355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Эльмира Нетесова » Утро без рассвета. Книга 1 » Текст книги (страница 14)
Утро без рассвета. Книга 1
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 22:16

Текст книги "Утро без рассвета. Книга 1"


Автор книги: Эльмира Нетесова


Жанр:

   

Боевики


сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

– Смотри сам. В этом деле тебе никто не поможет. Однако знай, мать беречь надо. Пусть ее тебе никто не заслоняет. Плоха та любовь, что матери горе приносит. Не в радость она. Никому. Да и любовь ли это, – хмыкнул Гиря и собрался уходить.

– Ты торопишься – спросил Андрей.

– Нет. А что?

– Побудь здесь.

– Зачем?

– Просто.

Семен сел на прежнее место. Курил.

– А знаешь, у бабки Тани сын сыскался, – сказал Андрей тихо.

– Как это?

– Так. Он в особом госпитале лежал. Слепой он. Совсем. Но жив. Самый старший. Она за ним скоро поедет.

– Хорошо хоть жив. То-то радость бабке.

– Может и мой отец найдется, – вздохнул парень.

– Эх, Андрейка, хорошо бы было. Да не всем везет.

– Бабка Таня тоже так говорила. Всех считала погибшими. А вчера письмо получила. От медсестры. Жив. И еще. На Панкратова два раза похоронка приходила. А в третий раз он сам пришел. Живой. Хоть и калека.

– Он не калека. Он инвалид. Калека тот – у кого душа от рожденья горбатая. Ее не вылечишь. Протез не вставишь. Это не от войны. От себя.

Андрей нахмурился. Замолчал. Понял, о ком сказал Семен. А тот, побыв еще немного, ушел.

Шли дни. Неласковое, дождливое лето сменилось холодной осенью. Ничто не изменилось в селе. Разве только в жизни бабки Тани. Сына привезла. Тот и впрямь ничего не видел. И старушка не отходила от него. Семен иногда заходил к ней. Помогал по старой памяти. Но и это было редко. Чаще он сидел дома. Один. Или работал в дизельной.

Этой осенью Андрей уехал учиться в техникум. Сначала прислал письмо. А потом, видно не до Семена ему стало. И Гире дали другого ученика.

Привел его опять Василий Иванович. Войдя в дизельную, вздохнул трудно.

– Подучи и этого. Мать хворая. Еще двое сорванцов растут. Отец – инвалид. Кому-то помогать надо.

И Семен, бегло глянув на парня, молча головой кивнул. Согласился.

К следующей весне подменять его парень стал. А тут и Андрей внезапно в село вернулся. Совсем. Перевелся на заочное. И, никому ничего не объясняя, на следующий же день пришел на работу. Увидел нового дизелиста, коротко, сухо поздоровался. Подошел к Гире.

– Составь график. Кому когда дежурить. Я с Панкратовым виделся. Он сюда, к тебе прислал.

– Ну и хорошо. Снова вместе. Только от чего это ты решил вернуться?

– Потом, Семен, потом, – нахмурился парень.

– Потом – так потом. Твое дело, – пожал недоуменно плечами поселенец и решил больше никогда и ни о чем не спрашивать Андрея.

«Да и какое мне до него дело? Уже не маленький. Вон ростом, уже меня догнал. А я его все мальчишкой считаю. Хорош мальчишка. Целый жеребец».

Каждый из них жил своею жизнью, стараясь не задеть друг друга ни словом, И вот однажды Семен пошел на берег моря. Просто так. Погулять, чтобы еще раз насладиться своей, пусть относительной – свободой.

Море было как всегда серым, неприветливым. Волны со стоном рассыпались на песке. Семен шел вдоль берега. Прилив оставил здесь, на берегу, осколки морской расправы с человеком. Вот доска от лодки. Видно, разбита штормом. Жив ли тот, кто был в ней? Может, да – если лодку от берега пустую оторвали волны. А может и нет. Море молчаливо. И страшно в шторм. Следы жестокости своей лишь потом людям покажет. Не сразу. А показав, пригрозит. Не суйся. Не выходи на поединок! Но человек не может жить без борьбы.

Семен идет вдоль хмурых скал. Какие они черные! Ветром, словно оспой избиты. Здесь он не впервой. И все же каждый раз холодом веет от угрюмых гранитных великанов. Но видно такова природа человеческая. Чем страшнее предстоит схватка, тем сильнее влечет к ней человека.

«Кто это там? – внезапно заметил Семен фигуру у скалы. Она едва видна. Человек сидит молча, тихо. – Кто это?» – Семен направился к нему.

Слепой сын бабки Тани сидит настороженно. «Что он здесь делает? Зачем пришел? Как сумел добраться сюда, так далеко от села».

– Кто здесь? – спросил слепой Гриша.

– Я, – ответил Гиря.

– Семен?

– Да.

– Гуляешь?

– Отдыхаю.

– Один?

– Да.

– Садись. Отдохни – предложил Гриша.

– А ты зачем здесь?

– Я? Это мой дом. Дом юности.

– Село?

– Нет! Эта скала. Ты о ней знаешь?

– Нет.

– Она называлась раньше пьяный Посейдон. Посейдон – это бог морей. А эти три скалы он – будто в насмешку – вот уже много лет убрать с пути не может. Сколько кораблей тут разбивалось раньше. Особо в прилив. Он здесь, в этом месте до шести метров воду вверх поднимает. Так вот моряки так назвали это место. Не любят они этот берег. А я родился здесь. И тут мне каждый камень дорог. Не мне одному. Всем. Каждому. Живым и погибшим. – Гриша замолчал, потом продолжил: – В тот день мы все ушли на войну. Нас было четверо. Отец. И мы – трое братьев. Вот тут мы с матерью по– прощались. У этих скал. Дальше не велели провожать. Я этот день как сейчас помню. Будто это было час назад. А прошло уже много лет. Их нет. Только я. Один. Да и то… Лишь наполовину человек. Трое там… Они погибли. Вот и зову я эти скалы нашей фамилией – Качины. Ты посмотри, их головы тоже в пилотках. И плечи есть. И на совхоз они все трое смотрят. В ту сторону. Когда мы уходили, отец это заметил. И сказал – то ли втроем вернемся, то ли трое погибнут. Живой – кто останется – сюда приходить будет.

– Ты часто здесь бываешь? – спросил Семен.

– Каждый день.

– Сам.

– Да.

– Не страшно тебе? – удивился Гиря.

– Страшное прошло. Но не совсем. Страшно оказалось выжить. Да и это ни к чему.

– Почему ты так?

– А как? Ведь смысла нет! Мужчина не должен жить нахлебником на шее матери. А я им стал. К стыду своему.

– Ты – радость ее.

– Послушай, мужик до тех пор мужик, покуда жизни нужен. Я был нужен. А теперь?

– Ты ей нужен.

– Знал, что ты это скажешь. Но не все так просто, Семен. У меня добрая и сильная мать. Все верно. Да только я, как сын, не хочу быть слабее ее. Ты понимаешь?

– Нет.

– А жаль.

– Скажи.

– Что говорить? Я кормить ее должен, а получается, наоборот. А это страшно.

– Ты в этом не виноват!

– Она тоже! Она тоже не виновата! Ни перед кем!

– Ты думаешь, одной ей было лучше? Ты хоть понимаешь, как это ей доставалось? Как она жила одна? Ты для нее все! Ее жизнь.

– Остановись, Семен!

– Но почему?

– Моя жизнь – помеха! И прежде всего мне самому. Мне! Не ей! Я все понимаю. Но только струсил я. Один раз струсил. Не смог в тот день пустить себе пулю в лоб, когда понял, что ослеп. Потом в госпитале утешали. Я надеялся. Я верил в чудо. А его не случилось, Семен.

– Но ты жив. И это чудо! Нашелся! Разве не чудо! Другие погибли!

– Они счастливее! – перебил слепой.

– Не тебе судить! Ты у Андрейки спроси – легко ли расти сиротой?

– Он не сирота! Он сын погибшего! Героя!

– Он рад бы был быть сыном живого отца.

– Но не инвалида! – перебил Григорий.

– Он завидует тебе!

– Нечему. Поверь слепой – это живой труп. Он ощущает жизнь, но не видит ее.

– Тогда, что ж мне остается? – развел руками Гиря.

– А что тебе? Ты здоров.

– Здоров. Но жизнь ушла. А на что? Ты хоть воевал.

– А ты теперь доброе делай. Вот с Андреем ты молодец! Знаешь, ведь это он из-за тебя в совхоз вернулся. К матери! Обдумал. Или одумался, кто знает, что вернее. Но ты ему сердце в нужную сторону повернул. Ты. А это тоже большое дело. И за мою мать

– спасибо тебе. Она мне о тебе много рассказывала.

– Не стоит об этом, – перебил Семен.

– Так дело даже не в этом. Но когда я приехал, тебя первого услышал. Вернее, движок. Раньше свет селу мой младший брат давал. Услышал я, и легче стало. Вроде жив он. Я все боялся, что сломается двигун и замолчит. Ведь старый. А он молотит. На всю, как тогда. Когда не было войны…

Григорий умолк. Слушал что-то.

– На фронт нас триста человек ушло. А вернулась горсть. Мало. Мы там были нужны. Тогда. А теперь… Мы свое сделали, теперь ты людям нужнее, чем я, – вздохнул Григорий. И добавил: – Каждому, всему свой черед. Твое или мое прошлое – теперь значения не имеют. Прошлое умирает. А мы живем. В радость себе или нет – неважно. Но ты нужнее сегодня. Нужнее меня.

– Если бы в лагере кто-нибудь вот так заговорил…

– Его бы сочли ненормальным! Так? – рассмеялся Гриша: и продолжил: —Лагерь – не война. Война учит ценить не того, кто живучее, а того – кто нужнее. Вот у нас, к примеру, совсем] молодой солдат генерала старого своею грудью, собой прикрыл. От пули, от смерти. Он – молод, генерал – старик. Но солдат знал, что генерал нужнее. Нужнее, чтобы выжили другие. И заслонил собой. Так-то вот. А в лагере такого не бывает. Потому тебе; и непонятно многое, – вздохнул слепой. – Я ведь при матери специально таких разговоров не веду. Ни с кем. Зачем ее расстраивать? И так ее жизнь била. А заговори – пугаться начнет. Никуда из дома не выпустит. Будет по пятам ходить. Караулить. А я этого не хочу. Пусть спокойно живет, пусть ничто не терзает ее сердце.

– Она давно заслужила этот покой.

– Не спорю. Ей трудно приходилось. Теперь вот не легче. Когда она меня привезла домой, женщины пришли. Вдовы. Спрашивали все. Нет ли в госпиталях их мужей. Не встречался ли я с ними? А что я им отвечу? Ведь они такие же, как моя мать! Но если бы и видел – не сказал. Раз сам мужик похоронил себя для семьи, значит так надо. Ему виднее. Мужчиной надо суметь остаться до конца.

Семену тогда стало неприятно. Не по себе от слов слепого. И он предложил Григорию вернуться домой. Тот подумал и согласился. Шли они по берегу. Шли тихо. Переговаривались вполголоса.

– Когда твое поселение заканчивается?

– Еще не скоро.

– А что потом? Останешься в совхозе?

– Нет, уеду.

– Куда же?

– В Брянск, на родину.

– Свои есть?

– Нет. Никого.

– А к кому?

– Где-нибудь приткнусь.

– Да, теперь везде руки нужны. И глаза. И здоровье. Кто в силе – не пропадет, – поддержал Григорий, стараясь идти увереннее и не отставать от Семена. Тот тоже не спешил.

– Андрей вчера вечером у нас был. Все о тебе говорил. Хвалит.

– Не за что. Мы ведь с ним и ругались бывало, – вспомнил Гиря.

– С кем не случается. Мы до войны с его отцом тоже не всегда ладили. Хотя и друзьями нас все считали. А вот погиб он, и вроде у меня у самого полжизни отняли. Хороший был человек. И справедливый. Но это я теперь понял. Тогда иначе думал. А все – время. Оно нас чуточку мудрее делает. Терпимее.

– Терпимее!! Это к кому же? – усмехнулся Семен.

– К людям. К друзьям. К родным. Ведь вот когда на войне человек погиб – тут все без слов понятно. А вот когда в обычной жизни, то тут…

Гиря голову опустил, покраснел до макушки. Ведь и он в свое время кому-то здоровья убавлял своими кулаками. А за что? Хотя и деда кто– то тоже не пощадил.

Когда они вошли в село, Семен насторожился. Оглянулся в сторону дизельной. Оттуда не слышалось голоса дизеля. И что-то неприятно кольнуло внутри. Словно что-то выпало из рук. И, забыв проститься, пошел к дизельной. Оттуда навстречу ему Панкратов выскочил. Дрожащий, бледный.

– Что случилось? – остановил его Гиря.

– Не знаю. Кажется двигатель в разнос пошел.

– Что?! – Гиря в два прыжка оказался около дизельной. В ней дверь нараспашку. На минуту мелькнуло перед глазами испуганное лицо Андрея.

– Я не виноват! – крикнул он.

Семен рванулся к двигателю. Поплавленные подшипники еще не остыли. От них несло гарью. Масляный фильтр вырвало, отбросило в сторону. Он так накалился, что к нему нельзя было притронуться.

Семен глянул на часы. Удивился. Ведь всего полчаса назад Андрей принял смену и вдруг такое. Где тот? Где третий дизелист? Дома…

Гиря проверяет смазку, заправку. Нет. Все в порядке. Так что случилось? Он повернулся к Андрею. Тот от страха не мог и слова сказать. Дрожащими руками поднимал вырванные части.

– Что произошло? – спрашивал вернувшийся в дизельную Панкратов.

– Сейчас посмотрю.

– Смену принимал – все проверил? – спросил Семен Андрея.

– Все было нормально. Двигун работал. Я не стал смотреть.

Гиря повернул шипящий масляный фильтр, оттуда понесло гарью.

Семен взял щуп, попробовал проверить патрубок. Оттуда вылетел обгорелый войлочный пыж. Андрей подскочил, увидев это.

– Вот! Вот! Кто это сделал? – заорал Гиря.

– Я не знаю! Это он! Мой сменщик! – лопотал Андрей.

– Масло не пропускало. Видишь? Пыж забит был в патрубок! Подшипники и поплавило. Хорошо, хоть вовремя вырубили двигатель. Мог в разнос пойти. Тогда все. Но зачем, кто это сделал? – побелел Гиря.

– Не знаю, – трясся Андрей.

– Сейчас узнаем! – рванулся Панкратов из дизельной и бросился к селу. Гиря закурил.

– Дай и мне, – впервые попросил Андрей.

К вечеру их обоих вызвали в сельсовет. Багровый от досады, злой на всех, сидел за столом Василий Иванович. Напротив него третий дизелист. Рядом – его отец.

– Вот полюбуйтесь! – сказал Панкратов то ли Гире, то ли Андрею, то ли – обоим сразу.

– Вредитель! Отец на фронте воевал, а сын государственное имущество портит!

Семен удивленно смотрел на парня, которого сам учил работать. Объяснял. И вдруг… А ведь еще тогда, сразу он ему не понравился. Ленивый, туповатый, он завидовал Гире, во всем. И не скрывал этого. Завидовал силе, здоровью его. Завидовал заработку и все хотел скорее работать самостоятельно. Взмокшие рыжие пряди были взъерошены. Видимо, отец по фронтовой привычке не сдержался. Поработал.

– Зачем ты это сделал? – подступил Семен к сменщику. Тот голову угнул.

– Под суд отдам! Как вредителя! – грохнул кулаком по столу Панкратов.

– За что ты мне нагадил? – сцепил кулаки Андрей.

– За премии, какие мы вам дали, а его обошли! Вот за что он вам подделал! Злобу на вас решил сорвать! Вам дали, а ему – нет! Ну я тебя премирую! – кричал Панкратов.

Андрей и Семен опешили от удивления.

– А чем я хуже их? – подал голос третий дизелист.

– Молчи! – въехал ему кулаком отец.

Панкратов подошел к телефону. Стал ручку крутить, вызывать коммутатор.

– Ради всего, умоляю, не звони! – повис на его руке отец дизелиста. – Не сажай его. Сам знаешь, меня этим убьешь, мать. Пощади. Высчитывай! Убери из дизельной. Но не отдавай под суд. Ради меня!

Панкратов оттолкнул его. Взялся за телефон снова.

– Не надо, Василий Иванович. Мы исправим. Не вызывай милицию! – подскочил Андрей.

– Тебе что до него? Заступник нашелся!

– Не смейте! Вы же его совсем погубите!

– А и верно! Не трожь! Только убери от нас это дерьмо! Не то рука может сорваться, – подошел Семен. И, взяв аппарат из рук Панкратова, поставил его на шкаф, от греха подальше.

Вечером Семен завел второй, запасной двигатель. И решил посмотреть, что можно сделать с испорченным. Он долго разбирал его. Знал, что восстановить дизель обязательно нужно. А как иначе? Голос этого двигателя хорошо знаком бабке Тане и ее сыну. Они отличают его сразу. Для них этот двигатель – голос сына, голос брата. Он должен работать, петь и помогать им жить. Жить, не чувствуя себя совсем одинокими. Голос двигателя. Такой обычный. Ничем не отличающийся на первый взгляд от голосов десятков других, а для Качиных он – память.

– Эх, подлец, – ругает Семен последнего ученика. И копается и ящиках. Где-то там должны быть запасные подшипники. А там п фильтр надо менять. Патрубок – тоже. Проверить и заменить прокладки.

В дизельную еле слышно входит Андрей.

– Ты чего?

– Помогать пришел.

– Сам справлюсь.

– Вдвоем быстрее.

– А тебе зачем спешить? – удивился Семен.

– Нужно. Иначе Панкратов шума наделает.

– Тебе сменщика жаль? – глянул Семен.

Андрей не отвел глаза. Посмотрел на Гирю.

– Как тебе сказать. Мы росли вместе. В войну играли. В школе за одной партой сидели. Потом я бросил школу. Он один не осуждал. Когда меня к тебе послали, никто за меня не радовался. Все в совхозе говорили, что будущего уголовника к бывшему уголовнику послали. Я тебе тогда ничего об этом не говорил. И только он над моей бедой не смеялся. Если это можно назвать бедой. Потом на мою зарплату мне мать первый костюм купила. Он первый заметил. Позавидовал. Он всю жизнь в отцовских обносках ходил. Нового не покупали ему. Вот и взыграло в нем самолюбие. Дома его обделяют и на работе премии не дали. А ведь человек же он… Кому-то и пожалеть его надо. Но некому. Все гонят его от себя. На танцах девчонки от него шарахаются, как от чумного. Ребята тоже его не признают. А мне жаль его, – вздохнул Андрей.

– Падлюка он! Не жалеть, а убивать таких надо.

– Я сам не лучше его был. Но ты мною не побрезговал. Взял.

Так и его в зял.

Но меняты помнил. И платили нам одинаково. Вдобавок, я не знал обносков. А его самого обноском в селе зовут. А это же обидно!

– Кто чего заслужил, тот то и получил.

– Прости ты его. Ведь ему теперь в совхозе показаться никуда нельзя. Всюду напомнят.

– И правильно сделают, – оборвал Гиря.

– А что правильно? Быть злопамятным? Так тогда и тебе бы здесь у нас тяжело пришлось. Но ведь тебе простили, забыли твое прошлое.

– Я о нем помню. И не тебе в мою жизнь соваться! – вспылил Гиря.

Давай мы его пр о с тим.

Мыи так его простили. Видишь, собираем дизель. Если бы отказались, знаешь, где он сейчас был?

– Знаю, – выпрямился Андрей.

– Ну, а что тебе еще надо? – удивился Семен.

– На работу его вернуть.

– Еще чего не было! Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Да ведь будь Панкратов иным, или случись это в мою смену – мне, а не ему вредительство бы пришили! Он меня своими руками в лагерь бы снова упек. А с меня и так достаточно. И так помогли. Один! Вот такой же гад, как этот! Всю жизнь поломал. Тоже зависть, злость! Нет уж! Сыт я! И жалеть не могу. Самого никто не жалел! От тюрьмы его избавили. И на том пусть всю жизнь свою собачью спасибо говорит. Ты разве после всего сможешь доверять ему?

– Смогу я, нет. Меня били за то, что я не добил! И убили бы. Второй раз не хочу судьбу испытывать!

– Ты больше прожил. Больше пережил. Но жизнь научила тебя только защищаться. И не прощать, – нагнулся Андрей над двигателем.

– И за это ей спасибо, что не всю жизнь в дураках прожил, – бурчал Гиря.

Через две недели Семен с Андреем отремонтировали двигатель. И он запел звонко, знакомо. На весь совхоз. Заслышав его голос, улыбался Панкратов довольно. Оживили. Бабка Таня, остановившись, прислушалась. Слезу смахнула. Сам виновник – голову опустил. Вот если бы все можно было починить: и ошибки, и подлость на подвиг заменить. Но человек – не двигатель, запасных деталей к нему не имеется.

Гиря знал, Андрей где-то в глубине души еще обдумывает случившееся. И все еще сомневается, а может и поругивает Семена, что не научился он прощать.

Шло время, миновала еще одна зима. Гиря отмечал черными крестиками прожитые дни. Считал, сколько еще предстоит прожить. Число получалось немалое. И Семен досадливо качал головой.

А совхоз жил своею жизнью. Растил детей. Залечивал раны. К утру высыхали на подушках вдовьи и сиротские слезы. Надо жить. Зажимали в кулак саднящие раны фронтовики. И помутневшими от боли глазами, уставясь в небо, поминали войну так, что солнцу холодно становилось.

Каждое утро, проклиная жизнь и смерть заодно, надевал на уцелевшие култышки скрипучие протезы Панкратов, пристегивал их ремнями к животу, плечам. Дети уже привыкли. Не пугались. А вот сам… К вечеру култышки горели нестерпимо. Каждый шаг – боль. Но… Надо жить.

Росли, мужали дети погибших. Сироты… Они все еще ждали своих отцов. Ждали, что случится чудо. И их отцы вернутся. Возьмут их на руки. Погладят по голове большой теплой ладонью. Какая она родная и добрая! К ней можно прижаться щекой и поплакать. О прошлом. Ведь вернулся отец! Живой. Ведь вон чья-то тень идет по берегу моря! Но почему так медленно. И дети смотрят пристально. Чей отец? – прыгают сердца, измученные ожиданием. Чей отец? – льются слезы пусть не за свою, за чужую радость того, кто рядом, кто тоже ждал. Чей отец?…

Но это слепой Гриша. Сын бабки Тани. Не ставший, не успевший стать ничьим отцом. И переставший ждать, разуверившийся в чуде. Нет его у солдата. Есть лишь память, что черною вдовою плетется рядом. Плечо в плечо. Как погибшие братья, отец и друзья.

Память… Вон она заливается на окраине села, голосом двигателя. Там тоже не брат. Нет! Нет! Не он! Там Гиря. Заменил погибшего. Но от этого не стал своим в селе. Чужой он! Всем чужой! Чужая у него память. Чужие он видит сны по ночам, другая, чужая боль его беспокоит. Родная, своя она только ему. Ему, но не им. Чего он хватается за желудок! Ведь не ел в сырых окопах цвелые сухари подряд четыре года. Не пил ржавую, с кровью пополам водицу у обочин сел. Не слышал, как кричали дети в подожженных хатах. Не слышал! А сам кричит и в бреду, и в боли своей, Но не войну, нет!.. Скальпа проклинает. Его грозит убить. Да так, что стены дома злобе его живучей удивляются.

Фронтовики, и те в ночи хоть на время во сне от боли забываются. Но не он. Гиря ничего не забывает. Все помнит. Чужой он. Непохожий на других. Андрей вон сколько уже с ним работает. А и то… Не смог привыкнуть к поселенцу. Чужбиной от него пахнет. Чужими заботами.

Лишь бабка Таня время от времени забегает к нему. Матери все одинаковы. Их сердце не только о своем, а и о чужом ребенке болит. Ведь тоже чей-то сын, чья-то надежда и горе. Чья-то радость. И – сирота – дитя, хоть и чужое. Пусть у него и борода коленки прикроет, для матерей – всегда дитя.

Она одна в селе делилась с ним своим теплом. И по-прежнему ничто не изменилось: так и называла она Семена – сынок. И заботилась, как о сыне. Своем сыне.

Село не осуждало за это старуху. Понимало. Много нерастраченного тепла в душе осталось. И бабка Таня не скупилась.

Гиря с годами привык к ней. Привык поначалу, как к заботливой соседке. Потом неосознанно привязался сильнее. И жалел ее, хоть и чужой, куда как больше, чем сельчане. Он заходил к ней иногда. И приносил воду, дрова. Садился у постели Гриши. Тот за последний год совсем сдал. Весь высох. Побледнел. Словно сам себя изнутри сжигал.

Он узнавал Семена по шагам, по голосу. И, поворачивая похудевшее, слепое лицо свое, спрашивал:

– Скажи, каким теперь стал совхоз?

Семен рассказывал.

А поняв, что мать куда-нибудь вышла, говорил Гире:

– Трудно, Сем, жить мне. Трудно. Совесть грызет. Живу я вроде* как в долг. У матери здоровье отнимаю. Силы. Ох и отругал бы меня отец!

– За что?

– Не смог остаться человеком. Мужчиной умереть. Вот за что.

– Опять ты за свое? – хмурился Гиря.

– Ты знаешь, там, на войне, я думал, что вот, когда вернусь домой, буду очень беречь свою мать. Ее старость. Буду заботиться о ней. И никому, никогда не дам ее в обиду. Никогда! Ведь это моя мать! А жизнь надо мною видишь как посмеялась! Не я ее, она меня бережет.

– Не жизнь! Война во всем виновата!

Война… Щеки Гриши вспыхивают.

– Война. Ты прав. Я знаю. Ты помнишь те три скалы? Качины. Наши скалы. Я-то вот слепой на свою беду. Там, на большой скале, что посередине, я выбил нашу фамилию. И имена. Отца и братьев. Пусть они памятником будут. Вот только не знаю, как получилось. Ты как-нибудь глянь. И подправь, если что неудачно. Это моя просьба. Сделай. Для нас, – просил Гриша.

– Ладно. Завтра схожу, – пообещал Семен.

– Завтра?

– Да.

– Погоди только до обеда.

– Почему? – удивился Семен.

– Света будет больше. Солнце как раз ту сторону осветит. Лучше увидишь, – заторопился Гриша объяснить.

Семен тогда ничего не понял. Да и значения не придал.

«Будет время схожу, гляну. Чего торопиться?» – решил он про себя. А к обеду и вовсе забыл об обещании. Своя радость пришла. Сегодня у него был предпоследний день поселения. Надо готовиться в дорогу. Надо возвращаться.

Последние дни. Скоро он покинет этот совхоз с его заботами, с его людьми. Чужими и чуждыми. Последняя смена у него будет завтра. И полным хозяином дизельной останется Андрей. Теперь он стал совсем взрослым. Пусть учит, растит себе сменщика. Пусть жалеет и прощает. Но сам. Без помощи Гири. Сам. У каждого своя жизнь. Она одна. И всяк ее проживет по-своему. Подсказки не всем и не всегда хороши. Иногда, они – как камни на дороге. Помехой становятся. Не надо их. Не надо. Кто свой лоб не расшибал, тот все равно не поймет, как болят синяки. Всяк сам должен жизнь познать. И ошибаться. Без этого нельзя. Не бывает без ошибок.

Семен идет в сельсовет договориться с Панкратовым обо всем. Надо паспорт получить, характеристику. И все прочее. Панкратов встал навстречу поселенцу. По улыбающемуся лицу его понял, что тот рад концу поселения.

«Ну что ж. Всему приходит свой конец, а этот мужик мне ничего плохого не сделал. Забот не причинял. Жил, как все. Ничем особо не выделялся. Работал. И неплохо. Андрея выучил. Никого в селе не обижал. Но сколько ни живи мы – все-таки разные. И жизни. И судьбы. И дороги. Пусть едет. Оно всем так лучше. А прежде всего ему самому. Пусть не под замком, но в «клетке» жил. Пора и на свободу ему», – думает Василий Иванович.

– Значит, прощаться мы с тобой будем? Уедешь от нас? – превозмогая боль в ногах, улыбается Панкратов.

– Да. Подошло к концу мое времечко, – облегченно вздыхает Гиря.

– Ну что ж. Спасибо тебе, Семен.

– За что?

– Помощником ты был здесь. В трудное наше время. И не преступником, каким прислали тебя к нам – человеком жил. Мужиком. Понимал нас без лишних слов. Хоть в одном бою с нами смерть не принимал, а вот выжить помог. И дите сиротское, солдатское – делу научил. И забот не прибавил. Спасибо тебе.

– Не стоит, Василий Иванович. Ваша беда большой была. Как море. И горькой. Я лишь песчинка. А вы и меня не забывали. Не попрекали хлебом, какого и самим недоставало. За что спасибо говорите мне? За то, что жизнью своею меня жить по-человечески научили? За то, что боль и радость свою, не брезгуя мною – на всех поровну делили? Ни словом не обидели, ни намеком. Это я вам всю жизнь свою спасибо говорить должен. За то, что ты и в жизни остался солдатом, человеком! Не награды ради людям помогаешь. Жизни своей для нас и ныне не бережешь. Не как начальнику, как человеку тебе я обязан. Многим. Спасибо тебе. И коль обидел ненароком где

– не взыщи строго. Век тебя помнить буду.

– Ладно, Сем, и ты не помни лиха.

– Не было его, Василий Иванович.

– Документы твои готовы. Все. И характеристика. Сам писал. На, читай, – протянул Панкратов сложенный вчетверо лист бумаги.

Семен развернул его. Читал долго, медленно. Спотыкался. Снова читал. Много хорошего тут про Семена было написано. Поселенец даже вспотел от волнения. Никто в жизни ничего такого даже не думал о нем, а тут – написано. И кем! Фронтовиком! Героем! Значит не совсем уж он пропащий человек, раз сам Панкратов его хвалит. Этот прежде, чем слово сказать, сто раз подумает.

Семен бережно складывает характеристику. В ней все его долгие шесть лет. А в них немало чего было. Будет что вспомнить.

– Я тебе завтра все сразу отдам. После дежурства. Все получишь. И деньги, и документы, – улыбается Василий Иванович.

Семен идет в дизельную. Не спеша. Впервые улыбается, оглядывая дома. Мысленно прощается с ними, с людьми. Скоро он уедет. И поставит точку на поселении. На совхозе. Был он – и не станет его. Он тоже останется за спиною, в прошлом. Семен уедет. В Брянск. Решил устроиться где-нибудь в деревне. Но прежде Скальп. Его надо найти. Кенты помогут. А уж потом – в деревню. Подальше. В глухую. Жить тихо. Незаметно. Ничем не выделяться. Но Скальпа обязательно надо убрать. Ведь чудом жив. А все он! Он! Из-за него столько лет из жизни вычеркнуто! Многое не исправить. Все из-за него.

«Скальп» – сжимаются пудовые кулаки Семена и мышцы начинают наливаться знакомой тяжестью.

«Скальп» – и сердце снова колотится бешено, будто не по совхозной улице, а в ночи, по чужой, городской улице идет осторожно, выслеживает его. Нет не из-за кошелька. Тут дело посерьезнее. За свое отнятое отплатить надо. Но только большой мерой.

По лбу Семена, по вискам, пот крупными каплями бежит. Не терпится Гире, скорее бы прошли эти последние два дня. Теперь их полтора. Последняя ночь. И… В путь.

Поселенец подходит к дизельной. Открывает. Андрей, нахохлившись, сидит у стола. Скучает, а может думает о чем. Вот чудак! Скоро он закончит техникум. А решил в своем совхозе остаться. Механиком. Насовсем. Хотя может с дипломом в любой город махнуть. Там и работа, и жизнь поинтереснее. Но нет… Тут родился. Не хочет уезжать. Тут все его.

Семен прислушивается к голосу двигателя. Все в порядке. Тот дышит ровно. Поет. И, кивнув головой, дает знать Андрею, что тот может спокойно идти домой. Отдыхать. До завтра. Завтра он останется единственным хозяином дизельной. Ее повелителем. А сегодня ему еще можно отдыхать. Сегодня у него есть помощник. А завтра его не станет. Нет. Самому придется заботиться и думать обо всем. Верно, потому парень такой хмурый. Заботы заранее одолевают. И мысли всякие. С дипломом механика кому охота торчать в дизельной? Но ничего! Найдет замену. Выучит. И развяжет себе руки. Может ехать куда угодно. Он свое сделал. Отработал. Отдал. Теперь пусть другие. А может он иначе думает? Как знать? Но и это – его дело. Теперь все.

Семен поглаживает двигатель. Пыхтит старик. Старается. Молотит. Дотерпел-таки до конца поселения Семена. Не подвел. Завтра он в последний раз заправит его.

Неслышно встает Андрей. Сейчас он уйдет домой. А завтра – все. Неожиданно дверь в дизельную резко распахнулась. Семен повернулся. Что такое? На пороге бабка Таня. Волосы растрепаны, рот – немой крик перекосил. Глаза ищут. Андрей и Гиря застыли в изумлении.

– Сын! Мой Гриша к вам не приходил?

– Нет.

– Ушел он куда-то. Давно. И нет.

– Наверно на берегу? – вспомнил Гиря.

– Пойду я! – выскочила старушка. Андрей побежал за нею.

«Его ищут. А он опять наверное у скал. Сидит там тихонько. А мать тут с ума сходит. Хотя бы ее пожалел. Знает, что искать его будет. Так нет. Не может жить спокойно. Ему тяжело. А ей каково?» – думал Гиря, но вскоре забыл о бабке. Ведь после обеда он уедет. Ночью, возвращаясь домой, он слышал, что село не спит. Чьи-то голоса, плач, крики доносились. Но он не пошел узнать в чем дело. Чужими стали ему их заботы. Отболели. И, открыв дверь дома, забылся в предстоящих хлопотах о дороге.

Утром его растолкали чьи-то чужие руки:

– Семен! Сем, встань!

– Что? Чего надо– Помоги!

Гиря! подскочил. Перед ним Панкратов весь дрожащий, словно от мороза, стоял.

– Ну чего? – уставился на него Семен.

– Бришка пропал!

– Какой Бришка? – не понял Гиря.

– Слепой! Сын бабки.

Семен быстро натянул рубашку, брюки. Четко вспомнил лицо старушки. Да! Она прибегала вчера в дизельную. Спрашивала его.

– Везде искали. Нет нигде.

А на берегу?

– Были!

У скал надо искать!

– Где?

– Скалы есть. Километра три отсюда. Качины он их звал.

Гиря быстро выскакивает из дома. Следом за ним Панкратов бежит. Припадает на оба протеза.

Ветер в лицо хлещет, оголтело. Мелькает под ногами песок. Вон скалы. Вот они. Еще сотня метров. Через пять-десять минут начнется прилив. В том месте он достигает шести метров. Если Бриша там – может не успеть. Вода смоет. Унесет в море. А берег слишком обрывистый, не всяк здоровый за это время успеет. Куда же тут слепому? Но почему он не пришел? Или забыл о приливе? Но он здесь родился! Не мог забыть! Не мог!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю