Текст книги "Развод. Ошибка прошлого (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)
Глава 25. Выбор без выбора
Саня Бойцов
Я стою в центре ангара, на базе, ощущая, как горло сжимается от давления. Легко представить, как выглядит мой вид – я уставший, потёртые джинсы, мятая кофта, ещё с утра натянутая на спину, и сигарета, которую я не могу поджечь, потому что руки слишком дрожат. Даже не курю, просто держу. Мужики стоят как будто на ножах. Глаза у всех напряжённые, они делают вид, что в жизни уже видели всякое, но я понимаю, что не все они понимают, что с этим делать. Ни один из нас не может поверить. Я тоже, чёрт возьми, не могу.
Не могу сдержать ту странную тяжесть в груди, которая, похоже, никогда не уйдёт. Это не просто потеря босса или того, кто всё контролировал. Это... почти как потеря отца. Я не могу сказать, что у меня был отец. Я никогда не знал, что это – когда тебя поддерживают не потому, что ты им обязан, а потому, что верят в тебя, потому что ты важен. Но у Костенко была такая способность. Он умел верить. Он умел дать шанс и, что самое важное, доверял.
Когда я только пришёл к нему, я был абсолютно никем. У меня не было никаких связей, вообще ничего. Он взял меня под своё крыло, как брата, как сына. Я помню, как он говорил: «Ты не подведёшь, парень, я это чувствую». Он учил меня тому, как держаться, как не показывать слабости, как видеть возможности там, где их нет, и как строить отношения так, чтобы они всегда играли в твою пользу. У Костенко было чутьё. Он чувствовал, когда кто-то пытается на тебя выйти, и когда стоит взять паузу. И он не боялся рисковать, пока остальные считали, что всё слишком опасно.
Но не это главное. Главное то, что он дал мне веру в себя. Когда я ещё не был тем, кто я есть сейчас. Он не сказал, что мне нужно работать усерднее или быть лучше – он сказал: «Ты уже готов, просто покажи этим людям, что ты способен». И я сделал это. Всё, что я делал, я делал с его благословением, с его уверенностью в том, что я не подведу. Его доверие было, как камень, на котором можно строить.
И как бы я не пытался казаться сильным и независимым, как бы я не отказывался от любых привязанностей, эта привязанность была.
Теперь его нет.
Когда стою здесь, с мужиками, и у меня в голове крутятся эти мысли, это ощущение становится сильнее, чем страх. Костенко не просто ушёл. Он – как человек, который был основой всего, в чём я был уверен. В том, что я могу идти по этому миру и не бояться, что всё рухнет. А теперь всё рушится.Теперь всё будет по-другому.
– Ну и чё теперь? Надо же что-то делать? Надо как-то решать этот вопрос, наказывать, – глухо произносит Костыль, крутя в пальцах зубочистку. – Кто рулить будет?
– Не время об этом, – отзывается кто-то из угла. Но уже поздно: вопрос повис в воздухе, как дым от сигарет, и всем ясно – об этом как раз самое время.
Я молчу. Смотрю в серый, треснувший бетонный пол.
– У нас по понятиям как? – говорит Бубен. – Главного не выбирают. Его время выбирает. И люди. Сам себя никто не ставит.
– И кого время выбрало? – рычит Лютый. – У нас полгорода под Костенко ходило. Кто теперь это потянет?
– Саня, – тихо говорит Гриня. – Он был рядом с Костенычем все эти годы. Он в курсе всех дел. Он не молодой сопляк и не чужой. Он – свой.
– Да он сам ещё пацан, – бурчит кто-то из толпы.
– Пацан? – Бубен подаётся вперёд. – Этот «пацан» народ грузил, когда половина из вас по клубам шлялась. Он через такое прошёл, что вам и не снилось. И если кто-то думает, что может лучше – вставай. Говори. Мы послушаем.
Тишина. Все переглядываются. Никто не встаёт.
– Главное – не сила, – продолжает Бубен. – Главное – уважение. Чтобы за человеком шли. А Саню слушают. И ты сам знаешь, Саня, – он смотрит на меня. – Он тебе доверял. До конца.
Я медленно выпрямляюсь. Внутри всё крутится. Мне бы сейчас уехать. Просто уйти. Но я не могу.
– Я не хочу этого, – тихо говорю. – Я не рвался никуда, сами знаете. Но если я нужен – я буду. Не для себя. А чтобы не пришли шакалы и не растащили всё, что мы строили.
Кто-то хлопает ладонью об ладонь.
– Вот и сказано.
И я понимаю – всё. Назад дороги нет.
В первую очередь думаю об Эмме. Вчера мы валялись в джакузи. Я держал её за бедра, она смеялась, капли стекали по её лицу, по шее, и я думал – вот оно, счастье. Маленькое, тихое, нормальное. Я даже слов таких не знал раньше – счастье. А теперь? Теперь мне жмут руки и говорят: «Ну что, Саня, ты наш новый решала. Веди. Что будем делать, Сань? Сань, как мы будем их искать и наказывать?»
Твою мать. Я не хотел. Костенко был мне как отец. Он за меня вписался, когда все отвернулись. Он меня вытащил с помойки, дал мне улицу, дал имя, дал уважение. Пуля – и всё. Тишина. И на это место теперь ставят меня. Меня…
А я вчера гладил Эмму по спине и думал, какое у неё забавное родимое пятно у лопатки. Думал, как она засыпает, сжав кулак, как ребёнок. И что мне больше ничего не надо. Только она.
А что теперь? Теперь – кровь, страх, передел, кто с кем, кто против, кто сдаст, кто первым нажмёт. А я посреди всего этого. Я хотел жизни. А получил войну.
Чёрт. Я совсем забыл про неё. Я же не отправил Виталика. Мы были в дикой суматохе – звонки, люди, паника. Просто вылетело из головы. А она там одна. Голодная наверно. Я еще и телефон оставил на зарядке в тачке. Надо её вернуть в Москву. Пока всё не улеглось. Пока я сам не пойму, как вырулить. Потому что если что – я себе не прощу. А если кто-нибудь к ней сунется… нет, я даже думать не хочу. Трогать семью – это не по понятиям, так даже лютые черти не поступают. Но если начнётся настоящая заваруха, никто не застрахован. А она не из этого мира, нечего ей делать там, где грязь и кровь.
Я стою, уткнувшись взглядом в одну точку, а в голове как будто кто-то сверлит. Мы только что ударили по рукам, без лишних слов, без лишнего пафоса. Встречаемся завтра. Дальше по обстановке. А пока – бдительность, осторожность, никто не светится, никто не двигает лишнего.
Я киваю, но внутри всё жжёт. Как будто кто-то незримо дёрнул за нити моей жизни и сказал: давай, Саня! Только я не просил. Я просто хотел, чтобы всё утихло, чтобы можно было дышать.
Сажусь в тачку, дверь хлопает с глухим звуком – как будто ставлю точку в одном дне и открываю ворота в совсем другой. Темнее не бывает – и в небе, и внутри. Протираю лицо руками, завожу двигатель, бросаю взгляд на панель. Экран телефона гаснет, но я успеваю увидеть – три пропущенных от Эммы. Сердце ёкает.
– Блядь…
Четвёртый час. Наверно хотела наорать, что осталась без еды. Голосок у неё для скандалов боевой, особенно когда голодная. Но перезванивать не буду. Вдруг уснула. Не хочу будить. Пусть спит, пока может.
Щёлкаю передачу, вывожу машину со стоянки и тихо трогаюсь. Еду. В голове гул. Внутри крутится только одно: надо завтра же купить ей билет и отправить в Москву.
Подъезжаю к дому – и сразу что-то колет. Не так. Всё не так.
У ворот – две машины. Чужие. Одна с затонированными окнами, другая припаркована странно – словно спешили. Или специально ставили так, чтобы было видно всё вокруг. Как на шухере. Торможу резко, под глухой стук сердца. Выхожу из машины, прижимаюсь к капоту, достаю ствол. Металл ледяной, как приговор. Щёлкаю предохранителем. Пальцы дрожат от страха. От злости. От предчувствия.
Подхожу к калитке. Ворота приоткрыты. Я их не оставлял. Никогда.
Свет в доме горит. На кухне, в спальне. Что-то не даёт мне дышать.
Я бегу через двор. Тихо, но быстро. Почти лечу. И вдруг – стоп.
Как будто удар в грудь. Как будто весь воздух разом вышибло. Лорд. Лежит на траве. Мой Лорд. Большой, грозный, сильный. Он не двигается. Глаза открыты.
Кровь растеклась под телом, впитывается в землю. Вонзилась в неё, как в меня.
Я подхожу ближе. Становлюсь на колено. Трогаю его бок. Он уже холодный, твердый. И я не знаю, что больнее – смотреть на него или понимать, что мне надо идти дальше. В дом. Перевожу в сторону глаза полные ярости – еще два силуэта на траве. Блэк и Джек. Лежат, раскинув лапы, как будто уснули. Но это не сон. Это тоже пули. Метко. Хладнокровно.
Я медленно поднимаюсь. В горле горит, будто вдохнул кислоту. В груди будто что-то порвали.
Они знали, куда шли. Знали, что здесь собаки. Что они будут защищать.
А значит – стреляли первыми. Жестко.
Целенаправленно. Я смотрю на дверь. Она закрыта, но рядом выбито окно, стекла разлетелись по траве и доскам. В нем не просто проделали дыру – его вынесли подчистую. Ноги подгибаются.
Внутри всё выворачивает. Я знаю, что должен идти, должен вбежать, посмотреть, кричать, звать её – но тело не двигается.
Как будто если я сейчас войду и увижу, что она… Нет…
Руки трясутся. Стискиваю пистолет так, что костяшки белеют. А сердце будто отбивает похоронный марш. Бух. Бух. Бух. Всё громче, всё ближе. Я делаю шаг к крыльцу. Потом второй. Каждый как падение в бездну. И с каждой секундой всё больше страшно.
Я вхожу в дом как в туман. Всё вокруг расплывается, будто я под водой. Сквозь гул в ушах вдруг доносятся негромкие, веселые, мужские голоса. Ноги сами несут меня туда. Через коридор, мимо кухни, мимо разбитой вазы на полу, по стеклу, по грязи. Подхожу к спальне.
Сердце колотится так, что я чувствую его в горле. И вдруг… Я слышу её. Тихо всхлипывает. Живая.
Меня отпускает. Мир на секунду перестаёт пульсировать и я делаю шаг вперёд.
На полу, в углу, свернувшись в комок, сидит Эмма. Закутанная в одеяло, с залитыми слезами глазами. Вся дрожит. Лицо белое, как мел. Взгляд дикий, не сразу меня узнаёт. Рядом с ней пятеро.
Молодые, худые, напряжённые. Все с оружием. У одного в руках автомат, у другого пистолет, остальные просто стоят, будто ждут приказа. Чеченцы.
Они все поворачиваются ко мне.
Молча.
– Саша, ты почему трубку не берешь? – говорит один из них, с сильным акцентом.
– Бабу отпустите, а потом поговорим, – цежу сквозь зубы. Злобно. Агрессивно. С желанием выпустить всю обойму, как только за Эммой захлопнется дверь.
– Зачем так некрасиво жену называешь? – голос спокойный, даже вежливый, как будто мы здесь просто болтаем. Вот же твари!
– Пистолет положи, а потом будем базарить! – произносит еще один, намного грубее, – Или играть будем?
Я медлю. Смотрю то на него, то на нее. Пиздец. Опускаю оружие на пол, отодвигаю от себя ногой.
– Пусть идёт, – бросает тот, что с автоматом.
– Иди в машину, – хрипло говорю я. Ключ все еще болтается в зажигании. Надеюсь, хватит ума уехать.
Эмма всё ещё смотрит на меня. Глаза полные ужаса, губы дрожат. Она медленно качает головой и не поднимается.
– Эмма! – гляжу на нее, как цербер. Вот только сейчас не хватало ее концертов!
Опять машет головой, вжимается в угол. Делаю решительные шаги вперед, вытаскиваю ее из одеяла и сильно дергаю за руку.
– Я не пойду, – шепчет, пока я тяну ее к двери, – Не оставлю тебя.
Эта дура еще и упирается. Некрепко и не сильно, но пытается задержаться в комнате, с глазами полными ужаса и паники. Эмма вцепляется в мою руку ногтями и пытается меня тормознуть. И тогда я рявкаю. Громко, хрипло, как зверь.
– В МАШИНУ, БЛЯДЬ!
Она вздрагивает всем телом. Пятится, пошатываясь, как пьяная, выходит из комнаты. Хлопает входная дверь.
Беги, пожалуйста! Не смотри на это! Не слушай!
Я жду пару секунд, а потом поворачиваюсь к ним. Один из них – тот, что постарше и стоит чуть впереди – делает шаг ко мне, опуская оружие вниз, но не убирая. Говорит спокойно, будто мы сидим на кухне и пьём чай, а не стоим среди трупов моих псов, с кровью под ногами и страхом в стенах.
– Не обижайся, брат, что так, – разводит руками. – Побазарить надо.
Я молчу. Смотрю, как его пальцы лежат на автомате. Готов в любой момент.
– Вам же сказали – успокойтесь. Примите. Смиритесь. Сами же не хотите. Слышали, смотрящего вашего убили. Новый смотрящий скоро будет. Город кипит, все суетятся. По слухам, ты должен стать. Так?
Я не отвечаю. Он продолжает:
– Мы заранее пришли. Сказать свое слово. Не выёбывайся, Саша.
Он смотрит на меня в упор, и голос вдруг становится холодным:
– Нам похуй, кто выживёт. Мы можем всех перестрелять. Сразу. Если будет надо.
Молчит. Даёт мне переварить. Я стою с каменным лицом, но внутри всё клокочет. Не от страха – от ярости. Псы. Дом. Эмма. Всё это – моя крепость. Моя жизнь.И вот они пришли – вооружённые, с языками из яда, и кидают мне условия.
Он вдруг улыбается, будто ничего не сказал.
– Саша, брат, – говорит тот же чеченец, делая ещё шаг. – Мы ведь не дураки. Знаем, кто ты. Слышали, что мужики за тобой идут. Слышим, как имя твоё звучит. Есть два пути, понял?
Я не отвечаю. Смотрю прямо в глаза. Он усмехается, продолжает:
– Или ты выходишь отсюда ногами вперёд, а следом все твои – в расход. И баба твоя в расход. Или второй вариант. Ты своим людям скажешь: сидим ровно. Никто больше никуда не лезет.
Он делает паузу, поднимает руки ладонями вверх:
– Мы пришли по-человечески. Один раз. Второго не будет.
Я стою. Молча.Сердце грохочет. Глаза жгут. Он делает шаг назад.
– Думай, Саша. Прямо сейчас.
Либо ты нам киваешь – и живёшь. Либо не киваешь – и умираешь.
– Вместе со всеми остальными, – добавляет кто-то сзади.
Тишина. И я знаю, что выбора, по сути, нет. Чеченец пристально смотрит в глаза. Не моргает.
– Сейчас, Саша. Прямо сейчас.
Слышу, как один из них перехватывает оружие поудобнее.
–Ну, – говорит чеченец, – ты же умный. Понимаешь, что семья – это не только кровь. Это все, кого ты готов хоронить.
Он медленно поднимает бровь.
Смотрит в лицо и ждёт.
Я делаю шаг вперёд. Один. Второй.
Смотрю ему прямо в глаза. Тишина такая, что слышно, как щёлкают мои пальцы – я сжимаю кулаки, отпускаю. Снова сжимаю. Медленно.
Я мог умереть с похмелья, когда отмечал свой развод и не достаться врагу, но судьба распорядилась иначе.
Глава 26. Девушка со справкой
Эмма
Я вылетаю из дома, как из горящего ада. Дышать не могу – в груди всё сжалось, будто кто-то вцепился в сердце когтями и не отпускает. Ноги предательски подгибаются, я оступаюсь на гравийной дорожке, падаю – и вдруг вижу впереди себя, в свете фонаря, большое темное тело, лежащее на траве. Из меня вырывается тихий визг, больше похожий на хрип. Я отползаю назад на локтях, как будто могу отмахаться, убежать от этого всего.
На земле лежит Лорд. Лорд, который сегодня еще раз дал погладить себя по голове. Я хватаю себя за рот, в глазах темнеет. Справа ещё два тела. Блэк и Джек. Его собаки. Его семья. Я поднимаюсь и всхлипываю, рвусь к воротам, спотыкаясь, как пьяная. Руки трясутся так, что ручка двери поддается мне не с первого раза. Я бросаюсь в машину, захлопываю дверь, жму на замок. Шесть часов. Шесть часов я провела в одной комнате с людьми, у которых в руках оружие, а в глазах пустота. Они не кричали. Почти не разговаривали. Один смотрел телевизор, другой возился с телефоном, третий курил. Они не тронули меня физически. Но каждую секунду я ждала, что сейчас… сейчас… будет хуже. Что мне прикажут встать. Сесть. Лечь. Что кто-то тронет. Или просто выстрелит, чтобы было тише. Я сидела в углу, как мышь. Не дышала. Не двигалась. Они бросали взгляды – не похотливые, не добрые, не злые. Просто… звериные. Как будто я не человек, а мебель, которая мешает, но не настолько, чтобы её пока убирать. Не могу передать тот ужас, который испытала. Особенно когда Бойцов вернулся. Я знала, что если меня не убили сразу, скорее всего, я им не нужна, им нужен он. Теперь меня отпустили, но что-то мне подсказывает, что Саню не отпустят.
Я всматриваюсь в дверь дома через лобовое, прислушиваюсь к каждому шороху и больше всего боюсь опять услышать выстрелы. Он там. Один против пятерых. Я не знаю, что будет. Но знаю, что если он не выйдет я никогда себе не прощу, что уехала. Я прижимаюсь лбом к рулю и начинаю раскачиваться взад-вперёд, как сумасшедшая.
Не могу дышать, руки трясутся, слипшиеся волосы лезут в глаза, я вся в слезах и соплях. А в голове только одна мысль: его сейчас убьют. Я видела, как они смотрели. Как держали стволы. Как будто всё уже решено.
– Чёрт… чёрт, чёрт, чёрт…
Я шарю по сиденью, нервно дергая ладонью, ищу его телефон. Но его нет. Ну где? Где? Мой остался в доме, когда они ввалились. Была надежда на Санин… Я резко дёргаю на себя крышку бардачка и всё вываливается. Бумаги, пластиковый нож, чек из "Перекрёстка", пачка жвачки. И вдруг чувствую холодный металл под пальцами. Я замираю. Пистолет. Травмат. Чёрный, тяжёлый. Помню, как мы стреляли в лесу, совсем недавно. По бутылкам. Я визжала, когда отдавало в ладонь, а он смеялся и говорил:
– «Не дрожи, Бойцова, прицелься и дыхание задержи.»
Я не дрожу. Я рыдаю, сижу в машине и сжимаю в руках этот чёртов пистолет. Блядь! Да меня же тоже убьют! Я не солдат, не убийца, не спасительница. Я просто блогер в бандитской тачке, босая, в шелковой пижаме, с липкими от слёз щеками и без телефона. И я до чёртиков боюсь. Я смотрю на пистолет. Он дрожит в руках. Что я сделаю, если войду с ним в дом? Стрельну? Куда? В кого? Они же тоже начнут стрелять! Мозг мечется как загнанный зверь. Я очень хочу вернуться и помочь ему. Но если я войду – меня пристрелят. Там пятеро с оружием. И я с этой игрушкой в руках. Смешная. Жалкая. Господи, да мы же вместе всего пару недель!
Я прижимаюсь лбом к рулю, глотаю рыдания, почти шепчу:
– Саня, пожалуйста… выйди.
Потом сжимаю рукоять крепче. Всё плывет, дрожит, меня колотит мелкой дрожью. От страха, холода, от отсутствия логики в моих желаниях и моих мыслей. Потом выпрямляюсь. Вытираю рукой слёзы и сопли. Мне очень жутко, но я открываю дверь машины и ставлю босую ногу на сырую землю. Тело сопротивляется, всё внутри сжимается, но я иду.
Медленно. Как в страшном сне.
Двор. Лорд. Я отвожу взгляд. Просто не смотрю. Сжав пистолет в руке, почти как в кино, я поднимаюсь на крыльцо. Пальцы липкие. Голова гудит. Я не знаю, что я сейчас сделаю. Не уверена, что смогу кого-то застрелить, не уверена, что такими руками в кого-то попаду. Надо передать пистолет Сане. Он знает, что с ним делать. Я поднимаю майку, засовываю его за пояс шорт, сзади, прямо к пояснице.
Он тяжёлый, неудобный. Сразу начинает тянуть вниз. Холодный металл жмётся к коже. Шорты сползают. Всё тело напряжено, как струна – если сдвинусь не так, он может рухнуть на пол, и всё кончится в один миг. Я еще раз вытираю слезы, шмыгаю носом, поднимаю подбородок.
И толкаю дверь.Тихо ступаю по полу, почти не дыша. Каждый скрип доски – скрип моего сердца. Стены будто сжимаются. Пахнет потом, табаком и страхом.
Подхожу к коридору, прижимаюсь к стене. Дальше – дверь в спальню. Оттуда слышны голоса. Мужские. Холодные. Ровные.
Я поправляю пистолет. Сердце стучит как сумасшедшее, как будто вот-вот вырвется из горла. Всё внутри кричит: «Беги!»
Но я иду.
Медленно. Невыносимо медленно. Тени на полу колышутся, как от костра.
И вот – я у двери. Я выглядываю из-за косяка. Саня стоит в центре комнаты. Лицо белое. Скулы сжаты. В глазах – что-то нечеловеческое. Вокруг него пятеро. Оружие. Тишина, напряжённая до звона. И тут они поворачивают головы. Видят меня. Но я вижу только его глаза.
Бойцов смотрит на меня, как будто я встала из могилы. Или так, словно меня сейчас расстреляют у него на глазах. Вижу, как он по-настоящему боится.
А я просто стою. В проёме. С голыми ногами, нервно замерев на месте. С пистолетом за спиной. И не знаю, что делать.
– Бля, мужики, погодите, – Саня замирает, опускает голову, растирает лицо дрожащей ладонью, – Сейчас… сейчас… Она у меня со справкой… Не надо… Не трогайте…
Он резко дёргается вперёд, хватает меня за плечи. Его руки жгут. В глазах – паника, отчаяние, злость.
– Уезжай! Немедленно! – орёт так, что у меня закладывает уши. – Уезжай, Эмма, мать твою!
Я вырываюсь, вцепляюсь ему в грудь, как будто это хоть что-то даст. Завожу за спину вторую руку и придерживаю ей пистолет, чтобы не рухнул на пол, жду момента чтобы его передать.
– Вали, слышишь?! Сейчас же!
По моим щекам катятся огромные слезы, я изо всех сил упираюсь ногами в доски и буксую, смотрю на его лицо в агонии, и не могу произнести ни слова.
– УЕЗЖАЙ, БЛЯТЬ!!! – Саня орёт так, будто вырывает себе голос из глотки. Глаза налиты кровью, зубы стиснуты.
Чеченцы стоят в комнате, широко расставив ноги, и молча смотрят на нас. Один даже усмехается. Им, сукам, интересно. Семейная драма в прямом эфире.
Я цепляюсь свободной рукой за косяк, но Саня одним рывком вырывает меня и поднимает в воздух. Молю бога, чтобы пистолет не выпал именно в этот момент. Он пихает меня в коридор. Сколько у меня времени? Секунда? Две? Суетливым движением вытаскиваю пистолет и тут же засовываю его ему за пояс, спереди. Наши пальцы соприкасаются. Я знаю, что он его чувствует, но по-прежнему смотрит только на меня.
– Пожалуйста… – шепчу я, захлёбываясь слезами. – Беги…
Он выпихивает меня на крыльцо с такой силой, что мне не удается удержаться на ногах. Я валюсь под звук хлопнувшей двери. Хрустит замок. Ну почему он просто не побежал? Мы же могли… Ведь был шанс…
Мне хочется вернуться. Кричать. Биться в дверь. Но я не могу. Не имею права. Только сильнее все испорчу.
Плетусь по двору, мимо Лорда. Закусываю губу до крови, чтобы не заорать. Как будто можно было бы взять его с собой, спрятать под пледом и оживить.
Машина. Дрожащими руками открываю заднюю дверь. Залезаю внутрь. Зачем-то закрываюсь изнутри. На автомате хватаю Санину куртку, накрываюсь ею с головой, будто это защитит меня от того, что происходит в доме. От выстрелов, которых я боюсь услышать.
И начинаю плакать. Громко, истерично, в голос, до икоты. Слёзы катятся, будто я внутри себя рвусь на части. Он мог просто убежать. Мог… Но он остался. А мне теперь приходится просто ждать… Звуков выстрелов или того, что произойдет дальше.
Я не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Час? Время будто застыло, и всё, что я слышу – это свой собственный сбивчивый, истеричный вдох, закусанные губы, пульс в висках. Я прячусь под курткой, как ребёнок под одеялом, будто если не смотреть – всё исчезнет.
И вдруг слышу шорохи. Сначала один, потом сразу несколько. Скрип калитки. Мужские голоса. Глухие, хриплые, с акцентом. Говорят быстро, на своём. Я не понимаю ни слова, но от этих интонаций всё внутри сжимается в ледяной кулак. Они вываливаются из двора, все пятеро. Никто не смеётся. Один вытирает рот тыльной стороной ладони. Другой что-то говорит и хлопает по капоту машины.
Они садятся. Двери хлопают одна за другой. Моторы ревут и они уезжают. Просто так. Будто ничего не случилось. Будто это был обычный визит.
А я всё ещё не знаю – он жив там или нет.
Не помню, как распахиваю дверь машины, как выбегаю, как несусь грязными, босыми ногами по двору. Сейчас он выглядит еще страшней. На улице рассвет. Бледный, прозрачный. Всё окрашено в нежно-серый, розовато-синеватый, нереальный свет. Как будто мир умер, и я бегу по его остывающему телу.
– Саня… – шепчу я, даже не осознавая, что говорю его имя.
Я не слышала выстрелов. Не слышала. Надежда есть.
Уши заложены, всё пульсирует. Кровь грохочет в голове, ноги заплетаются. Внутри поднимается тошнота от страха. Я не знаю, чего жду, когда открою дверь. Я не готова. Но всё равно бегу. Влетаю в дом, сбивая плечом косяк, еще раз споткнувшись на пороге. Десять уверенных шагов и сердце замирает. Саня стоит посреди спальни. Живой. Целый. Руки опущены, плечи напряжены, на лице нет ни одной эмоции, только сжаты губы и неподвижный взгляд.
– Саша… – вырывается у меня.
Я бросаюсь вперёд, врезаюсь в него грудью, вцепляюсь руками в его шею. Он не двигается. Не обнимает в ответ, но не отталкивает.
Я рыдаю так, как ещё не рыдала в своей жизни. Со звуками, с всхлипами, с судорогами по всему телу. Плечи трясёт. Меня выворачивает изнутри, как будто выливается весь страх, который я сдерживала. Он остаётся неподвижен. Только дыхание тяжёлое. И судя по тремору, дрожит подбородок.
Вдруг он берёт меня за плечи и мягко, но решительно отстраняет. Его руки горячие, сильные, но в этом движении – усталость.
– Всё, – глухо говорит он, не глядя в глаза. – Собирай вещи. Уезжай.
Я моргаю, не понимая.
– Куда?
– Домой, Эмма, в Москву.
– Что значит «уезжай»? Одна уезжай? Ты чего? Собираешься здесь оставаться? Я никуда без тебя не поеду!
Он закрывает глаза на секунду, будто борется с чем-то внутри себя.
– Я не буду спрашивать тебя о том, что произошло, – продолжаю дрожащим голосом, – Давай просто сядем в машину и поскорее отсюда уедем. В Москву, в Сочи, не важно куда…
– Нет, – Саня резко меня прерывает, – Ты поедешь одна. И сейчас мне не хочется слушать, как ты ебешь мне мозги по этому поводу. Собирай вещи.
Я стою, не двигаясь. В голове все еще шум, в сердце дыра. Он прав, не время для капризов. Но я не могу его здесь оставить.
– Пожалуйста, давай уедем вместе!
– Я же сказал: нет! – злобно рычит Саня, – Немедленно купи билет.
– А что дальше? Что? Ты прилетишь ко мне? Когда? – слезы льются градом.
– Не прилечу, – бубнит холодно и мертвым взглядом смотрит в окно, – На этом закончим. Езжай домой и живи, как жила.
– В смысле, закончим? В смысле, закончим? – я толкаю его в грудь, мне очень больно слышать бред, который он несет.
– Всё, Эмма, – Бойцов отходит в сторону.
– Что ты такое говоришь? Я вообще-то твоя жена!
– Бывшая, – равнодушно добавляет Саня, – И не настоящая.
– Конечно, настоящая! – я опять его дергаю.
– Собирайся, – Саня вырывает свою руку из моей, – Разговор окончен.
Он резко разворачивается и выходит в коридор. Я стою посреди комнаты, как выброшенная кукла. Хлопает входная дверь. А я все еще реву. Долго, больно, горько всхлипывая. Так и стою в спальне, не в силах шелохнуться, и с тяжелым сердцем наблюдаю в окно, как Саня выкапывает три одинаковые ямы вдоль забора.
