Текст книги "Сколько длятся полвека?"

Автор книги: Эмиль Кардин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 22 страниц)

Он видел ближнюю цель противника, но не различал дальнюю. Фронт второй армии растянулся, сама армия разделилась на три группировки: первая продолжала наступление на Дрезден, вторая прикрывала левый фланг, третья вела бои в дымившихся лесах.

При такой час от часу усложняющейся обстановке желательно все же знать намерения противника.

Кое–что он запоздало и постепенно узнавал. Сведения, добытые боем, вытянутые из пленных.

Командующий немецкой группой армий «Центр» фельдмаршал Шернер сосредоточил мощную ударную группировку для флангового контрудара по 1‑му Украинскому фронту. Ее состав еще не уточнился, приказ Гитлера, конечная задача Шернера еще не были известны.

20 апреля противник настолько активизировался, что главные силы танкового корпуса пришлось снять с Дрезденского направленпя и перебросить для отражения нарастающих контратак слева. Командующий фронтом согласился с таким решением. Но и ему, устремленному на Берлин, не хватало ясности. Что делается в районе Ротенбург – Будишин? Поэтому, минуя прорвавшиеся немецкие танки, на командный пункт Сверчевского прибыл начальник штаба фронта генерал армии Петров.

Когда–то в Испании в смутную минуту к нему приехал Хаджи Мамсуров и пусть не спас, но сказал дело. Мамсурова Сверчевский знал лично. С Петровым встречаться не доводилось.

Прослуживший всю жизнь в армии, Сверчевский выработал свою шкалу командирских достоинств. Она могла не совпадать с взлетами и падениями должностной карьеры. Сверчевский, например, не признавал теоретических открытий Павлова относительно танковых корпусов, но, когда Павлова летом сорок первого обвиняли в трусости и измене, этому он не верил.

Имя Петрова Сверчевский числил не ниже многих громких имен. Увидев генерала, обликом напоминающего чеховского интеллигента с пенсне и старомодными усами, утвердился в своем мнении. Тем более, что этот никогда не повышающий голоса генерал оборонял Одессу и Севастополь, вел через Карпаты 4‑й Украинский фронт.

Накануне Берлинской операции Петрова назначили начальником штаба к Коневу. Причины перемещения Сверчевскому известны не были и его не касались. Щекотливейший момент – первый.

Командующего фронтом – существует такая тонкость в Советской Армии – называют «товарищ командующий». Если он не Маршал Советского Союза. Потому что командующий или маршал может быть лишь один на фронт.

До Берлинской операции Петров всегда был «товарищ командующий». Сперва армией, потом – фронтом. Сейчас впервые к нему, как и прочим генералам, надлежало обращаться по званию.

Сверчевский так не желал. Хоть бы раз прежде встретиться с Петровым – все было бы просто. А так – кто знает?

Он щелкнул каблуками, вытянулся.

– Здравия желаю… Иван Ефимович.

Петров чуть дольше, чем принято, задержался взглядом на польском генерале и вместо формулы «доложите обстановку» попросил:

– Введите, пожалуйста, в курс дела.

Не поднимая головы, Петров следил по карте. Когда неподалеку грохнул выстрел, но разрыва не последовало, заметил:

– «Фердинанд». Болванка… Продолжайте.

Эта ли болванка или чрезмерное хладнокровие начальника штаба, но Сверчевский сорвался.

Почему он, командующий армией, не информирован о противнике? Какого черта левый сосед, генерал Коротеев, топчется на месте?

Когда речь коснулась Коротеева, Петров презрительно скривился.

– Дурной тон – валить на соседа. Пятьдесят вторая, которой командует Константин Аполлонович Коротеев, – он сделал ударение на имени и отчестве, давая понять, что оценил обращение Сверчевского к нему самому, и назидательно подчеркивая вместе с тем свое уважение к левому соседу польского генерала ^[84], – несколько месяцев не выходит из наступательных боев. У Коротеева дивизии с номерами и длинными названиями, но без личного состава. Однако, смею заверить, Коротееву и вам будет оказана помощь…

Петров сообщил о немецких резервах, которыми усиливается группировка Шернера. Ей поручено прорваться на тылы наступающего 1‑го Украинского фронта, изолировать, окружить его.

– Бред какой–то, – вырвалось у Сверчевского.

– Не думаю, – возразил Петров. – В их ситуации это по–своему правомерно. Но идея рождена по картам и военно–историческим прецедентам. Без учета реальности. А реальность такова: война Гитлером проиграна. Наша победа будет полной, коль мы возьмем Берлин. Жуков и Конев заверили Верховного, что наши войска способны взять его раньше англо–американцев, которые сейчас – отдадим должное – донельзя мобильны… Надеюсь, вы понимаете, командование фронтом сделает все возможное, чтобы вам помочь. Но главное направление – Берлин…

Сверчевский это понимал, начинал понимать и еще кое–что. Вопрос вертелся на языке. Он прикусил язык. Петров это видел.

– Да, командование фронтом не знало силы группировки и намерения противника в полном объеме. В частности, не знало сил Шернера. Мне не надо вам напоминать, что окончательный потенциал и замысел неприятеля раскрываются в процессе операции.

Верно, подумал Сверчевский, последняя фраза содержит долю истины и в общем убедительна. Особенно, если давать интервью газетчикам.

Но предъявлять кому–либо претензий он не смел. В течение пяти дней подготовки к наступлению занимался чем угодно, кроме разведки. Удовольствовался сведениями, полученными от сменяемых частей, от штаба фронта, постоянным наблюдением. Не послал разведку дальше перкой позиции, не попытался взять «языка» в глубине обороны.

Действует, видимо, гипноз приближающейся победы, даже когда отвергаешь его с порога, предостерегаешь подчиненных.

– Задача ваша, генерал, – снова две головы над картой, – продолжать наступление на Дрезден. Иначе невозможно. Иначе, – Петров оторвался от карты, – подведете своего правого соседа, который успешно продвигается. Это нехорошо подводить соседа… Вопросами вашего взаимодействия будет непосредственно заниматься начальник оперативного управления генерал Костылев. Ждите его.

Сверчевский знал Костылева, умевшего восстанавливать нити управления, обладающего редким у штабников организаторским напором.

Пока суд да дело, командующий 2‑й армией отдал приказ – продолжать наступление.

Из директивы Ставки Верховного Главнокомандования от 3 апреля 1945 года:

«Ставка Верховного Главного Командования приказывает:

Подготовить и провести наступательную операцию с целью разгромить группировку противника в районе Котбус и южнее Берлина.

Не позднее 10–12 дней операции овладеть рубежом Бреелитц–Виттенберг и далее по реке Эльбе до Дрездена. В дальнейшем, после овладения Берлином, иметь в виду наступать на Лейпциг.

Главный удар силами пяти общевойсковых армий и двух танковых армий нанести из района Трибель в общем направлении Шпремберг – Бельциг…

Для обеспечения главной группировки фронта с юга силами 2‑й армии Войска Польского и частью сил пятьдесят второй армии нанести вспомогательный удар из района Кольсфурт в общем направлении Бауцен – Дрезден…»

Из Дневника ОКВ ^[85]:

«22 апреля 1945 г. Гитлер принимает наконец для самого себя решение не бежать на юг, а лично руководить борьбой за Берлин и остаться в имперской канцелярии… Гитлер в первый раз высказывает мысль о том, что война проиграна».

Из записок офицера ставки вермахта:

«В ночь с 20 на 21 апреля после разговора с Гитлером… я собирался уже покинуть помещение для оперативных совещаний. В этот момент посланник Хевель из министерства иностранных дел просунул голову в дверь и спросил: «Мой фюрер, есть ли у вас для меня какие–либо приказания?» Когда Гитлер ответил, что приказаний не будет, Хевель сказал: «Мой фюрер, сейчас без пяти секунд 12 часов. Если вы намерены еще достичь чего–либо с помощью политики, то позже уже ничего невозможно будет сделать». Тихим, совершенно изменившимся голосом Гитлер ответил, медленно покидая помещение и с трудом волоча за собой ноги: «Политика? Больше я политикой не занимаюсь. Она мне опротивела. Когда я буду мертв, вам много придется заниматься политикой».

X 

Такой же приказ – продолжать наступление – получили немецкие части, действующие против 2‑й армии Войска Польского.

Передовые отряды докладывали Сверчевскому из–под Дрездена. Радиограммы принимались на командном пункте, простреливаемом немецкими пулеметами, под частые разрывы тяжелых мин.

Ситуация, возможная лишь в воображении фантаста или на фронте.

На талой земле перепутались гусеничные следы «тридцатьчетверок» и «фердинандов», «исов» и «тигров».

Генерал Кимбар из открытого люка рассматривал в бинокль одинокую башню кирхи на северной окраине Дрездена.

На отчетной карте Шернера командный пункт 2– й польской армии был заключен в аккуратное колечко, означавшее окружение.

С колечком тернеровские штабники поспешили. Но свой клин в основание клина, забитого в немецкую оборону польскими полками, они небезуспешно углубляли и расширяли.

Прорыв поляков к Дрездену, соединившийся с общим наступлением 1‑го Украинского фронта, представлял угрозу всей группировке Шернера «Центр». Немецкий клин в районе Будишина угрожал 1‑му Украинскому фронту. Угроза, нависшая над вермахтом, опаснее. Война уже проиграна. Тем не менее действовал Шернер осатанело: пропадать – так с музыкой; тонуть – топить всех, своих и чужих.

Домик из нештукатуренного кирпича отделяли от стриженого кустарника 600 метров. В кустах залегли немецкие автоматчики. Кто–то подполз к ним с тыла, сверкнула на солнце крышка термоса.

Сейчас у них утренний кофе.

– Ян, – окликнул Сверчевский ординарца. – Нет ли кофе?

Чья–то рука протянула командующему флягу с остывшим чаем.

Расстегнув тугой ворот, Сверчевский пил из горлышка. Жадно и долго, привалившись к спинке вольтеровского кресла. Слева стояли зеленые и коричневые ящики полевых телефонов. Тот, который больше всего интересовал Сверчевского, безмолвствовал вторые сутки. Связь со штабом фронта не восстанавливалась. Петров пытался связаться через соседний советский корпус. Но такая связь не устраивала ни Петрова, ни Сверчевского. Генерал Костылев не мог пробиться к дому, прочно сложенному из красного кирпича.

– Есть ли смысл в том, что мы торчим рядом с немцами? – Пщулковский не спал две ночи, зарос щетиной и говорил, растягивая слова больше обычного. – Пусть я агроном, но не вижу резона.

Сверчевский подумал: так способен сказать человек, откровенный и смелый, не склонный дипломатничать ^[86]. Ответил не сразу.

– Смысла, вероятно, нет. Ты, Эдмунд, неисправимо цивилен. Есть необходимость…

Мелькнула мысль о необходимости, становящейся смыслом. Но стоит признать любую необходимость высшим смыслом, и получится бессмыслица. Вчера он натолкнулся на гурьбой валивший в тыл батальон. Следовало, вероятно, вызвать командира, задать перцу… Он принял команду, объяснил задачу с помощью нескольких крепких выражений, потом вместе с батальоном захватил деревеньку, где теперь КП. Правильно ли поступил? Поразмыслим на досуге.

Сейчас досуга нет. Еще бы десять спокойных минут.

– Товарищи офицеры! – он выкрикнул вдруг по–русски, хотя рядом находились преимущественно поляки и штабным языком был польский. – Личное оружие – к бою. Гранаты готовы?

К позавтракавшим немцам подползло два взвода. Офицер в черной пилотке танкиста парабеллумом указывал на кирпичный дом. Пулемет МГ нашаривал окна верхних этажей. Офицер в уме не держал, что это КП польской армии. Но сюда тянулся кое–как замаскированный кабель, ночью слышался автомобильный мотор. Немецкий устав рекомендует в подобных случаях поступать не мешкая, инициативно. Офицер–танкист почитал устав.

Подъема Сверчевский не испытывал. Меньше всего хотел вести в рукопашную ближайших помощников. Но что попишешь?

Обошлось без рукопашной. Отстреливались из ППШ, из пистолетов, пустили в ход ручные гранаты…

Ставя задачу пятой дивизии, прозрачно кодируя телефонный разговор (танки – «коробочки», снаряды – «огурцы», атака – «свадьба»), он добавлял открытым текстом: Саша, не зарывайся.

Генерал Вашкевич призывает лишь «напщуд». И командарм отечески остужает комдива, порой велит ему оттягивать штаб. Хотя в общем согласен с Вашкевичем: штаб должен наступать на пятки войскам.

Когда рывок вперед, надежда на 5‑ю пехотную.

У комдива «семерки» полковника Миколая Прус–Вепцковского иной склад. Еще в Люблине Сверчевский почувствовал в нем волевую решимость и врожденную порядочность. Человек этот мог быть только самим собой. В тридцать девятом от бомбы погибла жена, и оставшийся с маленьким сыном полковник батрачил у помещиков.

Ни в AK, ни в АЛ не вступал, испытывая недоверие к тем и к другим.

Поколебавшись, Прус–Венщшвский явился в бывший ресторан Рутковского и опешил, когда Сверчевский после трех часов беседы и четырех стаканов чаю назначил его командиром дивизии.

– Господин генерал, – смутился он, – я не коммунист.

– Вас назначают командиром, а не комиссаром.

Однако Главнокомандование Войска Польского не спешило его поддержать. «Санационный» офицер, отсиживался всю оккупацию.

– Хотим привлечь кадровых офицеров и надеемся найти среди них подписчиков «Правды» с двадцатого года…

Прус–Венцковский остался комдивом. Принимая вторую армию, Поплавский поставил недоверчивый знак вопроса против его фамилии.

– Пилсудчик какой–то.

– Побольше бы нам таких пилсудчиков.

Вернувшись во вторую армию, Сверчевский не отказал себе в удовольствии спросить насчет Прус–Венцковского.

– Побольше бы нам таких пилсудчиков, – живо отозвался Поплавский.

Утром 22 апреля начальник штаба фронта передал приказ: 7‑ю пехотную дивизию переподчинить 52‑й армии, на стыке с которой назревала катастрофа – немецкий танковый прорыв. Петров назвал именно Прус–Венцковского. Генерал Коротеев незамедлительно создал группу Венцковского, усилив ее своими частями.

Надежного командира всегда отличишь. Будь то порывистый Вашкевич, воспитанный Советской Армией, или замкнутый, неторопливый Прус–Венцковский, пришедший из старой польской. Только первого иной раз надо придержать, второго – подтолкнуть…

Немецкие танкисты окружили КП 5‑й пехотной. Начальник культпросветотдела застрелился. Ганеного Вашкевича захватили в плен.

В этот гибельный час Сверчевский находился в одном из батальонов «пятерки». Когда оттащили в подвал последнего поручика с перебитой ногой, он собрал подофицеров – их осталось с десяток – и признался: положение критическое, и, если кто–то испытывает страх, пусть скажет. Подофицеры молчали. Генерал объяснил:

– Не такая ситуация, чтобы петушиться.

Двое сокрушенно пробормотали:

– Боимся.

– Отлично! – воскликнул Сверчевский. – У вас хватило мужества и честности. Один командует батальоном, второй – заместитель. По местам. Я за вас командовать батальоном не стану…

В конце апреля более чем кстати прибыл посланец штаба 1‑го Украинского фронта генерал–майор Костылев. Его уверенная распорядительность, личное знакомство с командирами советских дивизий, действовавших обок, упрощали головоломные еще пять минут назад задачи.

1‑й танковый корпус пришлось целиком стянуть к Будишину. В накаленных сражениях участвовало свыше ста машин одновременно.

Над кирпичными развалинами, над обломками бетонных оград, над обгоревшими липами вздымались черные клубы.

Любой ценой остановить Шернера, прикрыть войска, штурмующие Берлин.

Дымная пелена раздалась, и солнечно–синее – из конца в конец – небо простерлось над головой. Тишина звенела неумолчными птичьими голосами. Каким чудом выжили птицы в обуглившихся садах вокруг Будишина, где изнеможенно застыл фронт?

Легкий майский ветер с горных хребтов Саксонской Швейцарии сушил земляные холмы братских могил.

Не конец. Его преддверие. Поросшая лесом Саксонская Швейцария, за ней – Чешская Швейцария: рубежи финального наступления.

С Гитлером, Имперской канцелярией, кончено. Пора завершать с Шернером, группировкой «Центр», раскинувшейся внутри подковы, образованной 1‑м, 4‑м и 2‑м Украинскими фронтами. (Вторым командует маршал Р. Я. Малиновский; расстояние от его КП до КП Сверчевского по прямой не столь велико. Но между ними – миллионное войско Шернера, угрожающее теперь восставшей Праге.)

В бурном победном наступлении, когда противник то отрывался, то вгрызался в горные вершины, то нападал из засад в заминированных дефиле, Сверчевскому приходилось, что ни час, перегруппировывать своп дивизии, в движении меняя задачу и темп.

В ночь на 8 мая группа «Центр» начала поспешный отход.

Сверчевский отменил артподготовку и приказал наращивать скорость преследования. По радио сообщили: с 24.00 8 мая вступает в силу акт о безоговорочной капитуляции Германии. Но он велел продолжать выполнять задачу. Шернер отказался сдаваться, и одни его части завязывали арьергардные схватки, другие в спешке бросали автоматы и пушки.

Кимбар радировал о десятках «тигров», ведущих огонь из укрытий.

– Не десятки, не путай с детскими колясками.

Кимбар не путал. Но там, где сейчас находился Сверчевский, царила умиротворенная тишина и уже трудно было поверить в десятки «тигров». Хорошо, что польский солдат увидел взмокшую спину бегущего солдата–немца и принесет с войны эту память.

Стены Будишина взывали огромными плакатами: «Siegen oder Sibirien!» ^[87]. В чешских городках Судет альтернатива изменилась: «Tod oder Sibirien!» ^[88]

Собственный конец гитлеровская компания воспринимала как конец народа, страны, света. С какой минуты она почувствовала такую нерасторжимость с миром? Ощутив пеньковое вервие на кадыке? Выспрашивая придворных врачей о смертельных дозах яда?

Сверчевский давно и люто ненавидел гитлеровцев. Слушал рассказы коминтерновцев, бежавших из лагерей, тельманцев в Испании. Не спеша, барак за бараком осмотрел Освенцим и Майданек…

Вначале пузырилась брага национальной лести. Тем более что позади – проигранная война, позор Версальского договора, немощь и нищета Веймарской республики. Но мы – «самые». Самые трудолюбивые, аккуратные, преданные «фатерланду» (позже вместо «фатерланда» подставили «фатера» – фюрера). «Самые» – это почти неотразимо. Особенно подкрепленное куском хлеба. Сперва с маргарином, потом – с повидлом, наконец – со сливочным маслом.

Уверовали в «самых». Принялись избавлять планету от «несамых» – коммунистов, социал–демократов, пасторов, колеблющихся интеллигентов, плутократов, душевно-больных, от евреев, славян, цыган, французов–лягушатников. Вожди не скупились на воодушевляющие излияния, национальная лесть пивной пеной хлестала через край. Но ни в мыслях, ни в жизни не приравнивали себя к восторженно скандирующим толпам. Зато теперь – нерасторжимое единение смертников.

…Трофейный «мерседес» с открытым верхом мчал по укатанному гудрону вдоль цветущих по обе стороны дороги яблонь.

Сверчевский обернулся.

– Владка, посмотри!

На заднем сиденье подофицер Влада Пехоцкая прижимала к глазам мокрый платок.

За яблонями – пологие склоны горных лугов. На них – брошенные орудия, танки, гигантские соты шестиствольных минометов, громоздкие тягачи, штабные автобусы, ощерившиеся антеннами.

Среди однообразной зелено–черной техники желтела разводами «амфибия». Он не удержался, подошел, ткнул сапогом упругие шины. Из Африки, роммелевская. Эка тебя занесло!

Откуда–то вывалилась ватага военнопленных американцев. Одеяла на плечах, ранцы за спиной, непокрытые головы.

– Хэлло, генерал!

Вытолкнули вперед одного с сивыми запорожскими усами и нашивками капрала на вылинявшей куртке.

– Хэлло, ваше превосходительство, – несмело пробормотал американский украинец.

– Привет, браток.

Потрепал капрала по седеющим вихрам. Тот разглядывал пилотку с кокардой, отороченные серебряным кантом погоны.

– Царя, ваше превосходительство, вернули?..

Сверчевский, смеясь, объяснил, что орел не двуглавый – польский…

На перекрестке рядом с тоненькой русской девчушкой–регулировщицей застыл плотный пожилой чех–офицер в извлеченном со дна сундука мундире при регалиях.

Сверчевский ежеминутно оборачивался к Владе: посмотри! Пусть она увидит. Вот ради чего он прожил свои сорок семь лет, слушал свист пуль у Никитских ворот, в казачьих станицах Дона, в тамбовской чащобе, на полигоне военной академии, на мадридской окраине, на железнодорожной ветке Вязьма – Ржев, на зеленом берегу Нейсе…

Хотелось замечать только незамутненно–радостное, ликующе–победное. Но он прожил сорок семь и усталым глазом цеплялся и за то, что сегодня можно бы пропустить.

– Хлопцы, – Сверчевский из машины позвал двух польских автоматчиков, волочивших перину, – что это значит?

– То ж немецкая, обывателе генерале.

– Мы ж – поляки…

В городке Красна Липа по мостовой маршировала нестройная колонна гражданских с белыми нарукавными повязками и лопатами на плече. Замыкал шествие припадавший на ногу старик в толстых очках с проволочной оправой. Рядом – румяный парень, белая рубашка, галстук, винтовка.

Сверчевский вылез из «мерседеса». Парень охотно растолковал, пользуясь четырьмя языками: чешским, польским, немецким и русским. Этих местных немцев поселят в отведенные им дома, обяжут носить повязки, ходить только по мостовой, убирать улицы.

– Они совершпли преступление?

– Евреи, которых сгоняли в гетто, тоже не были преступниками, – рассудительно ответил молодой чех.

Тогда Сверчевский – не менее спокойно – посоветовал ему забрать лопату у полуслепого немца, немедленно снять нарукавные повязки. Он разделяет благородный гнев жителей, но сомневается, крайне сомневается в оправданности гетто для немцев.

– Но гитлеровцы…

– Поэтому мы так не должны.

На выезде из города чешки в расшитых цветным узором юбках черпали из пивной бочки большими фаянсовыми кружками, угощая польских и русских солдат. Он с удовольствием осушил облитый глазурью литровый кубок с металлической крышкой.

Вместе с обычной сводкой о раненых и больных в штаб поступила не совсем вразумительная записка начальника армейского полевого госпиталя. Среди раненых немцев находился солдат с оторванными ногами, в тяжелом состоянии. Солдат настаивает – ни больше ни меньше – на встрече с командующим и уверяет, будто командующий, узнав, что он друг некоего Курта, сам тут же приедет.

Начальник госпиталя извинялся за несуразную просьбу раненого немца, но, будучи человеком гражданским, счел за благо…

Начальник штаба армии генерал Санковский был человеком военным и пунктуальным. Раз документ поступил, о нем полагается доложить. Но командующий не терпит непроверенных данных. Санковский командировал в госпиталь штабного майора, знавшего немецкий.

Майор передал по телефону: немец дышит на ладан, но продолжает настаивать на встрече с командующим, которого называет Вальтером–Сверчевским, и на своем знакомстве с каким–то Куртом. Ни фамилию Курта, ни собственную не назвал. Имя раненого – Иоганн.

Генерал Санковский доложил командующему. Между прочим, в конце, собирая в папку бумаги, Сверчевский уныло отмахнулся: не морочьте голову.

И вдруг вскинулся. Где госпиталь? Вызвать машину! Спасти немца! Любой ценой!

Дорога забита войсками, техникой, нескончаемыми толпами пленных. Сверчевский сорвал маскировочные щитки с фар. Шофер не снимал ладонь с клаксона. Люди ошеломленно шарахались от бешено летевшей машины, слепящего света.

Госпиталь шумно праздновал победу. Начальник широким жестом пригласил командующего к столу, подмигнул двум врачихам – польке и русской. Те бросились к генералу, защебетали. Он поцеловал им руки и осторожно отстранил.

– Где? – кинул он виновато молчавшему майору.

– Juź nie żyje ^[89].

– Где?

– Третий этаж. Я распорядился отдельную палату.

Посреди комнаты на полу стояли парусиновые носилки. На них – странно короткое тело. Забинтованные культи ног – кровь черными пятнами запеклась на бинтах, солдатская рубашка с завязками вместо пуговиц. Лицо прикрыто вафельным полотенцем.

Сверчевский осторожно приблизился к носилкам.

– Сними полотенце, – не оглядываясь, приказал майору.

Снизу доносился разнобой веселых голосов.

– Принеси стул. Спасибо. Уходи.

Он сел подле носилок.

Нет, не видел. Ни в Москве, ни в Подмосковной школе, ни в Испании.

Но этот человек знал Курта. От него – мою фамилию. Ему доверял Курт.

Над Москвой гремел победный салют. Варшава отплясывала среди руин. С Карлова моста в Праге пускали фейерверк. На улицах Лондона жгли маскировочные шторы. В Берлине солдаты, подсаживая друг друга, расписались на стене рейхстага. Перед Белым домом качали офицеров советской военной миссии.

Он сидел в пустой комнате. Не было сил отвести взгляд от воскового лица. Не было сил подняться.

Листки из рабочего блокнота К. Сверчевского.

27/IV-45–101V-45 ^[90]

«Командиру 1 т. к. ВП

Г-м Кимбар!

Вы лично ^[91] отвечаете за своевременное выдвижение 2 т. бр. (17)' танков на рубеж Коттен – оз. Большанах.

Бригада по Вашему личному докладу час тому назад была на ходу.

Командарм 2 ВП

12.45

27.04.45 Г-л К. Сверчевскийь. «Тов. Санковский!

Когда будете говорить с Петровым, прошу передать необходимость наведения организ. порядка в этой каше.

Или

а) Наше, Корчагинское и Полубояровские х-ва будут управляться кем–то одним.

Или

б) Пусть каждое из этих х-в получит собственную полосу.

27.04.45

23.30 Сверчевский».

«Ком. 8 и. д.

Полк. Гражевичу.

Вы лично отвечаете за наведение порядка во вверенных Вам частях и за удержание их на месте любой ценой. Отправить офицеров штаба на передовую. Трусов и дезертиров расстреливать. Создать особые отряды задержания беглецов. Очистить собственные тылы от бежавших с фронта.

Нынешнее положение дивизии является результатом Вашей беспомощности и нерешительности. Держать оборону любой ценой.

27.04.45

   10.45 К. Сверчевский». «Шифр – срочно

Москва. Польское представительство. Модзелевскому.

Для Сверчевской.

   1. Наилучшие поздравления и пожелания Первомаем.

   2. Денаттестат послан половине апреля. Апрель – май должны получать по старому аттестату.

   3. У меня все порядке. Неплохо бьем фрицев.

30.04.45

10.20 Сверчевский».

«Г. Кимбар!

Сегодня к 20.00 со своими танками во что бы то ни стало должны быть на Эльбе у Пырна, Штатвелен, Острау.

Эта задача особой важности и д. быть выполнена любой ценой.

8.05.45

12.30 Сверчевский».

«В. срочно.

ГШВП ^[92]. Варшава.

Маршалу Роля–Жимерскому.

   1. Настоятельно прошу ускорить присвоение обещанных Вами генеральских званий Габеру, Евтееву, Грешковскому, Ванцковскому.

   2. Армия хорошо выполняет задачу фронта…

   3. Отдельными частями вышел сегодня Чехословакию. Хочу сегодня же преодолеть Судеты.

9.05.45

13.00 Сверчевскии».

«ГШВП. Варшава.

Маршалу Роля–Жимерскому.

Труп Вашкевича найден, находится в Рауша. Вашкевич замучен фашистами.

Посылаю сводный батальон для отдания воинских почестей.

Прошу выслать представителей ГШВП для похорон к 12 т/м в Рауша. Вашкевич будет похоронен в Бундцлау.

Одновременно прошу присвоить 5 дивизии имя Героя Советского Союза генерала Вашкевича ^[93].

Сверчевский».

«ГШВП. Варшава.

Веславу ^[94], Берману, Минцу, Завадскому. Сердечно благодарю за поздравлепия. Польское войско создала партия, она же – источник его мужества.

Вчера перешли границу Чехословакии, неся освобождение нашей славянской союзнице.

Дух войск великолепен.

Гордимся, что 2 Армия вбивает последний гвоздь в гроб фашизма.

Слава партии.

10.05.45 Сверчевский».

XI

С семнадцатого года жизнь Сверчевского состояла из войн, подведения их итогов, подготовки к следующим. Война обучила его ремеслу разрушения. Какое количество стволов, боеприпасов и бомб необходимо, чтобы превратить в развалины городской квартал, перепахать поле, рассеченное трапшеями? Как поднять на воздух многотонный мост, высчитать длину детонирующего шнура для взрыва водокачки либо пятиэтажного дома? Где, как быстрее отрыть шурфы, подложить мины? По этой части он был дока.

Предел созидательного воображения – блиндаж, штурмовой мостик, понтонная переправа, проволочные заграждения. Он моментально обнаруживал ошибку в расчетах начальника инженерной службы.

Цель войн представлялась настолько очевидной, что Сверчевский редко вспоминал о ней. Для практического ее претворения предназначались другие люди – хозяйственные деятели, инженеры, экономисты, строители. Пусть каждый возделывает свой огород. Не всегда, правда, получается у каждого со своим. Ничего хорошего – по крайней мере на войне – из этого, как правило, не выходит. Сам он давно и властно ощутил собственное призвание. Этого призвания на его век ему хватит.

Послевоенный пост командующего Познанским военным округом правомерен. Тем паче округ развертывается на базе 2‑й армии. Но – Главный Инспектор Военного осадничества?

Естественно, он признает историческое значение западных земель, о границе по Одеру и Нейсе слышал еще от Лямпе. Готов выступить с докладом. Однако эти разговоры о цементе, пилах, сметах, о гвоздях как «проблеме номер один»… Увольте.

– Не прикажет ли мне пан воевода являться на совещания со счетами под мышкой?

Прижав локтем воображаемые счеты, он показал пальцем в воздухе, как щелкает костяшками.

Но быстро, быстрее, чем следовало ожидать, Сверчевского притянула эта искони чуждая ему жизнь.

Для него многое значили родственные связи, но понятие «семейный дом» оставалось далеким. Особенно после смерти матери и замужества старших дочерей.

Западные земли могли обжить семейно осевшие люди, а не бродяги – «шабровники» ^[95]. Как политик он это понял раньше, нем почувствовал человечески. Если вскоре почувствовал, то потому, возможно, что сам постепенно обретал дом. Не в Познани, куда приезжала Анна Васильевна, но в Лодзи, где поселилась Влада. Однако прежде, чем лодзинский дом стал своим, он вошел в другие недостроенные дома.

На учениях в Сельцах или под Люблином, хваля солдат за добротный блиндаж, он просил позвать «ставить веху». Слыхивал о таком сельском обычае, – заканчивается строительство избы и «ставится веха»: под крышей крест–накрест крепят топор и пилу. Напоминание о давнем польском обычае, он знал, приятно солдатам.

Наступило время «ставить вехи».

Стоило приехать в какую–нибудь строящуюся деревеньку, пройти по улочке, желтеющей свежей стружкой, неизменно заявлялся солдат–ветеран. Без погон, с топором в руках.

Неужто генерал забыл? Ну да, под Ротенбургом (Будишином, на Нейсе) они лежали бок о бок; снаряд как бухнет под деревом (на крыше, в кювете, на грядках…).

Дымилась миска с фляками, на тарелке тугим черным кольцом свернулась катанка.

Чем крыть крышу – шифером или железом? Одно дороже, другое – практичнее. Сразу дешево и практично? Увы, не бывает…

– Янка, добавь фляков… Это моя жена, обывателе генерале.

Сверчевский вытирал салфеткой рот, галантно склонялся к шершавой руке крестьянки.

Неизведанная жизнь, возможно, чем–то и привлекательна. Так или иначе, он обязан знать цену на кровельное железо и шифер, не сидеть свадебным генералом на хозяйственных совещаниях в воеводстве…