Текст книги "Развод. Ошибка прошлого (СИ)"
Автор книги: Элли Джелли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)
Глава 15. Страдания
Эмма
Боже мой… Что же я наделала? Перевоспитание бандита Бойцова прошло слишком быстро и слишком успешно. Пароль подошел. Утром он принес мне кофе. Я не просила. Поцеловал в щеку и ушел. Подозреваю, что вытряхивать деньги у несчастных маленьких предпринимателей, махать пушкой, всем угрожать и подтягивать за базар.
Меня дома ждет продюсер. Взрослый, интеллигентный, успешный. В дорогом костюме, с дорогим запахом.
И этот… Сутенерская кожанка и одеколон «Новая заря». В избушке в лесу, с тремя церберами.
Он же от меня теперь не отвяжется…
Эмма, Эмма…
Зато теперь можно сказать с уверенностью, что память меня не подвела: секс с ним и правда шикарный. Была бы я вчера в стельку пьяной, и предложи он еще раз прогуляться до ЗАГСА, кто знает… Но сейчас утро и я трезвая. И хоть мои ноги до сих пор потряхивает, внутри потряхивает меня не меньше. Ну как можно было второй раз на одни и те же грабли?
Я утыкаюсь лицом в подушку и начинаю жалобно скулить, стуча под одеялом голыми ногами. Ну какая дура! И самое обидное – знала бы заранее, чем закончится разговор по душам – сделала бы то же самое…
Чтобы немного себя отвлечь – наверстываю отсутствие контента. Новые фотки загрузить невозможно: плечи, шея и ключица в засосах, бедра и запястья в синяках. Гружу рандомные картинки из интернета с подписями и тупыми разглагольствованиями. Засираю сториз как перед рекламой очередного марафона. Реакция вроде есть, меня немного отпускает. Лайки, огоньки, комменты. Пока профиль активен, будет идти реклама. Новых заказчиков пока нет, но я знаю, они обязательно будут.
Недолго разговариваю с Артёмом. Стыдно – жуть. Выдумываю осложнения у мамы. Прости меня, Господи. Все равно мою душу уже не спасти, однажды я рекламировала выборы мэра Москвы.
Потом иду кормить собак. До чего же сильно они меня пугают! Но сегодня Бойцов оставил их в вольере, видимо посчитал, что на таких ногах мне отсюда не убежать. Я забрасываю через решетку куски мяса , а они так быстро чавкают, что сразу вспоминается, что таким куском мяса могла стать я.
Возвращаюсь в дом с чувством облегчения, оттого что эти звери не выломали клетку и не сожрали меня. Иду в душ, затем сушу волосы и делаю макияж. Аппетита нет, потому что я сильно страдаю. Хоть и выгляжу, как обычно – внутри дыра. Размером примерно с Бойцова. Только успеваю о нем подумать, как хлопает входная дверь, и я подпрыгиваю от неожиданности. Смотрю на часы с кукушкой – всего четыре, это точно не Саня. Не знаю, прятаться или идти в коридор. Все таки выхожу и выдыхаю.
Мы встречаемся взглядами. Бойцов смотрит на меня так же подозрительно, как и я на него. Будто мы оба ждем нападения.
– Почему ты так рано? – спрашиваю с опаской.
– А нельзя? – отвечает почти так же.
– Еды нет, – говорю на всякий случай осторожно.
– Почему-то я не удивлен.
– Я могу пожарить яичницу, если ты постоишь рядом и покажешь, как она должна выглядеть, когда готова, – я иду в сторону кухни, Саня идет за мной, – Потому что сверху она всегда нормальная, а снизу – всегда сюрприз, порвется или уже подгорела.
– Я пообедал, – сухо отвечает Саня.
– Ладно, – бурчу под нос.
Останавливаюсь около деревянного гарнитура, прислоняюсь к нему спиной и наши взгляды снова встречаются. Я не могу смотреть в его глаза долго, приходится отводить, но как только возвращаю свой взгляд – хочется материться. Он смотрит… так… так…
Да почему он так на меня смотрит? С психом разворачиваюсь, задираю голову к потолку, закрываю глаза и опять обиженно подвываю. Выхожу из кухни буквально наощупь.
– Что опять? – несется мне в след.
– Отвяжись от меня, Бойцов, я страдаю!
Я снова на диване, лицом в подушку, но уже без одеяла. Стучу ногами. Беззвучно, комично хнычу, как инфантилка. А половица уже скрипит. Следом за ней – диван. На спину опускается его рука. Закусываю губу еще сильней. Ну за что мне это? За что?
– Хочешь погулять или куда-нибудь съездить? – спрашивает, перебирая мои волосы.
– Нет, – отвечаю скорбно.
– Перевернись, – слегка тянет меня за плечо.
– Нет.
– Эмма… – говорит строже, включая повелителя.
– Нет.
– Давай! – он тянет сильней.
Переворачиваюсь. Укладываюсь на спину. Смотрю на него. Брови опять ползут вниз, на лице кислая мина, полная печали, и надуты губы. Бойцов проводит пальцами по моей щеке и все так же неотрывно глядит в мои глаза. То, что я в них вижу, для меня совершенно ужасно. Почти болезненно. Он взволнован. Насторожен. И даже немного испуган. Он пытается рассмотреть в моих то, что я буду делать дальше. То, как я отношусь к тому, что произошло этой ночью. И я не знаю, насколько хорошо он умеет считывать людей. Вот что в них может быть, если с лица убрать эту страдальческую гримасу? Испуг? От того, что помимо отличного секса была остальная ночь, которую мы провели в обнимку, я лежала у него на плече, а он гладил меня по голове. Покой? О котором он говорил мне накануне. Тишина? Потому что не хотелось разговаривать, чтобы опять не сцепиться. Отвратительно…
Я строю лицо еще жалобней, вздыхаю и выпячиваю губу. Мне кажется, если бы мой преподаватель по актерскому мастерству видел мою моську, изо всех сил старающуюся замаскировать то, что творится в душе, он поставил бы мне «отлично». Плохо, что Саня тоже старается держать лицо под контролем. Но мне всё равно понятно. И мне кажется, и ему со мной все понятно. Он наклоняется и целует меня, так же острожно, как только что на меня смотрел. Совсем не горячо и совсем не страстно. Совершенно не уверенно и не брутально. Мне тоже страшно, Саня. Гораздо страшнее, чем тебе.
Я скольжу пальцами по его щетине, мягко и медленно чмокаю его в губы, упираюсь в него лбом. А потом просто обнимаю его. И от этого чувства внутри опять хочется завыть.
***
Саня спит довольно долго. Часы с кукушкой показывают восемь вечера. Мое тело затекло, хочется подняться. Я аккуратно выскальзываю из-под его руки, встаю на ноги и одеваюсь. Иду в кухню. Минут десять молча смотрю в окно на лес за забором, упираясь локтями в подоконник. Роняю голову на ладони, и в такой позе зависаю еще на десять минут.
Ну как же это вышло? И главное, что теперь с этим делать?
Пока я продолжаю страдать, Саня делает два дела одновременно – спокойно спит и ломает меня. Вот именно в эту секунду.
И дальше будет только хуже, потому что я буду брыкаться до последнего и буду пытаться сломать его.
Я открываю холодильник и рассматриваю полки с продуктами. Душа болит. Тянусь за вакуумной упаковкой фарша. Ставлю на плиту сковороду и наливаю масло. По кухне разносится запах жареного мяса, в кастрюле кипит вода со спагетти. А у меня траур.
Не знаю, что его разбудило, запах или грохот, но Саня входит на кухню. Заспанный и, судя по виду, тоже в плохом настроении. Он молча садится за стол и ждет пока я доделаю ужин. Мы не говорим друг другу ни слова. Ни когда я выкладываю в центр гнезд из спагетти обжаренный фарш, ни когда расставляю тарелки и вилки, ни когда мы беззвучно жуем. А потом наступает сцена вторая. Определяющая. Саня говорит мне короткое: «спасибо» и смотрит на свою пустую тарелку. Смотрит долго. Сосредоточенно. Будто обдумывает очень важный шаг. Ведь это не просто тарелка, это позиция, которую он сейчас займет. Он может отнести ее к раковине, помыть и убрать посуду на место. Тогда это будет означать, что моя взяла. Что он отступается от своих требований: ужин, порядок, улыбающаяся жена. И что будет дальше – покажет время. Либо, он может выйти из-за стола. Тогда я сдаю не только позицию с готовкой. И он знает, что я буду брыкаться, делать назло и всеми путями стараться заставить его бросить свой патриархальный бред.
Саня думает слишком долго. Как будто специально тянет время, а потом наклоняется, целует меня в щеку и так же молча выходит из-за стола. Сука.
Вилки летят в раковину с таким лязгом, что вздрагиваю сама. В след за ними отправляется остальная посуда. Каждое движение – громкое, нервное, дерганое. Горло душит обида. Орудую пенной губкой так, будто пытаюсь проделать в тарелках дыру. Ну держись, Бойцов! Следующая порция будет со стрихнином! Напоследок громко хлопаю дверцей шкафчика, который пришлось для этого открыть, разворачиваюсь и дергаюсь. Саня стоит за моей спиной. Не слышала, как подкрался. От его довольного, самонадеянного вида, киплю еще сильнее. Почти как сегодняшняя кастрюлька. Пытаюсь протиснуться сквозь него, но меня тут же ловят бандитские руки, притягивают к себе, пытаются удержать меня, не смотря на сопротивление, затем Бойцов получает удар в плечо и скручивает меня уже полноценно. Так, что бороться больше не получается.
– Я ненадолго уеду, – он целует меня в губы, а я кусаю его в ответ, – Не бузи. И не скучай. Посмотри пока помощницу в интернете. Только без меня ни с кем не договаривайся. Я хочу сначала изучить анкеты. Я не пускаю в дом случайных людей.
– Ладно, – ворчу все равно обиженно, хотя внутри ликую.
Он отпускает меня, собирается выходить, но останавливается на пороге. И опять смотрит на меня этим своим взглядом.
– Эмма, – почему-то от одного слова произнесенного таким тоном, опять ноет сердце, – Возвращайся в спальню. И разбери свой чемодан.
Мой чемодан стоит у двери в гостиную, практически у самого выхода, намекая, что я готова сбежать отсюда в любую секунду, как только мне дадут команду: «можно». Там не так много вещей, его можно разложить и собрать обратно за пять минут. Но это не просто чемодан. Это тоже позиция. На этот раз моя. И я думаю так же долго, как Боец. А он все стоит в дверном проеме.
Киваю. Смотрю злобно, потом морщу нос и шиплю. Саня широко улыбается мне и выходит.
Глава 16. Просто чувствую
Саня Бойцов
– Что она делает? – остолбенело спрашивает Бубен, слегка приоткрыв рот. Остальные пацаны смотрят на Эмму ровно так же.
У меня даже нет никаких комментариев. Хуй знает, что она делает. Сидит в наушниках на подоконнике, смотрит в свой телефон, открывает рот, как будто поет, кривляется, дергает головой и водит руками. Потом молча и очень сосредоточенно пялится в экран, психует, матерится и делает то же самое. Ну может, чуть в другой последовательности. Пошел примерно шестой дубль.
Мужики нагрянули внезапно. С двумя ящиками пива. Типа в гости. Хотя раньше никогда особо не заезжали. Интересно, зачем... Неужели реально чешут языками за моей спиной и приехали посмотреть, правда ли я живу во своей веселой зверушкой.
Теоретически, Эмма должна была тут же метнуться и накрыть поляну, а потом уйти в другую комнату и не мешать нам разговаривать. Переодически возвращаться, чтобы обновить закуски и тарелки. Так должно быть. Это просто аксиома.
Фактически, она первая уселась за стол и стала ждать, когда я разберу пакеты, которые принесли парни, выбрала себе самые вкусные снеки, съела и забралась на подоконник. Снимать сториз и переодически греть уши.
Саламовых обсуждать уже никто не спешит. Мужики наблюдают за происходящим. На столе куча пустых бутылок, которые она должна убрать, но Эмма похоже даже не догадывается, что это ее миссия.
Дожидаюсь, когда она на меня посмотрит, угрожающе хмурюсь, слегка кивая головой на бутылки. Эмма глядит на меня, потом на стол, потом снова на меня, и из нее вырывается беззвучный грудной гогот, приправленный широкой улыбкой. Отправляю ей еще один опасный взгляд. А ей насрать! Снимает дальше! Ну давай же! Не позорь меня! Ты же все прекрасно поняла. За последние три дня мы неплохо научились разговаривать одними глазами.
Эмма оказалась права, из нас вышла пара, которая старается не разговаривать. Не потому, что не о чем поговорить. Я стараюсь лишний раз не открывать рот, чтобы случайно не выдать то, что так и верится на языке – позлорадствовать, что я говорил, что никуда она не денется, будет и готовить, и мыть посуду. И развешивать носки, хотя убеждала меня – что никогда в жизни. О чем молчит Эмма – подумать страшно. Скорее всего хочет сказать: «Слабак ты, Бойцов. И твое слово вообще ничего не стоит. Все равно, в итоге получается так, как я хотела». Я не знаю, почему я ей уступаю. Наверно, потому что мое правило: «порядок, ужин, улыбающаяся жена» работает только так. А если она сейчас пизданет за столом о том, как прошла вчерашняя ночь – а она может, придется пустить себе пулю в лоб, чтобы избавиться от пацанского позора.
И все равно не могу понять, по-настоящему ли это. У нее. Ситуация подвисла в воздухе. Про развод больше не заикается, не пытается сбежать. Но так как разговариваем мы мало – то, что сейчас происходит мы не обсуждаем.
Видимо Эмма сняла удачный дубль, по крайней мере, она одобрительно кивнула, улыбнулась и спрыгнула с подоконника. Проходя мимо посмотрела на меня с таким ехидством, что я тут же напрягаюсь и боюсь, что сейчас что-нибудь выкинет. Но она с громким цоканьем собирает со стола пустые бутылки и со звоном отправляет их в мусорное ведро. Перед тем как скрыться – еще один взгляд, хитрый и властный, как будто это я пошел у нее на поводу, а не она у меня. Бля… Скорее бы уже они свалили, а мы ведь даже базарить еще не начали.
Вижу, что Эмму провожаю не только я. Остальные тоже смотрят ей в спину.
– Сань… может помощь какая нужна? – грустно спрашивает Бубен.
Еле сдерживаюсь, чтобы не заржать, просто мотаю головой. Пусть думают, что она больная на голову. Блаженная. Все лучше, чем знать, какая она на самом деле.
***
Мы сидим на веранде, пьем пиво. Воздух тёплый, влажный, с леса несёт травой и костром. Пацаны гудят, кто-то щёлкает крышкой от бутылки. Эмма где-то в доме, надеюсь, не снимает очередной цирк.
– Я тебе говорю, – бубнит Лютый, – у них конкретная крыша. Не те, что по подворотням бегают, а настоящие. Официальные. Судья, зампрокурора, может, даже кто в мэрии.
– Бля, – вставляет Бубен, – у меня два клиента свалили с офиса. Саламовы предложили им аренду по рублю, но с условием – переходят под них. Те и ушли. Сказали: «Не хотим проблем».
– У Саламова старшего зять какой-то чиновник, – говорит Гриня, – вроде зам главы района. Через него и лоббируют. А менты вообще с ними на шашлыки ездят. Видел фотки.
– Ты видел фотки? – Миха щурится. – Или тебе сказали, что видели?
– Видел, видел, – отмахивается Гриня. – Саламов с майором в обнимку на природе. В футболках с надписями «настоящие мужчины».
– То есть они теперь настоящие? – усмехаюсь я. – А мы тогда кто?
– Мы? – Бубен пьёт из горла. – Мы, походу, вымирающий вид.
На секунду наступает тишина. Я чувствую, как она давит. Густая, как смола. Будто все мы понимаем: что-то заканчивается. Настоящая улица уходит в прошлое. И никто уже не будет разруливать по понятиям. Всё теперь – через нотариуса.
Провожаю пацанов до калитки. Лютый долго жмёт руку, смотрит с прищуром. Будто говорит: «Ну чё, держись, брат». Бубен косится на дом, хмыкает. Миха с Гриней молчат, грузные, задумчивые. Тоже чувствуют – шторм на горизонте.
Закрываю за ними ворота, и будто что-то захлопывается внутри. Всё не то. Не так. Пахнет тревогой.
Захожу в дом. Тихо. Только холодильник гудит и часы тикают.
Эмма сидит на полу в зале, обложилась подушками, в футболке до колен и с какой-то резиновой маской на лице. Когда я вхожу, резко вскидывает голову – улыбается.
– Что-то случилось? – видимо, по моей морде понятно, что я не в настроении.
Не отвечаю. Прохожу мимо, стаскиваю с себя футболку, бросаю на стул. Она следит за мной глазами. Потом встает, подходит, встает рядом.
– Это из-за того, что я не стала играть в служанку?
Я молча мотаю головой.
– Какая жалость! А я думала – накажешь! – еще одна широкая улыбка, и Эмма виснет на моей шее.
Я смотрю на неё. Такая... дура. Беззащитная и наглая одновременно. Вчера чуть не разнесла мне психику, сегодня скачет вокруг, как игривый котёнок. Брови поднимает, гримасничает. Эмма видит, что я не настроен ни на секс, ни на беседы. Тяжело вздыхает и обнимает меня. Проводит рукой по моей спине, гладит, медленно, долго. Я все еще в стрессе, но в груди что-то оттаивает. И немного успокаивается. Чуть-чуть. Мы молчим. Только её пальцы водят по моей коже. Тепло и убаюкивающе.
Ночь. В доме тихо. За окном только ветер в соснах и редкие щелчки от старых брусьев. Она дышит неровно. Спина голая, тёплая, прижатая ко мне. Рука сжимает мою ладонь. Воздух тяжёлый, пахнет её кожей, потом, и уже чем-то родным. Я кладу подбородок ей на плечо, скольжу губами по шее. Эмма поворачивается ко мне. В темноте вижу её глаза – блестят. Не говорит ни слова. Просто смотрит. И целует. Медленно. Не как раньше – в пьяном угаре, не в истерике. А будто по-настоящему. Серьёзно. Её губы мягкие, горячие. Мы снова касаемся друг друга, но на этот раз не просто телами. И в этом поцелуе больше, чем в том, что было до него.
– Расскажи мне что-нибудь о себе? – шепчет тихо.
– Что? – отвечаю в пол голоса.
– Не знаю. Что угодно. Когда у тебя день рождения?
– Двадцать пятого июля.
– Лев, – Эмма снова улыбается, – Так и знала. Это снимает с тебя часть вопросов. А у меня восьмого ноября. Я – скорпион.
– Я знаю, дата рождения есть в свидетельстве о браке.
Пара секунд молчания и следующий вопрос задаю уже я.
– Мы совместимы?
– Вообще нет! – со смешком отвечает Эмма.
– Значит, твои гороскопы – полная херня!
– Как скажешь, босс! – говорит, наверное, чтобы меня порадовать, – Расскажи про свою семью.
– Моя семья – это ты, пацаны и собаки, – произношу хрипло.
– А родители? – переспрашивает осторожно.
– Развелись. Мама умерла очень давно, в тридцать лет. Очень много работала и совсем себя загнала. И итоге инсульт. Я жил с бабушкой и теткой. Из ЗАГСА, помнишь?
Эмма кивает.
– Бабушка тоже давненько умерла. От старости. Тетя Люда от болезни.
Эмма смотрит грустно. Про отца не спрашивает. Да я все равно не знаю, что сказать.
– Мои тоже развелись. У меня мама и ее золотой мужчина, но мы…
– Я знаю, я их видел, – я перебиваю.
– Где? Когда? – спрашивает удивленно.
– Я приходил к вам домой. Не помню, когда. Наверно, когда понял, что прошло слишком много времени, а ты так и не приехала. Адрес прописки был в заявлении.
– И что?
– Ничего. Сказали, что ты не приедешь. Номер твой мать не дала. Я свой оставил.
– Первый раз об этом слышу… – произносит шокировано, – Мне ничего не передавали…
– У меня был слегка побитый вид, – улыбаюсь немного нервно.
По спальне снова расползается тишина с примесью моего тяжелого дыхания.
– Эмма, зачем ты это сделала? – спрашиваю и чувствую, как снова жмет в груди. Как тогда, семь лет назад. От обиды и чувства несправедливости, – Ты же могла сказать, что улетаешь на следующее утро. Что не собираешься возвращаться. Зачем надо было соглашаться жениться? Понимаю, что это было странно. Слегка. Но все таки…
Эмма молчит. Молчит долго, опустив голову, но потом опять поднимает на меня глаза.
– Я не могу ответить на этот вопрос. Я просто ни о чем не думала. Мне было классно, и все не казалось слегка странным, как будто так и должно быть. А потом я вспомнила про самолет, переезд, словила панику и впопыхах даже не взяла твой номер. Но я искала тебя в социальных сетях.
– Да я только на прошлой неделе зарегистрировался. Вообще никогда не думал об этом. Надо было позвонить в ЗАГС. Или ты просто протрезвела и передумала? – спрашиваю и снова щемит в груди.
– Тоже не знаю… Естественно, я была в шоке. Но помимо этого у меня была куча других проблем. Я одна, в чужом городе. Денег не много. Нужна работа, квартира. Эти проблемы мне казались намного серьезнее, чем пьяная свадьба.
– Ясно, – говорю сдержано, но обида все еще глушит.
Мы снова замолкаем. Лежим в темноте, каждый со своими мыслями. Мне всё ещё горько от того, как она тогда исчезла, но рядом с ней легче дышится. Наверное, я давно не чувствовал себя таким живым. Настоящим.
Эмма вдруг прижимается ближе.
– Я правда не хотела тебя ранить, – шепчет, почти неслышно.
– С чего ты взяла, что это меня ранило? – очень стараюсь удержать голос ровным.
– Просто чувствую, – она целует меня в нос и трется об мою щеку.
Я не отвечаю. Кладу ладонь ей на спину и медленно провожу вниз.
– Спи, – говорю тихо, – Завтра тяжелый день. Тебе опять придется летать по дому с тряпкой.
– А ты разве никуда не собираешься? – не теряется Эмма.
И по спальне проносится волна двойного громкого хохота.
Глава 17. Выстрел в тишине
Эмма
Я просыпаюсь от запаха кофе. Он горячий, крепкий, как я люблю, и уже стоит на тумбочке у кровати. На блюдце кружка и пара печенек. Идеально.
Саня стоит рядом, руки на бёдрах, полураздетый, сексуальный. Смотрит на меня так, будто он совершил подвиг.
– Спасибо, – говорю, зевая, притворяясь равнодушной, но внутри всё сжимается от нежности и чувства маленькой победы.
– Это твоя ложка меда перед ложкой дёгтя, – бросает он и садится на край кровати.
Я тянусь, чтобы его поцеловать, потом возвращаюсь обратно, беру кружку и медленно отпиваю. Обжигает. Но приятно. Я смотрю на него из-под ресниц.
Саня молчит, будто чего-то ждёт. Потом вдруг говорит:
– Слушай… Может в лес сгоняем? Постреляем по бутылкам.
– По бутылкам?
– Стрелять умеешь?
– Нет.
– Я тебя научу, – пожимает плечами. – Только не целься мне в голову.
Я улыбаюсь. Это всё так по-детски и по-взрослому одновременно.
– А как же твоя база? Как этот город будет жить без твоего чуткого контроля?
– Сегодня не хочу, – он отмахивается. – Устал.
Я смотрю на него и чувствую, что утро сегодня немного особенное. Не из-за кофе, не из-за стрельбы по бутылкам. А из-за того, как он смотрит на меня. Как на ту, ради которой можно не поехать на базу.
Лес пахнет хвоей и сырой землёй. Тихо, только где-то вдалеке трещит сорока. Я стою на небольшой поляне, кутаюсь в куртку Сани – она мне велика, рукава длинные, пахнет табаком и его дурным одеколоном. Передо мной старая банка из-под газировки, поставленная на пень. В руке – пистолет.
– Не дрожи, – говорит Саня, подходя сзади. Его голос тихий, почти в ухо. – Он чувствует, когда боятся.
– Это не змея, – бурчу я, не оборачиваясь. Пальцы скользят по холодному металлу.
– Это хуже. Змея не стреляет, – усмехается он.
Саня становится за моей спиной, накрывает мои руки своими. Напрягаюсь. Сердце колотится. Ствол холодит.
– Не держи так. Плотнее. Да, вот так. Прицелилась?
– Ага.
– Выдыхай. Медленно. И стреляй только на выдохе.
Я стреляю. Громко. Отдача дергает запястье, от страха зажмуриваюсь. Банка остаётся стоять.
– Мимо, – говорит он спокойно. – Ещё раз.
– У меня глохнет ухо!
– И что? Глохнет – значит, всё правильно. Давай ещё раз. Прицелься. И стреляй как будто в того, кто забрал у тебя пароль от Инстаграма.
Я смеюсь и стреляю снова. Банка взлетает. Пару секунд и она снова падает, глухо ударяясь об землю.
– Есть! – я поворачиваюсь к нему, торжествующая, словно сбила вражеский самолёт.
– Вот, другое дело, – говорит он и вдруг мягко касается моего затылка, убирая выбившуюся прядь за ухо. – А ты боялась.
– И всё-таки ты маньяк.
– Почему?
– Потому что тебе явно нравится, как я держу в руках оружие.
– Мне нравится, как ты держишься, когда перестаёшь притворяться, – говорит он и смотрит так, что внутри всё обрывается.
Я отвожу глаза и снова поднимаю пистолет.
– Хочу ещё! – произношу с азартом.
– Давай. Только после этого выстрела, ты будешь сама ставить банку на место.
– Ага, сейчас! Я сегодня принцесса. А ты – мой оруженосец. А завтра поиграем в какие-нибудь другие ролевые игры! И не забывай, что пистолет у меня!
Он фыркает. Но идёт ставить банку.
И я ловлю себя на мысли, что если бы кто-то пару недель назад сказал мне, что я буду стрелять по консервам под Смоленском, в мужской куртке, рядом с тем, кто называет меня женой… я бы рассмеялась. Но сейчас мне не смешно. Мне хорошо.
Обратно едем по ухабистой просёлочной дороге. Саня за рулём, что-то тихо напевает себе под нос, изредка кидая на меня взгляд – довольный, как будто я сдала экзамен по его личной системе выживания. А я кайфую. Сижу, разглядываю синяк на запястье от отдачи и улыбаюсь, как дура. У меня стало неплохо получаться. Почти не мазала, научилась перезаряжать обойму.
– Ну что, теперь у нас по-настоящему крутая семья, – говорит он, не отрываясь от дороги.
– Я – молодец? – спрашиваю гордо.
– Молодец.
– Теперь поаккуратнее, Бойцов. Я бы на твоем месте не спешила мной командовать!
– О да! – Саня смеется, – Эмма Бьюти – блогер, актриса, певица, танцовщица, распаковщица, уборщица, киллер.
Я тоже хохочу. Действительно классная подпись для шапки профиля. Чувствую, как в кармане вибрирует телефон. Я машинально тянусь к нему, не глядя на экран, всё ещё ржу над отличной шуткой. Подношу его к уху.
– Алло?
– Эммочка… – мамин голос. Тихий, натянутый. – Когда ты вернёшься из магазина?
Я моргаю, не сразу вникая.
– Что?
– Эмма, ты скоро будешь?
– В смысле? – напрягаюсь нешуточно.
– Тут… – она почти шепчет, – Твой Артём. Ты ухаживаешь за мной, оказывается. Он… Он на кухне. Сидит, пьёт кофе. Ждёт тебя.
У меня перехватывает дыхание. Кровь шумит в ушах.
– Хорошо… – выдавливаю. – Я скоро буду.
Сбрасываю звонок. Секунда – и телефон падает мне на колени. Руки леденеют.
Поворачиваюсь к Сане. Он чувствует перемену, уже смотрит на меня, нахмурившись.
– Что случилось? – спрашивает напряженно.
Я пытаюсь что-то сказать, но не могу. Только смотрю. С ужасом. С растерянностью. С тем тупым немым испугом, когда всё рушится в один миг.
– Кто звонил? – его голос тревожный, жёсткий.
Я открываю рот, потом закрываю. Я хватаю телефон, сжимаю его в руках так, что костяшки белеют. Лихорадочно соображаю, как выкрутиться. Саня всё ещё смотрит на меня. Внимательно. В упор. Я знаю этот взгляд – он не поведётся на чушь, но мне нужно попробовать.
– Это мама, – говорю быстро. Голос дрожит, но я стараюсь держаться. – Ей… ей плохо стало. Что-то с сердцем. Просила, чтобы я приехала. Срочно.
Саня прищуривается, изучает моё лицо, а потом коротко и сдержано кивает и возвращается к дороге.
