Текст книги "Развод. Ошибка прошлого (СИ)"

Автор книги: Элли Джелли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 30. Передайте, что я не раскаиваюсь

Эмма

Хожу по комнате, как по раскалённому полу. Ни сесть, ни остановиться. Всё внутри пылает, будто я глотаю собственный стыд. Телефон дрожит в руке, как будто знает, что его не разбили только чудом.

– Да ёб твою мать… – в очередной раз выдыхает Виталик, сидя в кресле, будто прибитый к нему, – Да как, как, блядь, так-то?!!

Он то сжимает голову руками, то хватает пачку сигарет, то швыряет её обратно. Уже не курит – просто держит во рту, не зажигая. А я опять обновляю городские паблики, читаю новости и сводки. Интернет взорван, посты несутся один за другим. Не знаю, можно ли доверять журналистам, но никто из тех, кому звонит Виталик не берет трубку.

«Бандитская встреча обернулась кровью и наручниками». «ОМОН предотвратил массовое убийство». «Кровь на асфальте: силовики пресекли криминальную сходку». «Перестрелка на юге города: Чеченцы и местные группировки попали в засаду».

Пиздец… Это мой самый громкий инфоповод… А я в свое время очень старалась над марафоном для похудения. Чем дольше читаю, тем хуже становится. Точно известно, что есть погибшие. Число постоянно колеблется: то пять, то восемь, то вообще пятнадцать. С какой стороны – не известно. Кто – тоже. Виталя совсем на измене, а я пока держусь, ведь точно знаю, что Сани среди них не было.

Ведь я написала на него заявление.

Сказала, что в машине моего парня постоянно валяются какие-то порошки и таблетки. Для надежности позвонила на горячую линию, чтобы оставить заявку выше. Сообщила когда и по какой дороге он поедет. Страшно представить, что Саня со мной за это сделает. И с Виталиком. Ведь это он подбросил пакетики в машину. Потом видел, как его привезли в отдел. Саню не должны задержать надолго. В пакетиках порошок от гриппа, панкреатин и био добавка, которую я пью для улучшения сна. Надо только дождаться экспертизы, а потом выслушать от следователя, что они дернули Госнакроконтроль из-за ебанутой бабы. Сходку сдала особо ни на что не рассчитывая. Из-за этого вообще не понятно кто в кого стрелял. Наши и чеченцы или ОМОН?

Не смотря на то, что в глубине души считаю, что все сделала правильно – испытываю дикую вину. Саня бы сказал – мусорнулась. Может, еще скажет. Но главное – скажет.

За окном поздний вечер. Виталя спит в кресле, полностью опустошив мини бар моего гостиничного номера. Я продолжаю насиловать его телефон – набираю и набираю одни и те же номера в журнале вызовов. Тишина. Длинные гудки. Некоторые трубки уже отключены.

Местная разборка гремит на всю Россию. К местным новостям подключились федеральные каналы. Теперь я не только рыскаю в пабликах, еще и смотрю новости, которые не особо проясняют ситуацию. Вернее, по телевизору говорят, что погибших пятеро, раз за разом показывают одни и те же кадры – тела на асфальте накрытые белой тканью. Но кто там – не видно. Да и я знаю в лицо только самых близких. Виталик говорит, что при желании могло набраться не меньше пятидесяти человек, включая гопоту среднего порядка. Оружия – валом, нашлись бы руки, кому дать.

К ночи всплывают первые фамилии. Правда не погибших. В телеке называют лидером преступной группировки – Бубнова Кирилла Михайловича. Как я понимаю, Бубен. Знать бы, что там произошло, но спросить не у кого. Не знаю, «утка» это или новым лидером провозгласили Бубна. Со стороны чеченов звучит – Хасанов Зелимхан. Даже показывают его фото. Я сразу его узнаю, он был в нашем доме и пугал меня до чертиков.

Я валюсь с ног от усталости. Всё внутри сжалось, как пружина, которую вот-вот сорвёт. Но я даже разогнуться не могу. В какой-то момент перестаю чувствовать тело. Оно само двигается – заходит в ванную, пьёт воду, включает новости, выключает, проверяет телефон, снова включает. А я – будто где-то рядом. Наблюдаю за собой, как за кем-то чужим.

Когда на часах за полночь, окончательно сдаюсь. Рухнуть бы на постель – нет, это не про меня. Я буквально врезаюсь в неё всем телом, не расправляя покрывало, не снимая одежды. Даже не умывшись. Пусть. Пусть всё будет так, как есть. Хуже уже вряд ли.

Проваливаюсь в сон быстро, но он не приносит покоя. Это не отдых – это бегство. В полусне мне чудится, что кто-то стоит у двери. Что в коридоре скрипит половица. Что телефон вибрирует на подушке. Я вздрагиваю, приподнимаюсь – но ничего. Тишина. Только гул в ушах. Только Виталик тихо похрапывает в кресле, уронив голову на плечо.

В горле пересохло. Усталость липкая, вязкая, как патока. Я не знаю, какой сегодня день. Кажется, прошло полжизни с тех пор, как я стояла на каблуках в ресторане и разыгрывала из себя сволочную жену. Тогда я думала, что всё под контролем. Что я умная. Что умею рулить ситуацией.

А теперь лежу, будто после аварии. И ни одного ответа. Только догадки и страх.

Саня…

Он же поймёт, что это я. Или уже понял. Может, в участке прямо сейчас он смотрит с ненавистью на материалы дела, с которым его должны ознакомить. Может, молчит. Может, рвётся наружу.

Мне не нужно, чтобы он прощал. Главное, чтобы был жив. Остальное потом. Разберёмся. Как-нибудь.

Утро наступает без предупреждения. Будто я и не спала вовсе. Просто моргнула – и стало светло. Голова тяжёлая, как после крепкой выпивки, хотя я даже не пила. Виталик по-прежнему в кресле. Проснулся, но молчит. Смотрит в одну точку, будто и не он всё это устроил. Будто и не он стоял с пакетиками у машины, а теперь живёт на моём кресле.

Я встаю с кровати и иду в душ, машинально. Двигаюсь на автомате. Мытьё головы, бальзам, крем для глаз – всё привычно, выучено, как военный устав. И всё равно руки дрожат. Тональный крем ложится неровно. Приходится стирать и наносить заново.

Мне нужно поехать в полицейский участок. Не думаю, что Бойцова уже выпустили. Надо отнести ему какие-нибудь вещи.

На такси еду в супермаркет. Хожу между стеллажей, как призрак. Беру самое простое: чёрную футболку, упаковку носков, трусы. Набор мыла, шампунь, зубную пасту и щётку. Жвачку. Сигареты – его любимые, я запомнила. И сладости – шоколадки, печенье, вафли. Не знаю, дадут ли, разрешат ли, но кладу всё в корзину. Пусть будет.

Пакет получается тяжёлым. В руках давит не столько весом, сколько мыслью – что всё это не только из заботы, еще из-за чувства вины. Я виновата. До глубины. По самую шею. Но я не могу всё вернуть назад. Да и не стала бы.

Перед входом в участок сердце ухает в горло. Ноги будто ватные. Но я не останавливаюсь. Дыхание – поверхностное. Ладони вспотели.

– Я... – подхожу к окошку, – Я хотела передать вещи задержанному. Бойцов Александр Александрович. Вчера привезли.

Женщина за стеклом смотрит внимательно. Хмурится.

– Родственница?

– Жена, – отвечаю, и только теперь понимаю, насколько странно это звучит. Да и не жена я ему больше.

Но она не задаёт вопросов. Берёт пакет. Проверяет. Кивает.

– Передадим. Ожидайте.

Я сажусь на скамейку у стены. Губы пересохли. Потом встаю и опять подхожу к окошку.

– Это… – я сглатываю, – Это я написала на него заявление. Я могу увидеть следователя? Мне нужно с ним поговорить…

Женщина за стеклом – типичная тётка из приёмного окна, в вязаной кофте, с короткой химией и равнодушными глазами. Она отрывается от бумаг, поднимает взгляд. Приглядывается ко мне. То ли жалеет, то ли презирает. Не понять.

– Подождите, – чеканит гнусавым, недовольным тоном.

Она берёт трубку, нажимает кнопку. Говорит в неё быстро, сжато, по-деловому:

– Тут пришла… супруга Бойцова. Говорит, по его делу. Да. Хорошо.

Вешает трубку.

– Сейчас за вами спустятся.

Я киваю, снова сажусь на скамейку. Внутри всё клокочет, пытаюсь дышать глубже. Слишком тесно в груди. То ли страх, то ли стыд, то ли желание всё вывернуть обратно.

Проходит минута. Потом другая. Из-за двери выходит мужчина. Лет сорока. Высокий, с мешками под глазами и какой-то усталостью в движениях. Пиджак мятый, галстук сбился. Он смотрит на меня, как будто сразу всё понял.

– Эмма Постовская? Пойдёмте.

Я встаю. Руки становятся липкими, сердце вздрагивает. Кабинет обычный, как в поликлинике: жёлтые стены, облезлая мебель, серый стол с кучей папок. Воздух пахнет пылью, старой бумагой и чем-то тревожным, как будто тут всегда немного душно, даже зимой.

Следователь усаживается, открывает папку, взгляд бегло пробегает по бумагам. Я стою, не зная, куда деть руки, потом сажусь на край стула, как на экзамене.

– Можно мне его увидеть? Бойцова.

Он отрывает глаза от бумаг, смотрит прямо, тяжело.

– Нет, – спокойно говорит он. – У нас не санаторий. Это не свидание, и не приёмный день.

Я молчу. Киваю. Сжимаю пальцы в замок на коленях. Потом собираю остатки храбрости.

– А когда его отпустят?

Он долго смотрит на меня. Ни жалости, ни раздражения – ничего. Пусто. Он, кажется, привык, что у людей рушится жизнь прямо перед ним.

– Ну, милая, кто ж его теперь отпустит? – честно говорит он. – Всё зависит от экспертизы. Порошки, таблетки – всё должно пройти проверку. Пока идёт разбор, он будет под стражей. А уж сколько дадут – зависит от граммовки.

– Это я подбросила ему эти пакетики, – говорю сразу, пока он не стал меня выпихивать.

Он поднимает брови. Ясно, что не ожидал.

– Что?

– Вещества в машине Бойцова. Это я положила. Там нет наркотиков. Обычные аптечные препараты – порошок от простуды, панкреатин, витамины. Можете сами проверить. Я знала, что вы найдёте. На это и был расчёт.

Он отклоняется назад в кресле, складывает руки на животе, смотрит, прищурившись.

– И зачем, если не секрет?

– Чтобы он не попал на разборку, – говорю спокойно. – Я понимала, чем это может закончиться. И я не хотела, чтобы его убили. Поэтому сделала то, что сработает быстрее всего. Вы ведь отреагировали. Приехали. Забрали. Живой? Живой.

Он молчит. Несколько секунд. Смотрит долго, уставше. Как врач, которому в третий раз за день привели пациента с самопереломом пальца "чтобы не идти в школу". Потом выдыхает и меняется в лице. Не понимаю, он собирается смеяться или орать. Разговоры глазами с Саней шли куда проще. В итоге не делает ни того, ни другого.

– Понимаете, – говорит он, – вы сейчас сами признались в даче ложного доноса и фальсификации улик. Это, между прочим, не из области "поругались и помирились".

– Знаю, – говорю. – Но, если вам это нужно – оформляйте. Мне не жалко.

Он снова молчит. Потом, наконец, хрипло произносит:

– Он, когда узнает, вы знаете, что он с вами сделает? Мне потом на труп выезжать?

– Не хотелось бы, – говорю с глупой мордой.

Следователь закрывает папку и смотрит на дверь.

– Ладно. Пока всё. Вещи мы передадим. Визитов не будет – не положено. О дальнейших действиях узнаете по вызову. Экспертиза в любом случае будет, но сомневаюсь, что быстро. И без того город на ушах, дел по горло. Если там и правда не наркотики – скоро выйдет. Советую, бежать.

Я киваю. Встаю.

На выходе бросаю, не оборачиваясь:

– И, кстати. Я не раскаиваюсь. Можете так ему и передать!

Глава 31. Предательница с передачками

Саня Бойцов

Воздуха нет. Вообще. Как будто сжали стены. Камера – как купе в поезде, только вместо двух человек – восемь. И это если не считать того, что один спит на лавке, другой на полу, третий сидит на корточках, потому что больше негде. Потолок низкий, света мало, воняет потом, грязными ногами и человечьим страхом. Я сижу, прижавшись спиной к стене, в углу. Тут хотя бы не задевают, когда мимо проходят. Вдох – тухлое тепло. Выдох – злость. Лампа под потолком то мерцает, то гаснет, как будто тоже хочет сдохнуть. Я сижу здесь двое суток. Или трое? Похуй. Голову мутит. Мысль – одна. Кто подкинул. Кто знал. Кто слил. Только у одного человека был повод, была причина, была возможность. Я целовал этого человека пару дней назад. А теперь хочу задушить голыми руками.

Эмма. Все срослось само собой.

Сначала, я думал меня подставил кто-то из братской династии, чтобы вывести из игры. Край – слил кто-то из мужиков, чтобы занять мое место. А потом в камеру стали заселять первых пребывающих, и всё стало на свои места. Из близких в хату заехали Гриня и Миха, остальных раскидало по другим. Они от души мне поведали, как пересрали, когда я не приехал, как не знали, что делать. Думали, меня уже хлопнули. Долго совещались, решали, стоит соваться или нет, в итоге временно избрали лидером Бубна и поехали наказывать чеченцев. Разговор завязался очень горячий, с первого приветствия. Чеченов было не меньше наших, бойня планировалась капитальная. Гриня сказал, что кто-то из наших пиздюков в ужасе ломанулся в кусты. Битва вот– вот должна была начаться и тут нагрянул ОМОН. Дальше треш. Кто-то начал палить, кто-то бросился в рассыпную. Чечены открыли огонь, начался неуправляемый замес. Зацепило кого-то из наших. Мы не первый день в теме, не в первый раз в СИЗО, и беспределом никогда не занимались. Все знают: накрыли – лучше лечь лицом в пол и через пару дней выйти. Преступления– то не было. Гуляй дальше. А тут почти третья чеченская кампания, под пулями. В результате повязали почти всех. И наших, и этих. СИЗО ломится от такого резкого наплыва. Мужики в стрессе. Очень тупо вышло, так ничего и не решили, а теперь могут присесть за покушение на представителей власти. И все гадают – кто же сдал? Кто мусорнулся? Точно не чеченцы, они бы тогда не палили. А из наших кто? Если все на месте. Кто, кто?

Блогер, сука! И пидарас Виталик, которого настоятельно просили с ней не разговаривать и ни на что не соглашаться. Помощник хуев! И эта… звезда… Ненавижу просто! Сдала мусорам, а теперь передает передачи. Чтобы что? Чтобы я умилился ее заботе? Спасибо, милая, что посадила, чтобы меня не застрелили! Всё внутри будто замёрзло. Я же знал, что она такая. Просто был слишком ей очарован, закрывал глаза на то, какие мы разные. Думал, как-то притремся. Но нет.

Эмма не дала мне сделать то, чего я хотел. То, чего требовала моя душа и мои принципы. Влезла, перекрыла кислород, мокнула головой в дерьмо. Мне не страшно здесь сидеть, я привык к спартанским условиям. Но она спрятала меня за своей юбкой, не смотря на то, что свой выбор я сделал, и был готов ко всему. Создала неприятности куче людей вокруг. Еще неизвестно чем это закончится. Что будет, если мужики узнают откуда растут ноги? Мне в своих стрелять? Проблема не решена, все сидят, смотрят на меня косо, будто догадываются. Вот не зря баб никогда ни во что не посвящают. Ну нельзя! Иначе будет такой беспредел! Чувствую себя ужасно злым и чертовски униженным! Преданным! Слабым! Хуже было только первые часы в камере, когда я здесь, один, а все остальные – там. И я ничего не могу сделать и ничем не могу помочь.

– Бойцов! На выход!

Голос с той стороны решётки, как удар по голове. Поднимаюсь медленно, лениво – колени затекли, мир перед глазами двоится. За спиной кто-то бухтит:

– А почему только Бойцов? А нас когда? Прости, брат. Сейчас мы не в одной лодке. Тебе же не связала руки твоя же женщина, не давая принимать решения.

Конвойный молчит, только кивком показывает – за мной. Иду по коридору, как по прямой кишке. Стены облупленные, запах плесени и мокрой куртки. За каждым углом – подозрение. Каждый взгляд – будто осуждает, догадывается.

Дверь скрипит. Вхожу. За столом – знакомое лицо. Помню его интонацию: вежливый, но как будто костяшками по зубам.

– Ну, проходите, Бойцов, проходите, – говорит, будто старого приятеля встречает. – Присаживайтесь.

Сажусь. Молчу. Он листает бумаги с таким видом, будто решает, не назначить ли мне расстрел, и на обед.

– Экспертиза пришла. Ваших пальчиков на зиплоках нет. В пакетиках пустышки. В крови – алкоголь, но, к счастью, у нас за это пока не сажают.

У меня будто воздух из головы вышел. Даже не радость – опустошение. И совершенно никакого облегчения. Просто тишина.

– И? – переспрашиваю тупо.

– Я говорю, свободны вы. Можете идти.

Молчу. В горле першит. Хочется выругаться, засмеяться, бросить ему что-то типа: "Ну спасибо, блядь, за гостеприимство!" Но сдерживаюсь. Он смотрит внимательно, чуть прищурившись, потом добавляет, не отрывая взгляда:

– И, Бойцов… Пожалуйста, не убивайте свою женщину, ладно? У меня из-за вашей банды дел по горло и куча проверок. Мне некогда этим заниматься.

Я даже не удивился. Видимо, все всё знают. У нас в городе слухи быстрее электричества.

– Я вывезу ее в другой регион, – бурчу, вставая. Он усмехается.

Выходим в коридор. Двери за спиной – хлопают как пасть. Я один. Свободен. Но будто голый. И голос этого мента в голове: «Не убивай свою женщину»

Смешно. Если б можно было – убил бы к ней чувства.

Свет бьёт в глаза, как фонариком в рожу на разборке. Я морщусь, щурюсь, будто вынырнул из колодца прямо на прожектор. Коридоры закончились, ментовские двери закрылись за спиной, и я снова на воздухе. От свободы першит в горле. Пахнет свежей листвой, дождем и бензином. Двигаюсь быстро, не оглядываясь. Хочу домой. Душ, тишина, водка. Надо набухаться, чтобы опять отключиться. А сердце уже чует беду.

И точно. Вот она. Быстро мчится с другой стороны здания, от центрального входа.

Я пытаюсь проскочить мимо, сжавшись, как шпана мимо участкового, но она несется так стремительно, что в следующее мгновенье я уже ощущаю на себе ее руки. Я делаю шаг назад, но поздно. Эмма уже прижимается, уже тараторит, уже цепляется за грудь, как будто я её спаситель, а не тот, кому она чуть не устроила уголовку.

– Не злись на меня, пожалуйста! – говорит сбивчиво.

– Отойди, – говорю хрипло. – Пока не поздно…

Она только крепче хватается и пытается преградить мне дорогу.

– Ну, Саш, – смотрит тоскливо.

– Отойди, говорю, – повторяю громче. Хватаю ее за плечи, отставляю ее в сторону и быстро иду дальше.

– Саня, ну подожди! Так же всем будет лучше. Я же узнавала, все ваши – живы. Только травмы и ранения.

– Да ты чё, издеваешься? – вскидываюсь, пытаясь отцепить её руки. – Кому так будет лучше? Мне? Ты меня спросила? Лучше от того, что я просто съехал? Отсиделся как крыса?

– Но я не хотела…

– А мне плевать, что ты хотела, – взрываюсь с яростью. – Хотела или нет – ты сделала. И я тебе этого не прощу. Никогда. Я был готов уступать тебе в какой-то херне, чтобы ты порадовалась. Но я не позволял решать за меня мою судьбу. Чтобы потом всю жизнь думать о том, что я сыкло! Что я отсиживался, когда прессовали наших, когда убивали Костенко, когда делили мой город! Враги забрались в мой дом, убили моих собак – моих друзей, мою семью! До смерти напугали мою женщину, угрожали мне, запугивали. А я? Не отомстил за это? Позволил так себя нагнуть? Молча схавал и продолжил спать с любимой? А нет! Это же ты позволила так меня нагнуть! При этом, сама в критической ситуации, ты не побежала – осталась, чтобы попытаться мне помочь! А мне такой возможности не дала… Спрятала меня, как желторотого молокососа… Уйди от меня, Эмма! Пока я что-нибудь с тобой не сделал! Езжай домой! Ты хотела, чтобы я остался целым – я остался! Но вместе мы больше не будем! Я даже смотреть на тебя не могу!

Эмма отшатывается, как от пощёчины. Стоит, прижав ладони к груди. На глазах уже слезы. Но сегодня они на меня не подействуют. Вообще больше не подействуют. Она прижимает ладонь к губам. Не плачет – сдерживается. Но я уже знаю: как только отвернусь, зальётся, потому что не выдержит. А я выдержу. У меня другого выбора нет. И я прохожу мимо. Мимо неё, мимо её тихой истерики, мимо моих воспоминаний. Всё внутри жжёт, но я иду, не оборачиваясь. Потому что если обернусь – всё. Опять начну поддаваться той, что меня же и топит.

Глава 32. Соберись, Боец!

Саня Бойцов

Дверь скрипит, будто и она соскучилась, пока меня не было. Захожу в дом – тишина. Такая густая, что кажется, в ней можно утонуть. Скидываю куртку, швыряю ключи на полку – мимо. Звук металла по стальной обувнице – громкий, как выстрел.

А следом – опять тишина.

Тянет в грудной клетке, будто сердце натянули на струны. Пахнет её духами. Неярко, тонко… но точно – её. В голове тут же несется: как она шмыгала носом по утрам, как щёлкала чайником, как напевала бестолковую песню.

Зачем ты пела, Эмма? Чтобы я теперь вспоминал?

Кухня чужая. Не то что чужая – фальшивая. Розовые чашки. Сука, розовые! На одной написано «Доброе утро», на другой – «Ты мой космос».

Меня воротит. Но не от чашек.

От того, что эти чашки выбирала Эмма. Для нас.

Подушки на диване – декоративные, яркие, бессмысленные. Вазочки. Свечи. Камушки с надписями: «Спокойствие», «Надежда», «Дом».

Спокойствие – ёбнишься!

Открываю холодильник – она даже туда добралась. Баночки. Соусы. Курица. Нарезки. Меня бросает в дрожь.

Сажусь. Просто сажусь и сижу. Руки на коленях. Плечи вниз. Спина – как после вспаханного поля. Не могу дышать. Не могу чувствовать. Хочу заорать.

Хочу, чтобы вырвало всю эту тоску вместе с лёгкими. Но молчу.

Потому что я Саня Бойцов, и если сломаюсь сейчас – всё.

Поднимаюсь.

Беру подушки – в кладовку. Вазочки – туда же. Свечи – за дверь. Камни – в мусорное ведро. Не кидаю, не швыряю. Спокойно. Холодно. Словно зачищаю поле боя.

Я не злюсь на неё. Я злюсь на себя.

За то, что дрогнул, стал слабым. За то, что допустил мысль стать домашним.

Открываю окно. Воздух врывается, как свобода. Как плевок в лицо. Свежо. Чисто. Не по мне. Я грязный изнутри. Злой. Израненный. Тянусь к бутылке. Ставлю на стол. Смотрю. Не пью.

Потому что знаю: если начну – всё.

Провалюсь. В эту тоску. В обиду. В желание забыть.

А забыть не выйдет. Это ж не девка, которую я бросил. Это дыра в груди.

Сажусь снова.

Утыкаюсь в ладони. Дышу. Глубоко. Ровно. Как на зоне. Как на войне.

Молчу. Потому что сказать нечего. Потому что некому.

Сглатываю.

Нет. Не думай. Не чувствуй. Не позволяй. Ты же выбрал. Выбрал быть один.

Значит – держи и будь. Так и проходит вечер.

Просыпаюсь от шума.

Где-то на кухне гремит посуда. Что-то падает, кто-то чертыхается.

Я сразу понял – Эмма. Опять пришла мириться, в своем стиле, как ни в чем не бывало. Опять решила, что может врываться в мою жизнь, будто ничего не случилось.

Подскочил, злющий. Всё нутро вскипело.

– Да что ж ты не поймёшь, а? – пробормотал сквозь зубы, накидывая майку.

Прошёл по коридору босиком, тяжело, будто шагами давлю злость. Сердце – в горле, кулаки сжаты. Готов уже влететь на неё с криком: «Как еще тебе объяснить?»

Захожу и замираю.

– Ой! – испуганно подпрыгивает тётка у мойки. – Господи, Александр, вы меня напугали!

Секунда – и в голове что-то переключается. Это не Эмма.

Это Нина. Помощница. Милая, седая, с привычной розовой кофточкой и добрыми глазами. Эмма говорила, что дала ей ключ.

– Простите, руки дрогнули! – Она хлопает себя по груди. – Хотела передвинуть, чтобы помыть, а оно посыпалось…

Я моргаю. Отпускает не сразу. Горло пересохло. А злость, которой накрутил себя, так просто не исчезает.

– Всё нормально, Нин. – Говорю хрипло. – Ничего страшного.

– Я могу уйти, конечно... – суетится она, вытирая руки о полотенце. – Я думала, вас не будет, как всегда…

– Оставайтесь, раз начали.

Делаю вид, что смотрю на улицу.

А на самом деле просто не хочу, чтобы она увидела мои глаза. В которых и злость, и облегчение, и что-то, что больнее всего – опять эта тупая слабость. Садится тяжело в грудной клетке. Я и правда подумал, что это она. Что пришла. И это, сука, самое страшное – что я ждал.

Я поел на автомате. Что-то шипело на сковородке, что-то бурлило в чайнике, а у меня перед глазами стояло только одно – её лицо.

Её руки, сжимающие меня у выхода из СИЗО. Её голос, предательски сбивчивый. Не злись на меня…

Не злись? Да я живым себя не чувствую с тех пор, как ты влезла в мою жизнь.

Сказал Нине, чтобы пока не приходила, что собираюсь уезжать. Съездил в магазин, купил новую личинку для замка, чтобы на этот раз ко мне точно не нагрянули гости. Заколотил выбитое окно, коридор сразу стал похож на полуподвал.

Ночь. Комната зависла в темноте. В окне отражается уличный фонарь – тусклый, жёлтый, одинокий. Я лежу на спине, уставившись в потолок, которого не видно. Тишина такая, что слышно, как в груди стучит сердце. Глухо, неровно. Как молот по рельсе. Сна нет. Постоянно мерещатся привычные звуки, которые запомнил этот дом, но теперь они исчезали: цоканье лап по гальке за окном, редкий лай, скрип с противоположной стороны кровати.

А на деле – тишина.

Телефон вспыхивает неожиданно.

Эмма. Сердце сжимается. А потом начинает колотиться ещё сильнее. Я тупо смотрю на экран, не дыша. Чувствую, как внутри всё наполняется. Чем? Злобой? Радостью? Обиженной нежностью?

Отвечаю. Сам не знаю зачем. Просто беру трубку.

– Чего? – спрашиваю хрипло. Зло. Не так, как чувствую. Так, как должен.

Пауза. И вдруг её голос. Тихий. Настоящий. Ночной.

– Ничего. Хотела сказать, что люблю тебя.

Тепло по телу. До самой груди. До солнечного сплетения.

– И скучаю, – шепчет, – Я надеюсь, ты скоро успокоишься и мы поговорим нормально.

Я не отвечаю. Просто лежу, глядя в потолок. И всё, что я чувствую, – это то, как сильно я хотел ее услышать. Тряпка, блядь…

– Не звони мне больше, – выдавливаю. Глухо, твёрдо, как будто приговариваю сам себя.

– Я всё равно буду, – спокойно говорит она.

И я чувствую, как уголки губ хотят дрогнуть. Сука, не смей. Не смей.

– Для чего? Я тебе уже все сказал. Ничего не изменится.

– Ну вдруг изменится, – Эмма вздыхает.

Закрываю глаза. Говорю себе, что злюсь. Что это неправильно.

Молчание. Только её дыхание в трубке. Как будто она рядом лежит. Рука на животе, волосы щекочут плечо.

Я сбрасываю.

Телефон швыряю обратно на тумбочку. Он глухо падает, экран тухнет.

Я отворачиваюсь. Лежу, стискивая зубы.

Сделал правильно. Сказал, как надо.

Но внутри всё будто выгорело. До тла. Всё, давай, соберись, Боец!