Текст книги "Развод. Ошибка прошлого (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 21. Плевок в душу и поцелуй в сердце

Саня Бойцов

Мне кажется, я всё.

Чувствую, с минуты на минуту встречусь с усопшими родственниками. Тупая смерть. Столько лет ходить под пулями, чтобы в итоге сдохнуть от похмелья. Зато не достанусь врагу.

Хорошо, что острая интоксикация перебивает все остальные чувства. Я именно так и хотел. Заливал горе. Меня второй раз кинула одна и та же женщина. Первый раз мы были вместе часов девять, второй – чуть больше недели. Наверно поэтому все дается мне тяжелей. А если бы месяц? Что бы тогда? Сдох бы прямо в этом ЗАГСе? Надеюсь, Эмма счастлива. Пусть катится. Подлая, хитрая дрянь.

Впервые меня использовали. Чувствую себя шлюхой. Любовницей, ради которой не ушли от жены. Пиздец. Ну какой же позор. Не для других. Не думаю, что об этом узнают. Для меня. Мой личный плевок в лицо и плевок в душу. И еще один повод быть уверенным, что я жил правильно. Тридцать лет не давал никому собой вертеть, и жил хорошо, а стоило немного расслабиться и пустить все на самотек – получил пулю в сердце.

Пытаюсь пошевелиться. Вообще никак. Полностью не чувствую правую сторону. Может инсульт? Издаю глухой стон, пытаюсь собрать во рту слюни. Хриплю. Внезапно ощущаю влажный поцелуй на губах. Внутри замираю, а дернуться не могу. Откуда баба? Это же хотя бы баба?

Следом еще один поцелуй. Пересравшись, открываю глаза и не могу им поверить. Вместе с шоком, ко мне возвращается умение двигаться и даже говорить.

– Что ты тут делаешь? – говорю хрипло, стараюсь собрать взгляд в уничтожающий.

– Живу, – Эмма улыбается. Как ни в чем не бывало.

Не могу смириться со своей реакцией. Потому что, первое, что испытываю – облегчение. Как будто, сказали, что умер член семьи и ты тоже умираешь, там, на месте. А потом врачи извиняются и говорят, что ошиблись фамилией.

– Соскучился? – она хлопает длинными ресницами и опять меня целует.

– Ты серьезно? – я рычу и пытаюсь сдать назад, но тело всё еще в коматозе, – Встала и пошла отсюда! Я не хочу тебя видеть!

– Бу-бу-бу! – Эмма закатывает глаза, – Значит, слушай сюда, Боец! Я сейчас изо всех сил стараюсь делать вид, что я в порядке, хотя я совсем не в порядке! И делать вид, что я совсем на тебя не злюсь, хотя мне хочется разбить твою голову!

От неожиданности нервно сглатываю. У меня галлюцинации или она хочет выставить виноватым меня?

– Чего ты от меня ждал, когда лупил человека, который не понимает, что происходит? Что я скажу: давай, убей его? Твоя глупая, тестостероновая выходка, стоила мне слишком дорого! Поэтому будь любезен, захлопни свой рот и перестань делать вид, что ты не рад, что я вернулась! Ничего у нас с ним не было. Но ты даже не дал мне возможности как-то заговорить ему зубы и отправить домой. Я на контракте. Была. Расставаясь с женихом, я потеряла не только жениха. Я потеряла свой Инстаграмм и свой псевдоним. Я потеряла рекламодателей. Доход. Репутацию человека, на которого можно положиться. Вместо того, чтобы лететь в самолете домой, в свою привычную, удобную жизнь, сняться в рекламе, а потом полететь в спа-отель в Сочи, я перелезала через заборы на растерзание твоим псам, пол ночи уговаривала Лорда показать мне, где лежит ключ, потому что ты не слышал, что я пришла. И я требую немного уважения к моему подвигу!

Я замираю. Пытаюсь переварить то, что она сейчас сказала. Заборы, ключи, собаки. Реально, как она вошла в дом? Подозрительно смотрю в ее лицо и все еще не двигаюсь. Эмма киснет с каждой секундой, глядит на меня тревожно, обиженно. Губа дрожит, брови хмурятся.

– Пожалей меня, пожалуйста! – говорит скорбно, – Я наделала такой херни и мне очень страшно!

Мне хочется верить, что она жалеет, что сказала мне, что ничего мне не обещала. Что не тормознула меня поцелуями или ударами, и мы развелись. Что мокнула меня головой в дерьмо, заставила нервничать и думать, что я ничего для нее не значу.

Но Эмма открывает рот и я понимаю, что наши мысли совсем не сходятся.

– Я бросила жениха и стабильность ради вспыльчивого самодура со стволом! – жалобно скулит Эмма, – Которого знала пару недель! Который заставляет меня готовить! И хочет, чтобы я прислуживала его друзьям! Я такая несчастная!

Самое обидное, что вой настоящий. Как и слезы, и расстроенное лицо. Она сама утыкается в мое плечо и реально рыдает, горько всхлипывая. Я все еще не знаю, как на это реагировать. Тупо пялюсь в стену.

– Ты реально полезла через забор к собакам без привязи?

– Да, – хнычет понуро, – Я хотела поскорее тебя увидеть и помириться .

Нахожу силы, чтобы обнять ее, хотя бы одной рукой. Эмма плачет, вздрагивает, хлюпает носом, я перевариваю. Мыслей просто миллион. И все они сходятся на том, что мы с ней оба не несем ответственности за свои слова. Говорим одно – делаем другое.

– И зачем же ты всё это сделала, если сейчас такая несчастная? – сиплю в ее волосы.

– Не знаю…

– Может, все таки знаешь?

– Нет! – стонет капризно.

Ясно, не вышло.

Мне никогда никто не говорил, что меня любит. Вообще никто. Ни мама, ни бабушка. Не то, чтобы они меня не любили, знаю, что любили, просто было не принято. Заботились – да, прощали косяки – естественно, гордились – скорее всего. Но какие-то нежности или сюси-пуси… Не помню ни разу. Может, когда был совсем мелким… Да и я им не говорил. Хотя, тоже любил их.

С бабами всегда было прохладно. Серьезных отношений не было, а просто балаболок не попадалось. Я и не думал об этом до этого момента. А сейчас вдруг захотелось услышать.

– Может быть это из-за того, что ты в меня просто влюбилась? – спрашиваю с замиранием сердца.

– Нет, мне просто понравилось жить на свежем воздухе, – Эмма всё ещё ноет.

Собака, блядь… Как отойду, продолжу свою дрессировку. Будет как галчонок из Простоквашино, талдычить не переставая.

Глава 22. Грязные приемы

Эмма

Следующее утро мне нравится больше. Не перестаю удивляться тому, какой же он горячий. Не просто тёплый – обжигающий. Его руки на моей коже. Внутри всё сжимается – в животе, в груди, между ног. Он прижимает меня к себе. Целую его, вгрызаюсь в губы, провожу ногтями по плечам. Его мышцы двигаются под ладонями, он дышит тяжело, как зверь на охоте. Я хочу его, до боли, до дрожи, до потери себя. Моя нога ложится ему на бедро, я прижимаюсь сильнее, чувствую, какой он твёрдый, как дрожит его рука, когда сжимает мою грудь. Всё внутри пульсирует, сердце грохочет в ушах. Словно я падаю.

Это наша самая долгая прелюдия. Растянутая в целую вечность. Я уже не в себе от эмоций, от ощущений, от желания. Словно под пытками, но безумно приятными. Он срывает с меня майку, губами проходит по шее, по ключице, груди и ниже. Меня трясёт. Я хочу. Очень. А он все оттягивает этот момент. Я стону, закусываю губу, хватаю его за волосы. Пальцы скользят все ниже и ниже: легко, уверенно. Я извиваюсь, горю, везде где он прикасается. Всё тело натянуто, как струна…

И тут он внезапно останавливается и смотрит мне в глаза.

– Скажи, что ты меня любишь, – говорит глухо, глубоко.

– М? – меня все еще не отпускает, я опускаю ладонь на его голову и подталкиваю ее вниз, чтобы не отвлекался, но он не поддается.

– Скажи, – шепчет, цепляя губами щеку.

Его пальцы под моим бельем. От этого дергаюсь и выгибаюсь. Хватаюсь за простынь. Но он опять останавливается. Сука! Знает, как пошатнуть мою оборону. Он входит в меня пальцами, медленно, мучительно, и разум совсем мутнеет. Но это длится не долго, и я вновь перестаю его чувствовать.

– Эмма… – кусает мои губы.

Я снова ощущаю тепло, он двигается медленно, намеренно, глядя мне в глаза. Я на грани, почти срываюсь.

– Люблю тебя, – сдаюсь в последний момент, шепчу взволнованно.

Он резко впивается в мои губы. Уже не дышит, скорее рычит. Вжимает меня в постель, срывает с меня всё, что ещё осталось. Двигается во мне, будто хочет забиться под кожу, стереть из меня всё чужое. Захватить. Забрать. Он как буря – горячий и грубый. Мы дрожим вместе – сплетённые, мокрые, как будто выжили после пожара.

Нихрена себе. Надо было сказать раньше.

Он лежит на мне, тяжёлый и очень горячий. Я глажу его по затылку и по спине. А потом резко хмурюсь. Такое ощущение, что меня обманули. Я бы даже сказала, очень грязно наебали. Никакого признания в ответ не было. Но заметила я это только сейчас.

Я стискиваю челюсти и грубо спихиваю его с себя.

– Что? – Боец смеется. Улыбка такая открытая и широкая, что хочется его посильнее треснуть, и я хмурюсь еще сильней.

С психом заворачиваюсь в одеяло, скрещиваю руки на груди и обижено пялюсь на дверь.

– А ты думала… – Саня продолжает глумиться, – Тебе придется тоже немного заморочиться! Или много… Попробуй как-нибудь меня удивить!

Удивлю, даже не сомневайся! Немедленно придумаю, как!

Он садится, проводит рукой по моему лицу и всё еще счастливо улыбается. А я все такая же нахохленная, с распухшими губами, с растрёпанными волосами. Бойцов принудительно разворачивает меня к себе, нежно целует в губы, трется об мой нос, целует еще раз.

– Ну, конечно, я тоже тебя люблю, – говорит так, что я даже не узнаю его голос, – Это же и так понятно.

– А тебе было не понятно? – бурчу всё равно недовольно и грозно щурюсь.

– Мне хотелось услышать. И сейчас хочется.

Ну что за грязные приемы, а? Опять эти глаза! И руки, так крепко меня обнимающие … Я глубоко выдыхаю и меняю гнев на милость.

– Люблю тебя, – говорю и неотрывно смотрю в его блестящие темные зрачки.

– Люблю тебя, – повторяет и прижимает меня к себе еще крепче.

Я чувствую тепло. Не от его кожи, не от смятой постели, которой сегодня очень досталось. Горит внутри. Не только в спине, не только в сердце. Повсюду. Как будто это тепло гораздо больше моего тела.

***

Выхожу из ванны в его футболке – длинной и пахнущей шипровым одеколоном. Мой любимый запах. В комнатах Сани не видно, и я иду в кухню. Пахнет картошкой с жареным луком. Моя ж ты умница! Я как раз не в силах готовить. Захожу с легкой улыбкой, сажусь за стол и смотрю на то, как он ест. Полураздетый, немного заспанный, растрепанный. Такой будничный, обычный, как будто ничего не произошло. Но мне кажется, что произошло.

– Будешь? – спрашивает и продолжает аппетитно жевать, – Тебе положить?

Я только качаю головой, стискиваю губы, чтобы не улыбаться через чур широко. Тебе положить?

Ты ж мой страшный бандит!

– Ты поедешь куда-нибудь? – спрашиваю я, – Нужно купить продукты.

– Не собирался. Пока все тихо, может улеглось. Так что, будем доедать то, что есть.

– Там уже ничего нет, – я ворую несколько кусочков из его тарелки прямо пальцами, – Остались только яйца.

– На завтрак хватит. Закажем продукты, когда вернемся, – как-то равнодушно произносит Бойцов.

– Откуда вернемся? Мы куда-то едем?

– Да, – говорит загадочно, – Завтра утром, как выспимся.

– А куда?

– В Сочи. В спа-отель.

Мои глаза удивленно округляются, он цепляется за этот взгляд, и отвечает мне шкодным и ехидным.

– Ты же у нас очень несчастная! – произносит с иронией, – Я же теперь чувствую свою вину!

– Сань… – я умильно выпячиваю губу, укладываю руки на его плечи.

Смотрю на него так, что ему приходится отворачиваться. Я вижу, что он чувствует себя неловко, опять пытается строить из себя самца. Но не борзого, просто уверенного в себе. Даже жует картошку важно. Мне опять хочется смеяться. Ладно, сделаю вид, что я не знаю, что в душе он котик. Пусть будет лев.

Глава 23. Затишье перед бурей

Саня Бойцов

Бросаю взгляд в зеркало заднего вида и улыбаюсь уголками рта. Эмма спит на заднем сидении моей тачки, накрывшись моей кожаной курткой. Устала трещать. Вымоталась. Дорога домой идет куда быстрее, чем в Сочи. В этот раз мы не останавливаемся через каждые пятьсот километров, чтобы заняться сексом. Просто едем.

Я без ума от нее. От запаха ее кожи, от длинных, мягких, светлых волос, от горячих губ и от хитрого взгляда. Когда она смотрит на меня, сразу хочется согласиться на всё, что она просит. Кроме, жутко откровенных купальников с открытой задницей, которые она уговаривала ей купить. Тут я остался непреклонным, Эмма долго спорила, что это совершенно нормально, но в результате спора ей вообще пришлось щеголять в спортивном и закрытом, почти под самое горло. Иногда, когда Эмма играет ва-банк, она теряет больше, чем было на кону, видеть ее лицо в этот момент – отдельное удовольствие. Хотя, не исключаю, что она делает это специально, прощупывая грани допустимого, чтобы понять осталось ли что-то еще от моего требования молча со всем соглашаться и не перечить. Я не понимаю, что творится – куда делось мое желание подмять ее под себя, укротить, заставить заниматься хозяйством и посадить дома. У нее и так теперь есть помощница, которая дважды в неделю приходит, чтобы выполнить самую грязную работу. Пару раз готовил сам, и то потому, что Эмма слишком хитрая. Сначала выбьет из меня все силы в постели, а потом спит, как убитая, с таким милым видом, а мне жалко ее будить, не смотря на то, что я голодный. Правда, она сказала, что когда мы вернемся домой – так и быть, будет готовить завтрак с вечера и оставлять в холодильнике. Никаких оладьев не планируется, но бутерброды – пожалуйста.

Это был первый отпуск в моей жизни. Короткий – всего три дня, не считая дороги. Но мы провели его отлично. Возможно мне кажется, но Эмма потихоньку успокаивается по поводу своего Инстаграма. До сих пор не могу поверить, что она это сделала. Сначала вымотала мне все нервы, бросила меня, развелась со мной, но в итоге оставила жениха в костюме и полезла мириться, не смотря на собак на территории. Безумная баба!

Эмма не охотно говорит на тему того, что будет дальше с ее блогом, пока доступ к странице ей не закрыт, но к моему удивлению, за те дни, что мы провели в Сочи, она вообще ничего не выкладывала. Возможно, она не хочет бесить бывшего еще больше, возможно, не было времени, ведь мы постоянно были чем-то заняты. Но все эти дни, она была только моей. И я никогда не был так счастлив. А еще я немного ей гордился, ведь там ее узнавали и подходили, чтобы сфотографироваться. Эмма больше не выглядела чудаковатой, люди и правда ее знают. Она очень гордо задирала подбородок, типа, а я говорила тебе, что я звезда. А я опять улыбался. С ней я вообще очень часто улыбаюсь, потому что она очень забавная, у меня не получается долго оставаться сосредоточенным и серьезным. Да и вообще очень хочется расслабиться, хотя сейчас совсем не время. Пусть мы сейчас не женаты, но то, что между нами происходит намного лучше того, что было до того, как мы получили на руки эту долбанную бумажку. Теперь я точно знаю, что Эмма рядом со мной, потому что хочет этого, а не строит какой-то коварный план.

Не знаю, в какой момент я расслабился. Может, когда мы были в джакузи на крыше, у неё в бокале был какой-то розовый лимонад с зонтиком, у меня – пиво, и она сидела на мне. Мокрая, в этом чёртовом спортивном купальнике, который, кстати, на ней всё равно выглядел так, что хотелось остаться там навсегда. Она смеялась, плескалась, а потом легла мне на грудь, уткнувшись носом в шею. Просто лежала и дышала. Без телефонов, без сториз, без поз.

Еще она потащила меня на массаж. Парный. Идея Эммы, конечно. Мы лежали в одном кабинете, под простынями, а она хихикала, потому что я очень психовал, что ей достался массажист мужчина. Хотелось спихнуть с нее его руки, потому что трогать Эмму могу только я. Но по моим глазам он похоже понял, что лучше сваливать, извинился, вышел и вместо него пришла какая-то девушка.

Зато мне очень понравилось в сауне. Горячий воздух, запах эвкалипта, её влажные волосы, глаза, в которых было слишком много всего. Я вжал её в стену, и если нас кто-то и услышал, то сделал вид, что не услышал. Или, может, позавидовал. Мне тогда было всё равно.

Мы вообще мало разговаривали. Но понимали друг друга без слов. В знак благодарности за мини каникулы Эмма устроила романтический вечер, свечи, лепестки, какой-то чертов ароматизированный мусс для тела, который в итоге оказался повсюду. Наверняка, после нас долго отмывали ванну, но это был лучший вечер в моей жизни. Хотя, я и романтика – вещи не совместимые.

А наутро она была тихая. Смотрела в окно, завёрнутая в белый халат, с чашкой кофе в руках, и казалась другой. Спокойной. Настоящей. Такой, какой я её, наверное, никогда не видел, но где-то внутри чувствовал, что Эмма именно такая.

Я подошёл, обнял сзади, прижал губы к её затылку и сказал:

– Если бы ты всегда была такая милая, я бы женился на тебе второй раз.

– Боже упаси, Бойцов, – фыркнула она со смехом, – Я немедленно это исправлю! Это была пробная версия на время отпуска!

Так и закончились выходные. В машине тихо, я все так же переодически на нее смотрю. Спит сбивчиво, губы приоткрыты. Иногда поворачивается и что-то невнятно бормочет – наверное, ругается даже во сне. Я смотрю в зеркало, и сердце ёкает. Мне очень не хочется домой. Впервые за долгое время мне было спокойно. Но, конечно, всё хорошее имеет мерзкую привычку заканчиваться.

Телефон в кармане начинает вибрировать. Я выдохнул, выдернул его одной рукой, не отрывая взгляда от дороги. На экране – Бубен.

Ну вот, началось.

– Алло.

– Саня? Ты где? – голос глухой, зашуганный.

– В дороге. Часа четыре максимум. Что там?

Он молчит. Я сразу напрягаюсь. Это не его стиль – он обычно выпаливает всё с ходу.

– Ну?

– Пизда, Сань… Костенко убили.

В голове будто хлопок. Руль в руках становится холодным, пальцы сжимаются до хруста. Я замираю. Мотор гудит, дорога летит под колёсами, но всё – как будто в ватной тишине.Костенко – это не просто авторитет. Это смотрящий по нашему городу, человек, через которого шли все крупные потоки, решались любые вопросы. Он был неуязвим.

– Где? Когда?

– Вчера ночью. У подъезда. В затылок. Без шума, без следов. Нашли утром, как собаку.

– Кто?

– Пока никто ничего не понял. Но ты сам знаешь, Саня – это уже не просто разборка. Это передел. И если Костенко снесли, то мы – следующие на очереди.

Эмма ворочается на заднем сиденье, что-то сонно бормочет.

Я смотрю в зеркало – как же хорошо было всего минуту назад.

Но всё, теперь закончилось.

Дорога до города показалась бесконечной, но я молчал. Смотрел на асфальт, держал руль двумя руками, не включая музыку. Эмма так и спала на заднем сиденье, свернувшись калачиком, укрывшись моей курткой. Такая беззащитная. Такая нежная. Всё внутри сжималось. Мысли не давали дышать. Кто убрал Костенко? Что теперь будет? На кого опираться? Кто станет следующим? А если уже выбрали?..

Костенко был железным щитом. Пока он был жив, мы жили по понятным правилам. Теперь – как карта ляжет. И что-то мне подсказывало: ляжет она хуёво.

Я не знал, кого коснётся зачистка. Но знал точно – чисто не будет.

Когда мы въехали в город, день близился к обеду. Эмма начала ворочаться. Я подъехал к нашему забору, заглушил двигатель и пошел к дому. Обошел его снаружи, посмотрел внутри. Пока все тихо. Вернулся в машину, забрался на свое сиденье и обернулся.

– Эмма, просыпайся, мы приехали.

Она открыла глаза, сонные и не понимающие. Потянулась, прикрываясь курткой.

– Уже? – говорит зевая.

– Малыш, я очень тороплюсь, – стараюсь ее поторопить, – Я не буду заходить, отправлю Виталика, чтобы привез тебе еды.

– Почему ты не зайдешь?

– Дел по горло. Буду поздно. А может вообще не приеду. Не теряй меня.

– Саш.. – в ее голосе тревога, но я уже вылез, подошёл и открыл ей дверь.

– Только закройся. И сразу отвяжи собак. Пусть во дворе гуляют. Они задолбались столько дней сидеть в клетке.

Она села, прижала куртку к груди. Смотрела снизу вверх, как будто хотела что-то спросить – но не стала.

Я только вздохнул, провёл рукой по её щеке.

– Всё нормально, не волнуйся. Просто будь дома. Хорошо?

Она кивнула.

Пока Эмма шла к вольеру, я не сводил с нее глаз. Она скрылась за углом, а я стоял несколько секунд, слушая, как в глубине двора радостно завизжали собаки.

И только тогда сел обратно за руль и поехал навстречу будущему, которое, похоже, больше не обещало быть спокойным.

Глава 24. Уют и его осколки

Эмма

Я лежу поперёк кровати, с мокрыми волосами, в одном полотенце. На теле ещё осталась приятная свежесть от душа, в комнате пахнет лавандой и деревом. Я скидываю полотенце и заворачиваюсь в одеяло, как в кокон. Мне больше не хочется спать, я просто лежу и думаю. Про нас. Про Саню. Про эти три дня, что мы провели в Сочи.

Не помню, когда в последний раз так здорово проводила время. Мне вообще ничего не хотелось, ни думать о будущем, ни публиковать сториз, ни позировать на каждом углу, как обезьянка, а потом долго редактировать фото. Мне просто хотелось наслаждаться моментом. Жить здесь и сейчас. Мы ели шаурму у моря, валялись в спа, плавали в бассейне, целовались в горячей воде. Я дразнила его, он злился понарошку. А потом снова целовал – уже не понарошку. Я снова и снова вспоминаю, как мы смеялись в хаммаме, как он таскал меня на руках по номеру, как отказывался покупать мне бикини с открытой попой, как кормил меня с рук в каком-то деревенском кафе. Он был немного дикий, временами грубый, но добрый. Заботливый. Настоящий.

Я закрываю глаза и прижимаюсь щекой к прохладной подушке. Я дура. Абсолютно безнадёжная. Потому что в него влюбилась. Глупо это отрицать. По мне же все видно, и по Сане тоже видно.

Я открываю глаза и утыкаюсь взглядом в потолок. Бесцветный, как и всё вокруг. Как же тут все таки неуютно. Скучно, серо, как в берлоге одинокого медведя. И главное – пусто. Без Сани, особенно. Я встаю, закутываясь в одеяло, и медленно бреду по комнате. Ловлю взглядом свою расческу на подоконнике, баночку с кремом, оставленную на тумбочке, бокал с недопитым соком. Единственное живое – я. Всё остальное – как будто сонное. Дом, в котором будто остановилось время.

Мне хочется добавить сюда тепла. Не физически – здесь и так тепло. А по-настоящему. Я бы повесила шторы. Купила плед в крупную клетку. Поставила свечи с запахом ванили. Взяла бы что-нибудь розовое – чисто из вредности. Пусть даже чашку. Или подушку в форме сердца. Не потому что люблю кукольный стиль. А потому что хочется, чтобы здесь что-то напоминало – я дома. Мы дома. Даже если это временно. Даже если всё не продлится долго и опять полетит к чёрту.

Я подхожу к комоду, провожу пальцем по краю. Пыль. Без нас уборщица не приходила. Вытираю пыль футболкой, которую собиралась бросить в стирку. Автоматически, не задумываясь, что я делаю. Я усмехаюсь сама себе и думаю, что, может, с этого и начинается любовь. Когда тебе хочется вытереть пыль и повесить шторы.

Живот предательски урчит, как будто пытается перекричать тишину в доме. Я заглядываю в холодильник – там печально и пусто, как в душе бывшего. Половинка лимона, банка горчицы, два яйца и грустный сыр, который уже пора выбрасывать.

Виталик до сих пор не приехал. Саня не берет трубку.

Сижу пару минут на краю кровати, практически умирая с голода, и грустно вздыхаю. Потом решительно поднимаюсь, хватаю телефон и открываю приложение такси. Если я хочу нормальный ужин, значит, я его себе организую. Сначала хотела поесть в кафе, но теперь думаю, что Саня вернется таким же голодным, надо что-то приготовить.

Через пару минут я уже натягиваю джинсы, собираю волосы в пучок и накидываю куртку. Всё, мисс Постовская отправляется за уютом – свечками, пледом, и, главное, едой. С голодухи я могу купить целую тележку ненужного, но сейчас мне даже это кажется романтичным. Как будто я строю свой маленький мир, пока он где-то там, в своём большом и страшном.

Вхожу в гипермаркет, как в рай для страдающих от нехватки эстетики и еды. Просторный, светлый, пахнет чем-то ванильно-коричным. Идеально. Сразу хватаю корзину на колёсиках – не зря же я сюда ехала, теперь буду хозяйкой по полной.

Первым делом – в отдел с домашним. Нахожу плед цвета топлёного молока, прижимаю его к себе, наслаждаясь его мягкостью. Подушки – конечно! Бежевая с кисточками, зелёная в мелкую клетку. Хочу свечи. Много. Беру с запахом лаванды, ванили, какой-то «вечерней свежести» – не знаю, что это, но звучит уютно. Декоративные камушки – тоже берём. Ловлю себя на мысли, что обустраиваю не просто дом, а наше гнездо. Как бы это ни звучало.

Потом случайно забредаю в отдел с посудой. Тарелки с рельефным краем, как в кино про идеальные завтраки, милые бокалы, кружка с надписью «будь собой, но лучше». Возьму несколько разных. Бросаю в корзину половину полки, будто у меня свадьба на пятнадцать человек, а не проживание в доме мужика, который даже не знает, вернётся ли сегодня.

Потом перехожу в продуктовый. Мозг как в тумане, но рука целеустремлённая: сыр, салями, авокадо, паста, томаты, оливковое масло, мёд, зелень, шоколад, хлеб, вино. Я будто рисую картину. Хоть Саня и сказал, что возможно не приедет, внутри где-то шевелится надежда, что всё-таки заглянет. А вдруг.

На выходе с пакетами я еле дышу, как будто только что сделала себе счастье. Или иллюзию счастья. Но, чёрт возьми, зато теперь будет красиво. И будет вкусно пахнуть.

Я стояла у плиты, с деревянной ложкой в руке, сосредоточенно помешивая соус. На плите булькала кастрюля, на столе ждали своего часа нарезанные овощи, а в духовке томились кусочки курицы с розмарином. Я отошла от плиты, вытерла руки о полотенце и с удовольствием оглядела комнату. Всё вокруг будто преобразилось. На подоконнике стояли две новые керамические вазы – одна с сухоцветами, вторая просто для красоты, с золотым ободком. На столе – плетёная салфетка и миска с фруктами, хотя половина из них была куплена только потому, что красиво смотрелась. Новые подушки на диване делали комнату уютной, будто в ней теперь можно было жить по-настоящему, а не просто прятаться от мира. Ну вот! Теперь в этом доме появляется и мой характер, а не только брутальный и сердитый мужской.

Мой маленький эстетический оргазм прерывает громкий лай с улицы. Слишком громкий. Очень тревожный. Вздрагиваю, выглядываю в окно. Уже темно и совершенно ничего не видно, по крайней мере с кухни. Резкий хлопок снаружи. Я вздрагиваю, ложка падает из рук и стукается об пол.

– Что за…

Секунда тишины. Потом – визг. Пронзительный, дикий, собачий. Лай. Сначала один, потом сразу несколько голосов – рвущиеся, хриплые, будто с ума сошли. Я замираю, словно всё тело заклинило. Сердце стучит где-то в горле.

Ещё один выстрел. Громче. Ближе. И снова визг. Такой, что мне сразу становится плохо. Он был настолько жуткий, будто рвали кого-то живьём.

Бешено лечу в спальню, хватаю трясущимися руками телефон, прижимаюсь спиной к шкафу и приседаю.

– Возьми трубку… возьми трубку, пожалуйста…

Гудки. Один. Второй. Третий.

И тут – скрежет. Я вздрагиваю. Ручка двери. Кто-то дергает её снаружи.

– Господи… Ну же, Саня… Ответь!..

От ужаса буквально парализует. И тут грохот. Звонкий. Оглушающий. Разбилось стекло. Я задерживаю дыхание и внутри все сжимается, как в капкане. А потом по нашей избушке разливаются звуки: голоса, шаги, мат, и тишина в доме лопается, как тонкое стекло.