелого периода, который мы теперь переживаем. Прибытие ее означает приток свежей крови в дивизию, в которой борется старая 11‑я и более молодая 15‑я бригады. Теперь к нам прибыла 13‑я бригада имени Домбровского. Она имеет боевые традиции первого батальона под Мадридом и свою собственную традицию, выкованпую во многих боях на всех фронтах Испании.

Мнение о действиях бригады под Леридой принадлежит к таким, какие хотелось бы иметь о всех бригадах.

Ваша бригада относится к тем частям, которые в сложной и тяжелой обстановке вели себя лучше других. 13‑я бригада своей боевой деятельностью под Леридой доказала, что стоит на уровне передовых бригад испанской армии.

Но этого мало для вас как бригады и для нас как дивизии. Следует поднять выше работу, ибо каждый будущий бой будет тяжелее тех, которые мы миновали. Это обязывает к напряженной работе. Потому что одним энтузиазмом еще нельзя воевать. Энтузиазм и плохо работающий пулемет – это брак. Энтузиазм и хорошая работа пулемета могут задержать танки и итальянские бандеры.

Поэтому я обращаюсь к вам, товарищи, поднимайте культуру владения оружием. Нельзя считать, будто все уже освоено. Было бы очень плохо, если б роты сказали себе: все уже сделано, последние бои проведены безошибочно ^[56].

Вальтер не причислял себя к безудержным оптимистам. Но придерживался взгляда: пока воля не сломлена, последний патрон не выпущен, надо драться. От количественного и технического соотношения зависит не все. История войн учит… Без истории ясно: силы республики не исчерпаны полностью. Раз так – биться. «Надо думать лишь о том, о чем надо». Его ободрила эта формула, пришлась по душе. «Лишь о том, о чем надо».

– Вам, товарищ Торунчик, сосредоточиться на учебном расписании.

Перестановки в 13‑й бригаде не прекращались. Генрих Торунчик вступил в должность нового начальника штаба. У него круто поднимавшийся к макушке лоб, увеличенный ранними залысинами, нос мягкой грушей. Тихие, незлобивые глаза.

Поди угадай, что именно ему предстоит принять под свое начало «Домбровского» и другие интернациональные части при последнем исходе из Каталонии. Угадай, что годы сведут их в польских уже мундирах и Генрих Торупчик до конца останется одним из самых близких твоих друзей…

Вальтер не разрешал себе выключаться из ритма, расслабляться. Заполнял до отказа каждый час. Забот сегодняшних и завтрашних хватало.

Набив машину подарками, он отправился в госпиталь, в Барселону. Из госпиталя на Монте Лючию. В доме на горе, неподалеку от монастыря, размещалась скромная штаб–квартира советников. Новые лица.

На залитой солнцем булыжной улице у цветочпого магазина – Мальро.

– Рад, что генерала Вальтера коснулось дуновение • весны.

– Весне все возрасты покорны.

– Цитата?

– Вольный пересказ…

Вальтер играл в грубоватого солдата, который, однако, не так прост, умеет ввернуть латинское изречение, строчку из Мицкевича, Лермонтова, сослаться на Чехова.

Мальро зазывал к себе в гостиницу. Вальтер слабо отказывался.

– Мы ни до чего не договоримся. Вам нужна на войне психология, мне – дисциплина, порядок.

Мальро, улыбаясь, косился на букет.

– И вам не только дисциплина.

Вальтер благодушно согласился:

– И вам не одна психология.

Он знал: подполковник авиации Мальро вторично сбит, продолжает командовать эскадрильей, закончил книгу «Надежда», герой которой – этого Вальтер, разумеется, не знал, – шеф республиканской разведки Гарсия, утверждал, что «апокалипсис братства», всеобщее благодушие не гарантируют победу. «Апокалипсис, жажду которого каждый носит в себе… по прошествии некоторого времени обречен на верное поражение по одной простой причине: природа Апокалипсиса такова, что он не имеет будущего». Возражая против христианского милосердия, Гарсия размышляет: «Революцию не сделаешь с помощью этой вашей морали. Вся сложность и, быть может, драма революции в том, что ее не сделаешь и без морали».

Вальтер распахнул перед Мальро дверцу автомобиля. Маноло подвез их к гостинице.

Не успели поднять по первой рюмке – ввалилась орава журналистов. Среди них – сутулый, с гладким пробором, смутно знакомыми вислыми усами.

– Мы с вами, товарищ генерал, встречались. Смоленск, редакция окружной газеты… Сообщу по старой дружбе.

Отошли к окну.

– Вас отзывают.

Абсурд. Час назад на Монте Лючия никто не заикнулся.

– Все–то ваш брат вынюхивает.

– Служба такая, – сообщнически подмигнул корреспондент.

Вальтера пронзило: правда.

Он сбежал по лестнице. В машину.

Маноло всякого навидался на берегах Эбро, но сейчас почувствовал: стряслось небывалое. Для него, испанского юноши, отец и мать превыше всех. Но генералу принадлежало место исключительное, на которое не смели претендовать и родственники. Он не обманывался: лысая генеральская голова не излучала сияния. Вообще с момента вступления в комсомол Маноло перестал верить в святых. Однако потребуйся – он пойдет за генерала на крест.

Вальтеру не удавалось совладать с собой. Ранить, понизить, убить… Все допускал. Но оторвать от Испании?! Он – не «таинственная сила Коминтерна», как писала франкистская газета. Он – Испания. Камень на этой забитой войсками и обозами дороге, капля в окрававленной Эбро…

Когда смятение чуть улеглось, его качнуло на заднюю спинку, охватила слабость. Дышалось трудно. Астма?

Приказ поступил через три дня. Одновременно – постановление испанского правительства о награждении генерала Вальтера высшим военным орденом «Płaca Laureada de Madrid».

Он отнюдь не испытывал безразличия к званиям и наградам. Но сейчас подумал зло и несправедливо: золотят пилюлю.

   8 мая Вальтер подписал прощальный приказ по дивизии и велел назавтра собрать весь штаб, командование бригад – прощальный обед.

Длипные столы под оливковыми деревьями, белые скатерти, тосты. Штабные, начальники служб, командование бригад, телефонисты, офицеры связи, вестовые, писари. Он обошел всех, обнимая и целуя каждого.

– Спасибо тебе… Я тебя не забуду… Ты был надежным другом…

Вопреки неписаному закону республиканской армии, где все, безотносительно к должностям и званиям, обращались друг к другу на «ты», Вальтер предпочитал «вы». Но сегодня он шел между столами, обнимал, чокался:

– Если бы не ты под Брунете… Я был спокоен, когда ты рядом… Спасибо тебе за Кинто…

Он низко всем поклонился.

– Простите меня.

Просил прощения не за вспышки самодурства, несправедливую вспыльчивость, грубость – преходящие армейские грехи.

Он винится, потому что покидает их, когда отчетливо, отбросив за ненадобностью шоры, видит конец и помнит начало. Нет у него сейчас слова, кроме «простите»…

Он снова поклонился и пошел, сгорбившись, сцепив за спиной руки, подергивая плечом.

На пароходе ему отвели отдельную каюту. Маленькую, тесную, с иллюминатором под потолком. Но – отдельную. Он не вынес бы соседства.

Как сюда попал его чемодан с заграничными наклейками, два портфеля документов и записок? Откуда ящик с вином?

Потом – Марсель, тряский вагон до Парижа. Самолет до Копенгагена. Ленивые волны мутной Балтики… Неодолимое оцепенение. Ватный туман отрешенности.

В центре Варшавы на площади Звыченства (Победы) горит вечный огонь над могилой неизвестного польского солдата. На стенах арок, ограждающих могилу, названы города, реки и горы: «Войско Польское в боях с фашизмом и гитлеризмом». Перечень, занимающий несколько плит, открывают Мадрид 1936 года, Гвадалахара 1937 года, Эбро 1938 года…

Солнце обесцвечивает бьющее из земли пламя. Дрожит в неверном свете черное переплетение решетки, дрожат алые и белые гвоздики на могильном мраморе. Застыли молодые солдаты с начищенными пуговицами и новенькими винтовками.

Лишь малыши, играя вокруг арок в прятки, нарушают почетный покой.

Часть третья

ВАРШАВА

I

Подполковник, не вставая с кресла, потянулся, потер ладони, провел рукой по раскрытой папке.

Некогда синий картон переплета приобрел линялую голубизну. Однако линии, составлявшие пятиконечную звезду на обложке, не утратили свой четкий контур. Порыжевшие чернильные буквы выстроились под звездой в длинную фамилию с витиеватым хвостиком над заключительным «й». Строкой ниже – буквы чуть поменьше, но так же четко, старательно образовали имя и отчество.

Склонившись над папкой, подполковник, не торопясь, с паузами, читал:

– Сверчевский… Карл… Карлович… Комбриг…

Сощурил глаза на сидевшего наискосок через стол человека в белой гимнастерке, будто ища подтверждения, и снова опустил удлиненную голову.

За два десятилетия армейской службы бумаг накопилось много, папка распухла, матерчатые завязки размочалились. Подполковник перелистывал анкеты, аттестации, представления, характеристики. Еще недавно он служил в небольшом забайкальском гарнизоне ПНШ ^[57] полка по тылу. Несколько месяцев назад обосновался в наркоматском кабинете у Арбатских ворот. От него в какой–то мере зависели судьбы людей, чьи должности, звания и награды продолжали внушать легкий трепет. Он старался выработать в себе непреклонную безапелляционность. Но частенько не удерживался, бросал на именитого собеседника растерянный взгляд. Как сейчас на отрешенно молчавшего комбрига в просторной, старательно отутюженной гимнастерке, еще попахивающей утюгом.

Подполковник, не выпуская из пальцев карандаш, неспешно листал «личное дело». Кончив, выдвинул ящик письменного стола и достал чистую анкету.

– Поподробнее, товарищ комбриг, каждый пункт. Без прочерков.

Разъяснения – ему почудилось – звучат извинительно, и он суховато дополнил:

– Чтобы никаких неясностей… Вон круглый столик. Курить у нас нельзя.

Сверчевский достал «паркер». Но подполковник встревоженно вскинулся:

– Оторвались, оторвались, товарищ Сверчевский. Зелеными чернилами не положено. Только фиолетовыми. Мы, кадровики, формалисты…

(Опять словно бы оправдывается…)

– Эту анкетку пустим на черновик. Потом уж начисто фиолетовыми.

Свежезаполненные четыре страницы подполковник читал еще внимательнее и медленнее, чем прежние. Иные строчки подчеркивал красным концом карандаша, иные – синим.

– Прохождение службы – позавидуешь. За спецкомандировку – испанский орден. А сестра, понимаете, за границей. Врат, извините, арестован. Вы, конечно, за сестру–брата не отвечаете…

Еще там, в Испании, вместе с туманными слухами, с приказом об отзыве к Сверчевскому пришла тревожная тоска. Трагический курьез с Максом (он настаивал: да, да, курьез), несомненно, разрешится. Семейная беда усиливала тягостное недоумение, но к служебным делам касательства не имела. Он комбриг РККА, возглавлявший в Испании дивизию. Таким и извольте принимать.

Но так его принимали там, где ему хотелось иного, – среди родни, друзей; с оттенком неуместной, на его взгляд, почтительности: герой, знаменитость. Героя он в себе не видел, но соглашался: пусть видят другие, только, конечно, не близкие. Знаменитость осталась там, среди журналистов, писателей, интербригадцев. Знаменитостью был Вальтер, но не Сверчевский.

Он не находил верного тона ни с близкими, ни сейчас, в наркомате.

– По вопросу дальнейшего прохождения службы, товарищ комбриг, наведайтесь дней через пяток.

– Через пять дней?

– Деньков через пять, семь.

В коридорах наркомата шуршали под ногами мятые газетные листы, путь преграждали стремянки и козлы.

Красноармейцы перекликались с девчатами в косынках и заляпанных краской спецовках. Шел ремонт.

У пятиугольной станции Арбатского метро его задержал командирский патруль. Капитан с повязкой вежливо попросил удостоверение и объяснил, что товарищ комбриг нарушил форму одежды. При летней гимнастерке – в зимних диагоналевых галифе.

– Вы уж извините, – оправдывался капитан, возвращая красную книжечку.

К подполковнику он явился через пять дней, потом еще через пять.

К осени ремонт закончился. В кабинете поменяли мебель, круглый стол вынесли. Теперь здесь сидел майор, неунывающе и неподобающе веселый. Он называл себя «заядлым перестраховщиком», пытался позабавить Сверчевского собственной остротой: «Для резерва нужна нерва» – и старой армейской присказкой: «Солдат спит – служба идет».

Сверчевский еще не терял надежды вернуться в Испанию. Не хотел, вопреки разуму, признать ее несбыточность. Получается, можно жить в двух измерениях. Смотреть на закатанные до локтей футболки, майки, сарафаны и – жмуриться от слепящей пестроты испанской толпы.

Из комнаты дочерей он перенес к себе патефон. Вместо Утесова зазвучали испанские пластинки. Пластинка замолкала, он подкручивал ручку и пускал сначала. Слушал, обхватив голову руками. Или вышагивая из угла в угол. Ни о чем не думая.

Ему не доводилось прежде так надолго и так далеко уезжать, и отъединяющее он вспоминал теперь чаще того, что сближает. Было же когда–то заведено: он обедает у себя, а не за общим столом. Нельзя ли к этому вернуться? Да и спать он может на диванчике в своей комнате. На ее стене красовалась фотография танцовщицы, которая позировала на эстраде, изогнувшись, правая рука опущена, левая вскинута, обнажена спина.

Антонина Войцеховна строго посмотрела: дочери подрастают, а отец… Чтобы не видела больше этого безобразия.

Он покорно отодрал кнопки, убрал снимок.

С неделю ходил как в воду опущенный, не заводил патефон. Вдруг воспрянул: может, написать об интербригадах? Многим ли известно столько, сколько ему? Когда–то в Смоленске сотрудничал в окружной газете, вроде получалось…