Текст книги "Лето, когда мы пропали"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Глава 35

Сейчас

Когда я приехала в Лос-Анджелес, какое-то время я была бездомной. Когда какой-то парень попытался пристать ко мне в приюте, я так сильно ударила его по горлу, что он на меня заявил. Я врала при устройстве на работу, воровала еду в магазинах, встречалась с владельцем клуба, чтобы посещать концерты, и переспала с продюсером, чтобы сделать демозапись. Я была жестокой и расчетливой двадцать четыре на семь и совершенно ничего по этому поводу не чувствовала.

Я ожесточилась в тот день, когда вышла из церкви и оставила Люка позади. В тот момент я перестала надеяться, что когда-нибудь стану хорошей, любимой или даже счастливой. Я просто решила выживать – не более того. Так было проще.

Сейчас, когда я встречаю недоуменный взгляд Люка, когда нас выводят из зала в наручниках, я понимаю, что мне нужно снова стать прежней. Я причиню боль кому угодно – даже Донне и Люку, – чтобы вытащить его.

Донна бежит рядом со мной.

– Джулиет, что происходит?

В идеальном мире я бы рассказала ей всю ужасную правду, прежде чем она услышала бы версию Грейди, но я не уверена, что моя звучит намного лучше, и боюсь, что она не сделает то, что нужно, если все узнает.

– Люк ни в чем не виноват, – шепчу я. – Я знаю, это выглядит жутко, просто поверь мне… Люк не имеет к этому никакого отношения. Ты должна вытащить его. Найди Харрисона. И попроси Дрю позвонить хорошему адвокату.

Я не уверена, что она это сделает. Я бы на ее месте не стала.

Меня и Люка увозят на разных машинах. Я не произношу ни слова и не плачу. Держу себя в руках и пытаюсь решить, кому позвонить, когда меня посадят. Моему агенту, кому-то из звукозаписывающей компании, моему менеджеру, менеджеру Люка? Кто потеряет больше всех денег после нашего ареста? Кто будет стараться лучше всех, чтобы все уладить? Я не знаю.

Никто из них не будет стараться сверх необходимого.

Все в участке поворачивают на меня головы, когда я вхожу, – думаю, не каждый день можно увидеть, как арестовывают знаменитость в атласном платье в пол, – и я смотрю прямо на них, ищу взглядом того человека, который сможет помочь. Меня фотографируют и снимают отпечатки пальцев, но единственное, что меня волнует, – с кем я могла бы трахнуться, кому пригрозить или кого подкупить, чтобы вытащить отсюда Люка.

– Мы хотели бы поговорить с вами о той ночи, когда умер Дэнни, – говорит полицейский.

– Я хочу позвонить адвокату.

– Всего несколько вопросов.

Я смотрю на полицейского в упор, пока он не протягивает мне телефон.

Я звоню Бену, адвокату Дрю и моему другу. Не думаю, что он занимается уголовными делами, но он умный до чертиков. Вместе с Харрисоном они, по крайней мере, смогут добиться, чтобы Люка выпустили под залог, пока мы не найдем какое-то решение.

Он отвечает после первого гудка.

– Джулиет, ничего не говори, – предупреждает он. – Дрю мне все объяснила, я уже еду. Твой друг Харрисон, вероятно, сейчас уже в участке. Мы все уладим.

Донна сделала, о чем я попросила. Впервые с момента, как все закрутилось, на глазах наворачиваются слезы.

Я с трудом сглатываю.

– Обо мне не беспокойся…

– Когда я сказал тебе ничего не говорить, я имел в виду ничего, – рычит он. – Да, я знаю, о ком ты беспокоишься. Мы с этим разбираемся. Просто потерпи там и держи рот на замке.

Бен звучит уверенно, хотя он всегда звучит уверенно.

И он, возможно, просто пытается заткнуть мне рот.

Меня помещают в плохо освещенную камеру с двусторонним зеркалом, металлическим стулом и дешевым деревянным столом – прямо как показывают по телевизору. Полагаю, что с минуты на минуту войдут два следователя и начнут играть в хорошего-плохого полицейского. Один предложит мне стакан воды, другой будет швырять стулья.

Я все жду и жду, но никто не приходит. Я опускаю голову на сложенные перед собой руки и пытаюсь придумать запасной план на случай, если у Бена и Харрисона ничего не получится. Но в голову ничего не приходит. И в итоге я просто представляю, как Люк покачивается рядом со мной в гамаке и говорит, что все в порядке. И вот тогда я наконец начинаю плакать.

Не знаю, когда слезы уступают место сну, но я резко просыпаюсь от звука открывающейся двери. Не представляю, сколько прошло времени.

– Вы свободны, можете идти, – говорит парень в форме.

Я таращусь на него, ожидая услышать условия. Ожидая, что он скажет, что Бен внес залог или что я обязана явиться в суд через час.

– Просто так?

Он выгибает бровь.

– Вы надеялись остаться?

Меня ведут к столу регистрации, где возвращают клатч и туфли. Харрисон ждет в конце коридора, на нем до сих пор смокинг.

Я открываю рот, и он тут же качает головой, предупреждая меня пока не говорить ни слова. Только когда мы отходим от двери и идем по коридору, он заговаривает:

– Люк в порядке.

– Его выпустили?

Он снова качает головой.

– Пока что нет, но думаю, это дело времени.

– Не понимаю, – шепчу я. – Если у них достаточно оснований, чтобы нас арестовать, что изменилось теперь?

– Все их доказательства косвенные. Ремешок Люка вокруг лодыжки Дэнни ничего не доказывает. Грейди рассказал им о вашем с Люком романе и твоей ссоре с Дэнни в ночь его смерти – они получили мотив, но и его теперь у них тоже нет. Донна позаботилась об этом.

Я замираю.

– Донна?

– Она дала показания полиции, что разговаривала с Дэнни в тот вечер, и он ей сказал, что собирается совершить тот же прыжок, что и Люк.

Я сидела прямо рядом с Дэнни, когда он разговаривал с Донной.

И о прыжке там вообще не упоминалось.

Я хмурю брови.

– Что? Это не…

Он обрывает меня предупреждающим взглядом и кладет на плечо руку. Однако улыбка у него мягкая.

– Она любит вас с Люком как собственных детей, Джулиет.

«Она солгала», – вот что он имеет в виду. Она узнала сегодня вечером, что мы с Люком были вместе и что Дэнни прыгнул из-за этого, но она все равно солгала, чтобы спасти нас.

Но значит ли это, что она простила нас? Не могу представить, что кто-то на такое способен.

Он оставляет меня у входа в вестибюль, сказав, что ему нужно кое-что уладить. Я выхожу одна и вижу, что меня ждет Донна. Она протягивает руки для объятия, и я иду прямо к ней, как ребенок, которым все еще остаюсь внутри. Напуганная пятнадцатилетняя девочка, не уверенная, что кто-нибудь когда-нибудь о ней позаботится.

Но теперь я знаю. Донна заботилась. Все это время. Так же как и Люк.

– Мне так жаль, – шепчу я.

Она крепко меня обнимает.

– Я сделаю все для своих детей… всех своих детей. Я не глупа. Я знаю, что происходит много такого, о чем я не догадываюсь. Но я точно знаю, без тени сомнения, что ни ты, ни Люк никогда бы намеренно не причинили вреда Дэнни. Ты в этом не виновата, Джулиет. Мы были несправедливы к тебе. Я поняла это давным-давно.

– Но я…

Она качает головой.

– Ты нуждалась в нас, а мы воспользовались этим в своих интересах. Я хотела дочку, а Дэнни – легкую любовную историю, но не может быть такой истории со сложной девушкой. Мы не считались с тобой, а ты даже слова ни разу не сказала.

– Мне не на что было жаловаться. Вы меня спасли.

Она сжимает мне руку, смаргивая слезы.

– О, ну это мы уже выяснили, не так ли? Мы нашли тысячу разных слов, чтобы описать, как тебе повезло, просто чтобы ты оставалась с нами. – Она ведет меня к креслу и присаживается рядом. – Я подозревала, что вы с Люком испытывали чувства друг к другу. Если бы я была лучше и сильнее, я бы отпустила тебя. Но я хотела того, что было лучше для меня, а не для тебя. Ты в него сразу влюбилась, не так ли?

– Прости, – шепчу я. – Дэнни я тоже любила, но по-другому.

Она обнимает меня, и я кладу голову ей на плечо.

– Я знаю, милая, – говорит она, и по голосу слышно, что она улыбается. – Как ты думаешь, почему я позвала вас помогать мне?

Мы сидим так некоторое время, и внутри меня словно открываются глаза. Ни одна проповедь пастора не смогла убедить меня, что существует что-то более важное, чем я сама. Но любовь и прощение Донны настолько необъятные и настолько прекрасные, что не могли возникнуть из ниоткуда.

Может быть, я до сих пор не верю в Бога, но я верю в нее и Люка, и прямо сейчас… этого достаточно.

* * *

В три часа ночи входит Либби. Я сразу напрягаюсь и сажусь. Она неуверенно машет мне рукой, когда Харрисон заводит ее в участок.

Не знаю, что она здесь делает и что я ей скажу, если она захочет поговорить. Я уверена, Грейди рассказал ей совсем другую версию произошедших той ночью событий, и, возможно, для нее будет лучше в нее искренне верить. У нее будет от него ребенок через несколько месяцев, поэтому мои предупреждения станут слишком запоздалыми.

Она пробыла на даче показаний всего около получаса. Харрисон выходит вместе с ней.

– Твой друг Бен все еще там, но, похоже, все хорошо, – сообщает он нам. – Почему бы вам немного не поспать? Думаю, к утру его выпустят.

Донна переводит взгляд с него на меня. Она понимает, что я никуда не уйду.

– Думаю, мы останемся еще ненадолго, – говорит она.

Мы возвращаемся на наши места, и Либби опускается в кресло рядом.

– Да, – начинает она. – Любопытная ночь.

Я нервно смеюсь.

– Да, так и есть.

– Прости, – говорит она, и ее глаза наполняются слезами. – Я сказала им правду.

Я сглатываю. Черт. Может быть, все складывается не так, как хотелось бы.

– Какую именно правду?

– О той ночи, когда умер Дэнни. – Она смотрит на свои руки. – Тогда на пляже он поссорился с Грейди. Я знаю, все думали, что это был Люк, и я не стала их переубеждать, иначе было бы очень плохо, если бы все вылезло наружу.

Мы с Донной переглядываемся.

– Что именно вылезло бы наружу? – спрашивает она.

– Грейди выступал против вашего отъезда в Никарагуа. Я с ним была не согласна, но знала, что он этим занимался. Многие знали. Он проводил собрания, организовал кампанию по написанию протестов, а Дэнни об этом узнал. Я думала, что Грейди просто нужны были деньги, чтобы остаться здесь, но теперь… вряд ли дело было в этом. – Она сглатывает. – Грейди сказал мне прошлой ночью, что ты его шантажировала. Что ты сочинила какую-то историю про него. Хотя история не выдуманная, так ведь?

У меня опускаются плечи. Я хочу солгать, но не могу.

– Не выдуманная. Мне так жаль. Я бы сказала тебе, если бы могла. Грейди бы повесил все случившееся на Люка, если бы я сказала хоть слово.

Она долго молчит.

– Думаю, я уже знала. Я кое-что обнаружила в доме, на его компьютере и в телефоне. У него всегда находилось оправдание… но я знала. – Она тихонько смеется сама с собой. – Чувтвовала. Я никак не могла понять, почему он так сильно тебя ненавидел. А теперь все стало понятно.

Ну конечно. Не понимаю, почему мне это раньше не приходило в голову – вот причина его ненависти по отношению ко мне.

– И что же ты будешь делать? – спрашиваю я.

– Она, конечно же, поедет со мной домой, – говорит Донна. – Мне понадобится кое-какая помощь. Мы уволили Хилари. Она позволила Кэшу – человеку, который напал на тебя, на нашего самого большого спонсора, – присутствовать на нашем торжественном мероприятии. Она едва ли похожа на человека, который должен принимать решения, касающиеся наших детей. Либби, если ты не возражаешь отвезти меня домой, я была бы очень благодарна. Джулиет, я могу убедить тебя поехать с нами? Здесь все может затянуться еще на несколько часов.

Я хочу убедиться, что Люка действительно отпустят. Что больше ничто не пойдет не по плану.

– Я бы хотела остаться… или ты думаешь, что он не хочет меня видеть?

Она склоняет голову набок.

– С какой стати?

По многим причинам. Например, только из-за меня он провел эту ночь в тюрьме.

– Я о многом врала, Донна, – шепчу я. – Я лгала тебе, но ему – еще больше. И я причиняла ему боль. Снова и снова.

Она берет мою руку в свою.

– Милая, ты делала это ради него. Он поймет. И он поймет, какой мудрый поступок это был.

Я сглатываю.

– Но ведь все оказалось напрасно. Я, наверное, сделала только хуже.

Она улыбается.

– Разве вы могли позволить себе нанять хотя бы одного крутого адвоката, не говоря уже о двух, семь лет назад? Разве вы могли позволить себе хоть какого-то адвоката? Я была не в состоянии помочь, Люк потерял бы всех спонсоров. Как ты вообще можешь говорить, что все напрасно?

Я кусаю губу.

– У меня просто такое чувство, что из этого ничего хорошего не выйдет.

– Джулиет, просто ты все еще не веришь, что заслуживаешь счастья. Только на этот раз, хотя бы ради меня, имей чуть больше веры.

Я встаю и долго ее обнимаю. Человек – странное существо. Он может свести к нулю ваше доверие. Но в то же время благодаря другому человеку можно снова обнаружить внутри себя маленькое зернышко чего-то нежного, обнадеживающего, полного любви – чего-то, способного прорасти.

Однажды я это уже почувствовала. А сегодня вечером благодаря Донне увидела, что эти зернышки все еще есть во мне.

Я обнимаю Либби, и они вместе уходят.

– Да, и, Джулиет, когда его освободят и все получится именно так, как я сказала, отдохните денек-другой, ладно? У нас, в конце концов, снят номер в отеле. А я увижусь с вами, когда вы немножко отдохнете. – И тут Донна, бывшая жена пастора, подмигивает мне. А Либби, нынешняя жена пастора, стоит позади нее, выпучив глаза, и одними губами произносит: «О боже мой» – а потом поднимает два больших пальца вверх.

* * *

В течение нескольких часов в участке относительно тихо. В своем красном атласном платье я чувствую себя ужасно неуместно, но в конце концов отключаюсь, и мне снится Люк, свернувшийся калачиком рядом.

– Это самый неудобный гамак, в котором я когда-либо лежала, – говорю я ему.

– Еще не слишком поздно. Мы еще можем поехать в Париж.

* * *

Я прижимаюсь губами к его шее. От него странно пахнет каким-то чистящим средством типа Windex.

– Я думаю, нам нужно купить новый гамак.

– Джулс, – говорит Люк, но это не Люк из сна. Это реальный Люк. Я моргаю и открываю глаза, обнаруживая, что лежу на двух креслах, а он склоняется надо мной.

Его челюсть плотно сжата. Из-за меня он провел целую ночь в тюрьме. А мне интересно, размышлял ли он о том, как много из-за меня страдал год за годом. Ему пришлось наблюдать, как я согласилась выйти замуж за Дэнни, несмотря на обещание убежать с ним, после многих лет вдалеке, желая быть со мной и всячески проявляя заботу. А потом ему пришлось наблюдать, как я ухожу с таким видом, будто он вообще ничего никогда для меня не значил.

– Пойдем, – говорит он.

Я с трудом встаю и следую за ним на улицу, моргая от слишком яркого солнца. Он заходит за угол полицейского участка, и я иду за ним.

Он пялится в телефон. В этом чувствуется какая-то нарочитость, будто ему хочется отгородиться от меня.

– Люк? – Я касаюсь его локтя. – Я…

– Это наша машина, – говорит он, кивая на Kia, въезжающую на парковку, словно я ничего не говорила. У него холодный отстраненный голос. Он обращается со мной как с женщиной, которая разбила ему сердце, которая чуть не упекла его в тюрьму за убийство, которая лгала ему в течение семи лет. Почему бы, собственно, ему так со мной не обращаться, если все это я и сделала? Я с трудом сглатываю и забираюсь на заднее сиденье.

– В «Обсидиан»? – спрашивает водитель.

Люк кивает, глядя в окно.

– Да. Спасибо.

Водитель смотрит на нас в зеркало заднего вида, и у него округляются глаза, когда он меня узнаёт. Могу только представить, в какую историю это может вылиться, если уже не вылилось, но мне все равно. Сейчас меня волнует только Люк.

– Люк, – шепчу я, – мы можем поговорить?

Он закрывает глаза. Ему тошно даже слышать мой голос.

– Не здесь, – шипит он, не глядя в мою сторону.

В молчании мы проезжаем мимо детей, идущих на автобусную остановку, мимо домов, около которых люди столпились в очереди за кофе, и наконец сворачиваем к пляжу.

Донна ошиблась. Он не собирается меня прощать. Я закрываю лицо руками и глубоко дышу. Как же мне пережить следующие несколько дней? Как же мне пережить следующие несколько лет, несколько десятиле– тий?

– Мы приехали, – говорит Люк, когда швейцар открывает дверцу с его стороны.

Я выхожу следом и, не обращая внимания на пристальные взгляды, иду за ним в вестибюль. Он, не останавливаясь, идет к лифту, и только когда мы оба оказываемся внутри, наконец-то смотрит на меня.

Открывает рот, качает головой, но ничего не говорит.

Мы подходим к номеру. Я вхожу первой, Люк следом, сильно хлопнув за собой две– рью.

Я поворачиваюсь к нему, в глазах стоят слезы.

– Люк, мне жаль. Мне так чертовски жаль.

Он снимает пиджак, бросает его на диван, развязывает и так уже ослабленную бабочку. А потом запускает руки в волосы.

– Господи, Джулиет. Какого черта?

Я смахиваю набежавшие слезы.

– Я знаю. Знаю. Мне так жаль.

Он смотрит на меня, в глазах сверкает ярость.

– Ты хоть представляешь, через что я прошел? Ты хоть представляешь, на что походили эти последние семь лет, которые я пытался забыть тебя?

Горе душит меня. Я даже не способна ответить.

– Ты знаешь, что я сделал, когда ты ушла с похорон Дэнни? – требовательно спрашивает он. – Я поехал обратно к тому гребаному утесу, собираясь прыгнуть.

Я делаю резкий и быстрый вдох. Я знала, что сделала ему больно, но боже мой, если бы он прыгнул…

– Я все думал и думал, и только две вещи меня останавливали – боль, которую я бы причинил Донне, и вероятность того, что ты одумаешься.

– Люк, я думала, что поступаю правильно…

– Я годами ждал, что ты вернешься ко мне, Джулиет! – кричит он и начинает расхаживать по номеру. – Вот сколько времени потребовалось, чтобы убедить меня, что все кончено. И все это оказалось ложью? Почему ты не сказала мне?

Я запускаю руки в волосы.

– Потому что ты бы не согласился с этим, если бы узнал! Ты бы вступил с Грейди в конфликт, пошел бы в полицию, все бы испортил, и даже если бы не оказался в тюрьме, то потерял бы всех спонсоров! Мне пришлось это сделать. Сёрфинг значил для тебя все.

Он останавливается и смотрит на меня в упор.

– Нет, ты значила для меня все. Сёрфингом я занимаюсь, чтобы зарабатывать на жизнь.

Я в изнеможении прислоняюсь к стене. Он думает, что я все испортила, и, возможно, так и есть. Или, может быть, я уберегла его от тюрьмы. Я ничего не могу вернуть, поэтому единственное, что остается, – убедиться, что он узнает всю правду, прежде чем уйдет.

– Я хотела, чтобы ты был счастлив. Я никогда в жизни ничего не хотела больше. Если ты думаешь, что последние семь лет не были для меня ужасными, то ты совсем ничего не понимаешь. – Голос срывается. – Если ты думаешь, что последние семь лет не убивали меня, то ты в принципе не можешь любить меня так же, как я тебя люблю с тех самых пор, как ты впервые вошел в закусочную. Потому что когда кого-то так любишь, то да, ты, черт возьми, будешь ему лгать ради него самого…

Я затихаю, когда он подходит вплотную и прижимает меня к стене, обхватывая лицо руками.

– Не пытайся сказать мужчине, который ждал тебя десять лет, что ты любишь его больше.

Потом его рот накрывает мой, жесткий и мягкий одновременно, злой и нежный. Я держусь за него, просто чтобы не забыться и не соскользнуть на пол.

Ему нужно побриться. Мне – принять душ. Но я расстегиваю его ремень, а он – мое платье.

– Я так чертовски зол на тебя сейчас, – говорит он, наматывая на кулак мои волосы, – но при этом чертовски люблю.

Его губы возвращаются к моим, и наконец до меня доходит. Он собирается простить меня. Он всегда собирался. У меня полно недостатков, я могу совершать ужасные поступки, но его любовь ко мне больше всего этого.

Он стонет, когда я запускаю руку ему в боксеры и обхватываю член.

– В кровать, – требует он, расстегивая мне лифчик.

Я иду в комнату в одних стрингах. Он снимает рубашку через голову, пока я забираюсь на матрас, широко раздвигая ноги, и он становится на колени между ними.

Он сжимает в кулаке свой толстый член, с которого уже капает предэякулят.

– Ты готова для меня, Джулиет? – спрашивает он, проникая внутрь меня пальцем. Его глаза блестят от предвкушения. – Конечно же, готова. Ты вся на хрен мокрая. Ты всегда такая.

Он отодвигает стринги в сторону, ложится на меня и наконец входит. Мы оба стонем, и в кои-то веки ни одному из нас не приходится сдерживаться.

Он двигается, впиваясь зубами мне в плечо, а я задыхаюсь. Мы делаем все отчаянно и неистово, и, когда я наконец сжимаюсь вокруг его члена, не в силах сдерживаться ни секунды дольше, он догоняет меня спустя несколько мгновений.

– Черт, – шипит он. – Да.

Он стонет и отпускает меня, потом наваливается на меня всем телом, нежно целует лицо и шею.

– Я люблю тебя, – шепчу я. – Я так сильно люблю тебя.

– Настало время, когда мне не приходится тянуть из тебя эти слова, – ворчит он, а когда я смеюсь, он неохотно мне улыбается. – Я тоже тебя люблю. Но думаю, ты и так это знала.

– Прости. Прости, что мы были не вместе. Прости, что отняла у нас так много времени, прежде чем оказаться здесь.

Он притягивает меня ближе и прислоняется губами к голове.

– Мне все равно, сколько времени это заняло, главное, что ты в итоге стала моей. Я же сказал тебе, что буду ждать вечно, но я рад, что мне не пришлось ждать так долго.

Я хочу и дальше с ним говорить. Хочу рассказать ему все, но думаю, у нас будет на это время. Мы оба соглашаемся, что через минуту нам нужно встать с постели и принять душ, но вместо этого – под легкий ветерок, колышущий занавески, и доносящийся шум океана – мы погружаемся в сон.

Все именно так, как я видела в своих меч– тах.

* * *

Я просыпаюсь одна. Поворачиваюсь к балкону, на котором в одних шортах стоит Люк и неотрывно смотрит на горизонт. Рассветает – небо из фиолетового окрашивается в оттенки оранжевого и розового.

Я натягиваю его футболку и иду к нему, обнимаю сзади и улыбаюсь, прижимаясь лицом к голой спине.

– Иди покатайся. Я же знаю, тебе хочется.

Он разворачивается и притягивает меня к груди.

– Я тут подумал. – Он заправляет мне за ухо локон. – Ты пробовала кататься на сёрфе после того раза в Малибу?

Я напрягаюсь.

Малибу. Мы были так счастливы и в то же время так несчастны. И так невинны, хотя в тот момент никто из нас бы так не подумал. Как бы все обернулось, если бы я просто уехала тогда с Люком? Если бы мы вдвоем вышли из воды, собрали вещи и молча уехали? Дэнни бы возненавидел меня, но он все же был бы жив. А я не причинила бы Люку столько боли.

Но мы ничего не можем исправить. Все, что нам остается, – это начать все сначала и никогда больше не позволять чему-то встать между нами.

– На сёрфе? Нет. – Я переплетаю свои пальцы с его. – В отеле куча народу. Мы привлечем к себе много лишнего внимания. Завтра повсюду будут снимки.

Он выпрямляет спину и отходит.

– Похоже, вчера нам нужно было обсудить больше, чем я думал. – Его взгляд становится холодным. – Есть какая-то причина, по которой ты все еще не хочешь афишировать наши отношения?

Я подхожу к нему и прижимаюсь губами к груди.

– Можешь запустить самолет над Лос-Анджелесом и прикрепить к нему баннер, который будет вещать об этом, мне вообще все равно. Дело не в этом. Ты – профессиональный сёрфер, а я – никчемный новичок. Все на пляже будут смеяться надо мной и сочувствовать тебе.

Он расслабляется, снова меня обнимает и прижимается губами к макушке, молча извиняясь. Наверное, он еще долго будет думать о плохом. Я тоже.

– Я точно могу сказать, что ни один нормальный мужчина не станет мне сочувствовать. Кроме того, в прошлый раз ты отлично справилась, а в ближайшие часы там почти никого не будет. Можно пойти прямо сейчас.

Вода наверняка будет холодной, а волны здесь выше, чем в Малибу.

– У меня нет гидрокостюма, – слабо возражаю я. – Я замерзну.

Он хитро улыбается.

– Я заказал тебе один вчера. Он на стойке регистрации.

Я смеюсь.

– Получается, ты был уверен насчет меня?

– Джулиет Кэнтрелл, – шепчет он, крепко прижимая меня к себе, – с тобой никогда ни в чем нельзя быть уверенным.

Под одолженной футболкой у меня напрягаются соски.

Я поднимаю на него глаза.

– Прямо сейчас со мной точно все ясно.

Он быстро меня поднимает, и я обхватываю его бедра ногами, пока он направляется к кровати. Он ухмыляется:

– Тебе не избежать сёрфинга. Но его можно отложить.

Спустя час мы спускаемся на пляж. Солнце уже взошло, небо окрасилось розово-голубыми полосками. Если не считать нескольких сёрферов в воде и старика с металлоискателем, весь пляж в нашем распоряжении.

Он тащит меня по воде до линии волн. Даже в гидрокостюме вода кажется ужасно ледяной, но в небе светит солнце, а улыбка Люка такая юная и безмятежная, как и семь лет назад.

С его помощью после нескольких неудачных попыток мне удается поймать волну.

Я помню его улыбку в тот раз, когда у меня получилось поймать волну в Малибу. Сейчас она такая же, но во взгляде сквозит глубина.

Я гребу к нему, а он – ко мне. Он доплывает до меня и хватается за переднюю часть доски, притягивая ее так, что наши лица оказываются рядом.

– Выходи за меня, – говорит он.

На этот раз он не услышит никаких возражений. Если у меня хватает мужества на ледяную воду и огромные волны, чтобы находиться рядом с Люком Тейлором, то на это предложение я точно не собираюсь жаловаться.

– Назови дату. И нам нужно будет купить гамак.

Он наклоняется над доской и надолго прижимается губами к моим.

– Ближайшая. И гамак я заказал вчера.

Несмотря ни на что, у нас счастливый конец. Я была готова ждать его вечно, но рада, что мне не пришлось ждать так долго.

Эпилог

Царит лето. Только-только начало вставать солнце. Я просыпаюсь, чувствуя себя виноватой за то, что проспала, хотя год назад считала, что только на рассвете и нужно засыпать, а не предаваться сну целую ночь.

Никто не станет меня винить за то, что я проспала, особенно муж, но я все равно суеверна. Когда по утрам он уходит заниматься сёрфингом, мне нравится напоминать ему, чтобы он был осторожен, хотя сейчас в этих предупреждениях нет необходимости. Волны на северном побережье гавайского острова Оаху пугают круглый год, но с тех пор, как мы узнали, что я беременна, он реже идет на рисковые трюки.

Я чищу зубы и брызгаю водой на лицо. Пока иду к задней террасе, читаю сообщение от Либби.

Она отправила фотографию Джорджа, своего сына, – все лицо в фиолетовом йогурте.

Либби:

Я смеюсь. Наверное, ее жизнь изменилась даже больше, чем моя: она теперь мать-одиночка – Грейди насовсем покинул штат после того, как его отстранили от должности, – и сейчас присматривает за Домом Дэнни, который вот-вот получит статус национального.

В конце концов статья в «Нью-Йорк Таймс» просто поведала яркую историю о триумфе перед лицом трагедии. Возможно, немалую роль в этом сыграли пиарщики и агенты – мои, Дрю и Люка, – которые звонили и жаловались на предвзятость репортера.

Я выхожу на террасу и всматриваюсь в океан, разглядывая парней на воде. Невозможно сказать, который из них мой муж, пока я не вижу, как он опускается на волну и легко скользит по ней. Он разрезает ее поверхность и входит в трубу, исчезая на мгновение. Я задерживаю дыхание и не дышу, пока он не появляется. Это цена за любовь к Люку – страх и постоянное ожидание. После стольких лет разлуки я с радостью плачу эту цену.

Кем бы мы стали в другой жизни? Что было бы, если бы мы пошли по пути, который другие выбрали за нас? Он мог бы получить диплом в бизнесе и заняться маркетингом или продажами. Я могла бы стать женой пастора, скрывающей свои истинные желания, или учительницей музыки, которая бы каждое утро по нескольку раз нажимала на будильнике кнопку «Отложить», потому что не хотела идти на работу.

Вместо этого день Люка наполнен тем, что он любит, а я изо всех сил пытаюсь следовать его примеру. Мы устанавливаем в доме студию звукозаписи, и альбом, который я сейчас пишу, получается более личным, чем я когда-либо писала. Раньше я думала, что внутри меня пустота, – не осталось ничего, что волновало бы меня настолько, чтобы выразить это в музыке, а на самом деле я просто так глубоко спрятала все эмоции и чувства, что едва не забыла об их существовании.

Жаль, что Донны нет рядом и она этого не услышит, но, по крайней мере, она прожила достаточно долго и много чего увидела. Она видела, как мы поженились – на пляже, на закате солнца, в присутствии горстки гостей, – и застала Дом Дэнни работающим в полную силу.

Конец наступил вскоре после первого Рождества Дома Дэнни, на которое мы туда приехали. Накануне своего ухода она сказала мне, что ей не страшно. «Я скоро снова увижу Дэнни, – прошептала она. – Чего мне бояться».

Я надеюсь, ради нее же самой, что она была права.

Люк ныряет в следующую волну, а потом начинает грести к берегу. Он не улыбается, но я знаю, что он чертовски рад.

Он расстегивает костюм, и тот повисает на его бедрах, пока он встряхивает волосами. Весь день, каждый день, я окружена мужчинами, у которых практически нет жира, и все же только красота Люка все еще застает меня врасплох – я никак не могу к ней привыкнуть. Он направляется ко мне, пока я спускаюсь с террасы по лестнице, чтобы дать ему полотенце.

– Детка, – рычит он, – я думал, мы договорились, что ты придешь на пляж в пижаме.

Я смеюсь.

– Я на восьмом месяце беременности, это вряд ли выглядит сексуально. Таким видом я скорее отпугну этих парней от брака.

– Ты даже не представляешь, как сильно ошибаешься, – говорит он, притягивая меня к себе. Он мокрый, но мне все равно. Его губы зависают над моими. – Что касается беременности, ходят слухи, что секс может ускорить процесс.

Я смеюсь. Он упоминает про эти слухи по нескольку раз на дню.

– Мне кажется, я тоже где-то про это слышала.

Я тяну его к гамаку, который он повесил между двумя деревьями. Я забираюсь первой – сейчас я это делаю неуклюже, – потом он ложится со мной, просовывая руку мне под голову. Мы качаемся на ветерке, наблюдая за тем, как солнце окрашивает мир в разные оттенки. Через мгновение я поведу его наверх, чтобы он приготовил нам блинчики. Возможно, мы еще раз проверим тот слух, о котором он говорил. Но не прямо сейчас.

Не хочу быть ни в каком другом месте.

Конец

Благодарности

Огромное спасибо моим первым читателям – совсем чокнутым – Мишель Чен, Кейти Фостер Мейер, Никите Навалкар, Джен Уилсон Оуэнс и Таванне Уильямс. Люблю вас, ребята, до луны и обратно.

Спасибо гуру редактирования: Салли Бенхоу-Пауерс, Kелли M. Голланд и Джулии Дитон. А также всем остальным людям, которые помогли этой книге выйти из моего ноутбука в свет: Кристин Эстевес, Valentine PR, Лори Джексон, Саманте Брентмур и всем людям, кто выразил поддержку в социальных сетях.

Инцидент с велосипедом, описанный в книге, является своего рода автобиографическим. Когда я училась в средних классах, группа парней схватила меня средь бела дня и пыталась стащить с велосипеда. Я убежала и пряталась, пока они не уехали, и никогда не рассказывала об этом ни единому человеку, потому что была уверена, что в этом обвинят меня и что, возможно, я действительно в этом виновата. Намного позже, когда я уже работала детским психотерапевтом, я обнаружила, как часто дети хранят в себе травмирующие события, потому что считают себя виноватыми и уверены, что, если кому-то об этом расскажут, все станет только хуже – что часто и происходит.