Текст книги "Лето, когда мы пропали"
Автор книги: Элизабет О’Роарк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)
Я так же чувствовала себя все лето, наблюдая, как он вечерами уходит с девушками, и каждый раз это была не я.
– Первая попытка Люка в Маверикс! – кричит Саммер, высказывая тем самым мою мысль, почему здесь совершенно нечему радоваться. Потому что слово попытка предполагает высокую вероятность неудачи, а неудача в Маверикс может стать смертельной.
Мы разгружаем машины, и Дэнни обращает на нас всеобщее внимание, устанавливая нашу палатку в некотором отдалении от остальных. Кто-то бормочет: «Везучий ублюдок», раздаются шутки о том, что сегодня ночью стоны будут заглушать шум волн. У Люка раздуваются ноздри, и он уходит к краю утеса, чтобы посмотреть на прибой.
Я хочу пойти с ним. Хочу спросить, не страшно ли ему. Но в итоге все закончится тем, что я стану умолять его передумать, а это последнее, что ему нужно. Я точно не смогу переубедить его, но смогу пошатнуть уверенность, что точно не будет кстати перед Маверикс.
Грейди и Дэнни пытаются развести огонь, пока Либби разгружает холодильники и проверяет свои списки. Она приготовила курицу, пироги и закуски. Подозреваю, она пытается доказать, какой хорошей женой будет для молодого пастора, а я едва сдерживаю возмущение ее воодушевлением, когда жизнь Люка висит на волоске.
– О нет! – кричит Либби, доставая пакет из холодильника. – Здесь нет курицы.
Она потратила все гребаное утро на эту курицу. Дэнни спрашивает, может ли она быть в другом холодильнике, но Либби прижимает руку к лицу и качает головой.
– Нет, это единственный холодильник, который я привезла. Отстой. Я перекладывала продукты, чтобы пирог не опрокинулся, и, должно быть, оставила ее на столе. Какая трата времени.
– Либби, – вразумляет Грейди, будто разговаривает с ребенком, – я уверен, мы обойдемся.
– Я потратила на ее приготовление все утро, – говорит она. – Реально, все утро. А еще всю ночь держала ее в пахте[13]. Она наверняка получилась очень вкусной.
– Бог, должно быть, очень милостив к нам, – ворчит Грейди, – если это самое худшее из происшествий в эту поездку.
Либби склоняет голову от стыда, а я закипаю. Грейди превращает ее во что-то ничтожное, в тень самой себя, и это очень отзывается во мне, потому что я делаю то же самое с собой. Постоянно закрываю глаза на собственные желания. Так часто отрицаю свои чувства, что скоро перестану вообще что-либо чувствовать.
– Разве грустить можно только из-за трагедии, Грейди? – спрашиваю я. – Вся ее работа пропала даром. Ей есть из-за чего расстраиваться.
Он плотно сжимает губы.
– Я просто стараюсь смотреть на вещи в глобальном смысле.
Я закатываю глаза.
– Отлично, тогда давайте все вспомним этот момент в следующий раз, когда ты решишь на что-то пожаловаться.
Его глаза сужаются. Если я когда-то и сомневалась, то теперь точно нет: Грейди ненавидит меня. Ненавидит гораздо больше, чем я того заслуживаю.
Мы жарим хот-доги, а потом парни гоняют футбольный мяч, пока девчонки наблюдают. Они ведут себя, будто сегодня какой-то праздник, а между тем завтра мы можем вернуться без Люка. Дэнни же думает только о себе.
– Это так глупо, – говорит он, присаживаясь рядом со мной. – Они ведут себя так, будто он великий Лэйрд Хэмилтон[14]. Я бы тоже мог сказать, что собираюсь покорить Маверикс. Любой мог бы. Это не значит, что нужно начинать праздновать, как будто это уже произошло.
Мне тоже тошно от веселья, но не поэтому. Из-за сегодняшней вечеринки Люку будет труднее отказаться от участия, а какая-то часть меня все еще надеется, что он это сделает. А еще у меня такое чувство, будто Дэнни хочет, чтобы Люк потерпел неудачу, и меня это бесит.
– Он отлично катается.
– Конечно, – отвечает Дэнни, закатывая глаза. – Он все лето провел на сёрфе. Наверное, это здорово.
У меня сами собой сжимаются кулаки. Я хочу отметить, сколько летних месяцев он провел на сёрфе. Что работа, которой он был занят с отцом, не мешала ему стать потрясающим сёрфером и не удерживала его каждое утро в постели, когда Люк вставал до восхода солнца, чтобы потренироваться. Но я думаю, проблема не в том, что Люк занимается чем-то, чего Дэнни не может, а в том, что Дэнни чувствует, как меняется моя привязанность, будто я на аттракционе, где наклоняется пол, и не важно, как сильно я стараюсь удержаться на ногах, я неумолимо сползаю к одной стороне – к Люку. А Дэнни пытается притянуть меня обратно.
* * *
На следующее утро меня будит звук расстегивающихся палаток. На улице все еще темно, но никто из нас больше не может спать.
Когда я выползаю из палатки, Бэк и Калеб уже разводят костер, а Харрисон тащит решетку и чайник, чтобы приготовить кофе. Люк расхаживает взад-вперед, поглядывая за риф, – он ждет, когда будет достаточно света, чтобы разглядеть волны.
Я подхожу к нему.
– Ты готов?
Он поворачивается ко мне, лунный свет подчеркивает идеальный профиль.
– Как никогда.
– Я не об этом, – шепчу я. Я не хочу поколебать его уверенность, но очень хочу, чтобы он понял, что имеет полное право отказаться. – Ты не обязан этого делать. Никто из ребят не осмелился бы ступить в эту воду, поэтому они и слова не скажут, если ты решишь, что сейчас не время.
Он долго меня разглядывает.
– Ты хочешь, чтобы я этого не делал?
Нет. Конечно, черт возьми, я не хочу, чтобы ты это делал.
Но в его вопросе звучит нечто большее. Будто он говорит: «Прояви себя, Джулиет. Признай, что волнуешься обо мне так, как не должна волноваться».
А это именно то, чего я не могу сделать, даже если это правда. Даже если я собиралась из-за этого порвать с Дэнни уже много месяцев.
– Я просто хочу, чтобы ты знал, что не обязан. Только тебе решать, готов ты или нет.
Он отворачивается и снова устремляет взгляд на океан.
– Тогда я решил. Возвращайся к своему парню.
Я сомневаюсь, потом сдаюсь и возвращаюсь в палатку, размышляя, не проведу ли остаток жизни, сожалея о том, что не сказала ему правду.
* * *
Солнце едва взошло, когда мы подъезжаем к клифам, возвышающимся над Маверикс. Мы будем смотреть отсюда, так как прилив смыл весь пляж.
Ребята спорят по поводу доски, которую должен выбрать Люк. У него теперь есть длинная доска для больших волн, идеально подходящая для этих условий. А он не хочет ее брать, поскольку переживает, что она может сломаться, и его логика меня убивает. Если ты так переживаешь, что твоя доска сломается, ты в принципе не должен туда заходить.
Все ребята по очереди хлопают Люка по спине, пока он застегивает гидрокостюм. Девчонки обнимают его. Я стою как вкопанная, не делая ни того, ни другого. Однако именно на меня он смотрит, прежде чем повернуться и начать карабкаться к воде по камням.
Он ждет на самой низкой каменной глыбе, когда набежит волна, потом прыгает и начинает яростно грести – крошечная фигурка на сине-зеленой доске, пробивающаяся сквозь неистовый прибой. Вскоре он оказывается внутри двухметровой волны, старается добраться до ее вершины, а у меня сердце бьется так сильно, словно вот-вот выскочит наружу. Неужели только я понимаю, как плохо все это может закончиться? Он забирается в бездну, которая может за секунду его раздавить.
– Хочешь посмотреть в бинокль? – спрашивает Саммер, и я беру его трясущимися руками. Люк похож на букашку в этих волнах, совершенно ничтожный.
Я вспоминаю о брате – каким неуязвимым он казался, когда пошел рассказывать все полиции. Они сказали, что он даже не видел стрелявшего. Он вышел из участка – и спустя секунду был на земле.
Люди гораздо более уязвимы, чем кажутся, и не осознают этого, пока не становится слишком поздно. Даже если волны не растерзают Люка на тысячу кусочков, он может утонуть в этом бурном течении, если удача от него отвернется.
Я отдаю Саммер бинокль. Если это последние мгновения жизни Люка, я не хочу их видеть.
Дэнни стоит со мной рядом, напряженный.
– Это плохая затея. – Наконец-то я слышу в его голосе нотки беспокойства за Люка. – Я должен был его остановить.
Я закрываю лицо руками, вспоминая о сегодняшнем утре. Я должна была ему сказать, чтобы он не делал этого. Должна была умолять его. Должна была признаться в своих чувствах.
– Он следующий, – говорит кто-то.
Я отвожу руки от лица и успеваю заметить, как Люк заходит на следующую волну, гребет изо всех сил, чтобы оказаться на гребне, прежде чем начать скользить вниз.
Это целая гора воды, но он парит над ней, будто она твердая и неподвижная, будто энергия под доской не грохочет, как товарный поезд.
– У него получилось! – кричит кто-то. – Черт возьми, у него получилось!
– Вау! – шепчет Дэнни. – Он смог!
Но как только Люк входит в трубу, волна разбивается… и он исчезает.
Словно его вообще там никогда не было.
Крики ликования полностью смолкают, и все – даже незнакомцы, рассеянные по смотровой площадке, – смотрят на то место, где исчез Люк.
– Черт, – шипит Бэк. Он смотрит на Калеба, потом на Дэнни.
Некоторое время они молча стоят, а потом внезапно наступает хаос. Саммер начинает реветь. Толпа кричит, а ребята бегут к каменным глыбам, хотя я не понимаю, какого черта они собираются делать, когда спустятся туда, – у них нет шансов добраться до Люка без досок. Да даже с досками они бы захлебнулись в волнах и потонули вместе с ним.
Про себя я всей душой молю бога, чтобы с ним все было в порядке, я кричу об этом, но так сильно скована, что не могла бы выдавить и слова, если бы хотела.
Я сделаю все, что ты хочешь. Только не забирай его у меня.
Все бегают, суетятся, плачут… Но я не могу сдвинуться с места. Я разглядываю воду, отчаянно ищу хоть какой-то признак Люка, меня тошнит, и в то же время я в онемении.
И тут, словно чудо, появляется Люк. По его руке течет кровь от пореза, доска пропала, но он там, плывет обратно к берегу.
Рыдание подступает к горлу, пока ребята идут вброд, чтобы помочь затащить его на камни. Когда Люк выбирается наружу и смотрит прямо на меня, страх потери побеждает – я встаю на ноги и бегу.
Я понятия не имею, куда направляюсь. Я только знаю, что совершенно потеряла контроль над собой, что я не могу допустить, чтобы кто-нибудь видел меня такой.
Я продираюсь сквозь кусты, по лицу ручьем текут слезы. Убежав достаточно далеко, чтобы меня никто не видел, я прислоняюсь лицом к дереву и плачу, как ребенок. Я даже не знаю почему. С ним все в порядке. Но слезы вызваны не только ужасом последних нескольких минут. Они из-за всего, чего я хочу в жизни, но не получу. Я никогда не получу Люка.
Позади хрустит ветка. Я поворачиваюсь и вижу, что ко мне шагает Люк, гидрокостюм свисает с бедер, кожа блестит от воды, из пореза на руке все еще идет кровь.
– Какого черта, Джулиет? – спрашивает он.
Я разворачиваюсь к нему всем телом и внезапно прихожу в ярость. Меня бесит, что он пошел на такой риск. Как он мог?
– Ты жутко напугал меня! – кричу я. – Ты хоть представляешь, какую боль бы мне причинил, если…
Прежде чем я успеваю произнести еще хоть слово, он сокращает расстояние между нами, одной рукой обхватывает меня за шею и притягивает мои губы к своим.
Это не сладкий, нежный и легкий поцелуй. Он целует меня так, словно я – его единственный источник кислорода. Что-то отчаянное, что-то волшебное пульсирует у меня в крови, когда его ладони обхватывают мое лицо.
– Я думал, что умру, и единственное, что имело значение, единственное, чего я хотел, – это ты, – произносит он мне в губы. – Все, о чем я, черт побери, думал, – это ты.
Он прижимает меня спиной к дереву, соленая вода пропитывает мою одежду. Я издаю стон, когда его руки притягивают мои бедра ближе, и зарываюсь пальцами в его волосы так, как мне хотелось… всегда.
Это именно то, что витало между нами, независимо от того, прикасались мы друг к другу или нет. В этом причина моей резкости, его прищуренных глаз, когда он наблюдал за мной за ужином, и злости, постоянно направленной на меня.
Его большой и твердый член упирается мне в живот – в этом он совсем не похож на Дэнни. Если голос совести внутри меня и шепчет: «Это неправильно» – он слишком слаб, чтобы что-то изменить.
Когда он уехал, я чувствовала не опустошение, как мне казалось. Я была разбита. А сейчас я словно птица, вырвавшаяся из клетки, парю в воздухе и ни за что на свете не хочу возвращаться обратно.
– Джулиет! – кричит чей-то голос, и нам требуется целая минута, чтобы осознать, что это голос Дэнни.
Люк все еще прижимается ко мне, все еще держит меня за бедра, дышит быстро, как и я. Он вздрагивает и отступает, пристально смотрит мне в глаза и кричит в ответ:
– Она здесь!
Постепенно меня охватывает ужас от того, что я сейчас натворила.
– Люк… Прости.
У него раздуваются ноздри.
– Даже не смей делать вид, что ничего не было.
Он разворачивается и уходит вниз по холму в сторону лагеря. А уже спустя несколько секунд передо мной возникает Дэнни. От облегчения у него расслабляются плечи, и он обнимает меня одной рукой.
– Что случилось? – спрашивает он.
– Я не знаю. Я просто испугалась.
– Почему ты мокрая?
Я вспоминаю тело Люка, прижатое ко мне. Его жар, настойчивость.
– Я споткнулась, – отвечаю я. – Я в порядке.
Он переплетает свои пальцы с моими, веря мне на слово.
А ведь ему не следует. Потому что ничего не в порядке. И я не уверена, что когда-то снова будет.
* * *
Мы с Люком не говорим друг другу ни слова до конца утра. Но встречаемся с ним глазами, когда мы с Дэнни садимся в фургон, и в его взгляде читается вопрос: «Что ты собираешься делать, Джулиет? Ты собираешься порвать с ним теперь, когда наконец-то поняла?»
Мой ответ: «Я не знаю». Я не знаю, что делать. Я обещала помочь Донне. Я не могу оставить их сейчас.
Но видит бог, если я и останусь, то вряд ли случится что-то хорошее.
Глава 27
Сейчас
Утром в день церемонии открытия я обнаруживаю Донну на переднем крыльце. Она с некоторой грустью смотрит на небольшую сцену, которую установили во дворе, – на свою мечту, которая воплощается в жизнь.
– Все пройдет идеально, – уверяю я.
– Я знаю. Просто это одновременно счастливое и печальное событие.
– Почему печальное?
Она вздыхает.
– Идея этого дома… Только благодаря ей я пережила первые годы после смерти Дэнни. Было такое чувство, словно мы двигались куда-то вместе с ним. Словно он все еще был рядом со мной.
Она сжимает губы, пытаясь сдержать слезы. Она двигалась к этому вместе с Дэнни. А завтра, когда дом будет официально открыт, все закончится. Их пути разойдутся. Я точно знаю, что она имеет в виду. У меня такое же чувство – словно я собираюсь оставить за дверью ту часть жизни, которую ненавидела и любила одновременно. До гала-концерта остается неделя, и после него я уеду. Куда делось время?
– Здесь всегда будет много дел, – говорю я. – Детям, которые будут сюда приезжать, нужно будет много твоего внимания.
Она улыбается сквозь слезы и сжимает мне руку.
– Я знаю, – шепчет она. – И я знаю, что веду себя глупо. У меня просто было ощущение, что мы с Дэнни пройдем этот последний путь вместе, понимаешь? Впереди еще будут другие путешествия, но его со мной не будет.
Она уходит наверх переодеться, потому что скоро приедут люди, нанятые для обслуживания приема, а я начинаю доставать посуду из посудомоечной машины, стараясь не обращать внимания на волнение в животе.
Я сделала все возможное, чтобы три объекта не пересекались друг с другом – Люк, Грейди и пресса. Сегодня они все соберутся вместе. Сегодня люди будут обсуждать жизнь Дэнни и, вероятно, его смерть, создавая более полную картину… А более полные картины представляют опасность.
На кухню заходит Люк. Мое тело буквально оживает от одного только звука его шагов, но я заставляю себя не обращать на него внимания, пока он не подходит с кухонным полотенцем в руке, останавливаясь ближе, чем следует.
– Не подходи ко мне сегодня, – говорю я, захлопывая посудомойку, прежде чем повернуться к нему лицом. – Не хочу, чтобы люди что-то неправильно поняли.
Он бросает полотенце на столешницу и наклоняется ко мне так, чтобы никто точно не услышал его слов. Он как обогреватель – я ощущаю исходящее от него тепло, даже когда он меня не касается.
– На моих простынях твой запах, – шепчет он мне на ухо, прикасаясь пальцами к шее, когда убирает волосы, – а на моей заднице следы от твоих ногтей. Я мог бы прямо сейчас увести тебя в комнату и за считаные секунды заставить умолять меня трахнуть тебя. Даже не приложив ни единого усилия. Так что объясни конкретно, что неправильного о нас могут подумать.
Я дрожу от его близости, по рукам бегут мурашки, а внутри все сжимается.
Он выходит из кухни, не дожидаясь ответа. Я так устала отталкивать его, так устала от попыток заставить его ненавидеть меня, но видит Бог – сегодня это самое важное.
Придя в свою комнату, чтобы переодеться, я запираю дверь, потому что Люк прав – я ни разу не сказала ему нет, даже когда была в отношениях с другим, и семь лет спустя по-прежнему не могу это сделать.
Мне нельзя доверять. Это давно нужно было понять…
* * *
К полудню солнце светит ослепляюще ярко, нет ни малейшего ветерка, который бы принес прохладу. Персонал, привлеченный для обслуживания приема, старается как можно больше времени проводить на кухне, а ребята, отвечающие за аудиовизуальное сопровождение, обливаются потом, закрепляя скотчем провода во дворе.
Я выхожу из своей комнаты прямо перед церемонией в бежевом платье-футляре от Дриса Ван Нотена[15]и туфлях на каблуках в тон. Это самый чопорный и консервативный комплект из всех, которые у меня есть, но взгляд Люка по-прежнему прикован ко мне, как будто на мне вообще ничего нет.
Члены правления прибывают и проходят внутрь, чтобы скрыться от жары, и постепенно места начинают заполняться. Когда наконец наступает время нам выйти и занять зарезервированные передние ряды, я выхожу вслед за всеми… и встаю как вкопанная.
Какого черта здесь делает репортер из «Нью-Йорк таймс»? Такое мероприятие наверняка заслужит не более пары строк в ее статье – она, должно быть, здесь по другой причине.
Неужели она надеется, что кто-то раско– лется?
Сегодня здесь собрались люди, которые знали Дэнни лучше всех. Многие из них были с ним, когда его не стало, и она наверняка рассчитывает, что кто-то из них что-нибудь об этом расскажет, что они снимут еще один слой с тайны того, что с ним произошло на самом деле.
В те выходные под одной крышей собралось тридцать человек. Тридцать человек выпивали, болтали и вели разговоры с Дэнни, о содержании которых я не имею ни малейшего понятия. Тридцать человек, которые могли услышать мои последние с ним мгновения и держать их при себе все это время; у которых могли быть подозрения насчет меня и Люка. Кто знает, не захочет ли кто-то из них этим поделиться.
Люк сидит на одном конце первого ряда, поэтому я направляюсь на другой – к Либби, а он за мной наблюдает. В его взгляде есть что-то теплое, несмотря на всю боль, которую я ему причинила. Словно он знает, что я бы отдала все на свете, лишь бы сидеть рядом с ним во время этой церемонии. Что я бы все отдала, чтобы мы могли держаться за руки, как Грейди с Либби, и чтобы никого это не смущало.
Либби улыбается мне, когда я присаживаюсь.
– Как дела, милая?
Я выдавливаю улыбку.
– Прекрасно. Вы, ребята, проделали отличную работу.
– Это вы проделали отличную работу. Только благодаря вашим деньгам и славе все получилось.
Я качаю головой, отказываясь признать в этом свою заслугу. Это не была благотворительность. Это было покаяние.
Грейди произносит молитву, и за ним к микрофону выходит Донна. На ярком солнце она выглядит очень маленькой и изможденной. В ее глазах уже стоят слезы, хотя она не произнесла ни слова.
– Как раз перед нашим отъездом в Никарагуа, – начинает она, но ее голос становится хриплым, и ей приходится остановиться, чтобы прочистить горло. – Как раз перед нашим отъездом в Никарагуа, когда Дэнни было пять, мы остановились, чтобы купить фастфуд. Он закатил истерику, потому что я не разрешила ему заказать газировку.
Я улыбаюсь. Большинство детских истерик в закусочных происходят именно из-за газировки.
– У входа в ресторан топтался мужчина и просил о помощи. Дэнни захотел, чтобы мы отдали ему всю еду, что мы и сделали. – Она снова замолкает, ее руки так сильно сжимают трибуну, что почти побелели. – Позже у нас заурчали животы, и его отец сказал, что Дэнни должен усвоить этот урок. А Дэнни сказал… Дэнни сказал: «Я могу ошибаться, но это не значит, что я не смогу в будущем поступать правильно». – Донна смахивает слезы. – Так вот, когда вы будете вспоминать о моем сыне, когда будете думать об этом доме, просто знайте, что вы тоже можете ошибаться, но до тех пор, пока в вашем сердце есть хоть капелька любви, еще не слишком поздно. – Она улыбается мне. – Вот для чего этот дом. Для всех детей, которые считают, что они плохие и их нельзя любить. Чтобы они смогли найти то хорошее, что заложено в них изначально.
Слезы ручьями текут по щекам Донны, и я чувствую, что больше не могу сдерживать боль в груди. Я закрываю лицо руками и начинаю плакать. Она только что воспользовалась моментом, ее и Дэнни, чтобы сказать мне простить себя.
Либби сжимает мне колено, прежде чем выйти на сцену, а потом кто-то занимает ее место. Я чувствую, как меня обнимает чья-то рука, и понимаю, что это Люк. Я утыкаюсь лицом в жесткую ткань его пиджака и плачу, как ребенок, у него на груди. Я думала, что нам сегодня лучше не быть вместе, когда все смотрят. Когда кто-нибудь может сложить все воедино.
Я рада, что он меня не послушал.
Глава 28
Тогда
ЯНВАРЬ – МАРТ 2015
Не знаю, чего хотели добиться шунтированием, но операция не дает никаких результатов. Пастор возвращается домой еще менее подвижный, чем был, и более раздражительный. Донна берет для него в аренду больничную кровать и ставит ее в гостиной – предполагается, что это на время, но он не предпринимает никаких усилий, чтобы вернуться наверх. Постепенно она спускает все больше и больше его вещей на первый этаж, пока мы все уже не понимаем, что так оно теперь и останется. Дэнни узнал об операции уже после ее проведения, но он не представляет, насколько плохо обстоят дела.
Пастор выходит из дома несколько раз в неделю – чтобы выступить в церкви по воскресеньям или провести чьи-то внезапные похороны и свадьбу, – а Донна занимается всем остальным: она присматривает за Грей– ди, руководит воскресной школой, церковным женским клубом, благотворительной деятельностью и занятиями по изучению Библии. Она оплачивает счета, отслеживает выпуск воскресного бюллетеня и пополнение прохладительных напитков, а также всю церковную корреспонденцию.
У нее хорошо получается, она неустанно проверяет списки дел, делает звонки и постоянно бегает из церкви домой. Наконец-то она нашла свое призвание, я же падаю духом: днем я привязана к мисс Джонсон, ночью – к ноющему о благодарности пастору, в то время как он обращается со мной как со служанкой. Я не работала в закусочной почти два месяца и гадаю, возьмут ли меня обратно, когда все это закончится. Если это закончится.
В середине февраля Дэнни сообщает, что у тетки Райана есть дом в Малибу, свободный на весенние каникулы.
– Ты должна приехать, – говорит он.
Не знаю, кто будет присматривать за пастором, пока меня не будет, но важнее то, что мне не следует находиться в одном доме с Лю– ком.
Не проходит и часа, чтобы я о нем не думала. Каждый раз приходя домой, я представляю, как он сидит за кухонным столом и смотрит, как я готовлю. Каждый раз проходя мимо закусочной, я представляю, как он входит в дверь, как смотрит, когда я подхожу к нему с бубликом или плюшкой из слоеного теста, которую он не заказывал, каким осязаемым кажется его пристальный взгляд, пока я наливаю ему кофе. Я вспоминаю, как он поцеловал меня в Маверикс и как все мое тело растеклось, словно мороженое на солнце, и одновременно горело заживо. Как всего один поцелуй напомнил мне, что значит быть живой.
Я так сильно хочу его увидеть, что готова расплакаться. И именно поэтому мне не следует ехать.
– Я не смогу оставить стажировку, – отвечаю я. – Твои каникулы не совпадают с местной школой.
– Джулиет, эта стажировка даже не оплачивается. Кто-нибудь вообще заметит, если ты пропустишь неделю?
Его слова меня задевают.
– Я не думала, что ты о ней такого невысокого мнения.
Он вздыхает.
– Ну ладно. Я не то имел в виду. Я просто хотел сказать, что… У тебя ведь гибкий график, так ведь? Они же должны понимать, что эта стажировка для тебя не на первом месте. Я попрошу маму поговорить с подругой. Уверен, она может это организовать.
Когда я хочу поступить плохо, Аллены не позволяют мне этого. Но и когда хочу поступить правильно, они снова мне мешают.
Неудивительно, что я чувствую себя в западне.
* * *
Спустя три недели я прибываю на автобусную станцию Лос-Анджелеса. Донна настояла, чтобы я отправилась в поездку, несмотря на мое нежелание. Грейди тоже пригласили – бог знает почему, – но я предпочла восемь часов ехать на автобусе, чем торчать вместе с ним в машине.
Я выхожу, вдыхаю благоухающий воздух и осматриваюсь. Высокие здания, горы и миллионы людей, которые тебя не знают, и на мгновение я ловлю себя на мысли, что отчаянно хочу остаться. Просто сесть на другой автобус, поехать в центр города и обрести здесь новый дом. Здесь я смогу начать все заново, я смогу стать кем угодно, смогу переосмыслить свою жизнь.
Джип Люка, за рулем которого сидит Дэнни, плавно останавливается передо мной. Наверное, Люк катается на сёрфе или просто не хочет меня видеть.
Мы направляемся к побережью, я пристально смотрю на все магазины и рестораны, мимо которых мы проезжаем, пытаясь заглушить тоску. Никто меня здесь не знает. Никто не слышал, как пастор рассказывал о девушке в синяках, которая постоянно была в опасности, не могла рассчитывать на горячую еду и боялась идти домой.
Здесь я всего лишь обычная незнакомка, одна из миллионов.
Я заставляю себя взглянуть на Дэнни.
– Как здесь с серфингом?
Он пожимает плечами.
– Лучше плохой сёрфинг, чем никакого. Правда, дом – полный отстой, – предупреждает он. – Мы спим на полу.
– Ну и ладно, – отвечаю я. Меня волнует не дом, а Люк. Не представляю, чего от него ожидать. Будет ли он меня винить за то, что осталась у Алленов после того поцелуя? Сделает ли он еще одну попытку? И что я ему скажу, если сделает?
– Там даже нет бассейна, – продолжает Дэнни. – Мы просто ходим к соседям.
– Они не против?
Он смеется.
– Не уверен, что они вообще в курсе. Семья уехала во Францию на весенние каникулы. Девчонки следят за их путешествием в социальных сетях и очень завидуют.
Мы въезжаем в Малибу и сворачиваем налево, к жилой застройке вдоль побережья. Я всегда думала, что в Малибу одни только особняки, но покосившийся дом, к которому подъезжает Дэнни – через два дома от пляжа, – это одноэтажный пережиток прошлого с накренившимся водосточным желобом и двумя разными фонтанчиками в палисаднике, полными водорослей и дождевой воды. Определенно не особняк. Я смотрю на деревянную дорожку вдоль дома – ту, что приведет меня к Люку, – и живот скручивается от болезненного возбуждения.
Дэнни ведет меня внутрь. Интерьер совершенно банальный – ковровое покрытие с ворсом, поверхности из огнеупорного пластика, полы, покрытые линолеумом. Кто-то отодвинул кофейный столик в угол комнаты и поставил на его место кег[16]. Везде красные пластиковые стаканчики и люди, слоняющиеся без дела, которых я никогда не видела. И вот открывается боковая дверь, вваливается компания ребят, смеющихся и шумных, и бросает полотенца на стул у двери.
Люк входит последним, с плеча свисает гидрокостюм. Наши взгляды встречаются, и я абсолютно не в силах отвести свой. Ничего не изменилось. Меня тянет к нему так же сильно, как прежде, и я не понимаю, с какой стати надеялась, что это изменится.
Дэнни обнимает меня за талию, а Люк идет прямо к холодильнику и достает пиво. Он выпивает половину еще до того, как повернуться и взглянуть на меня снова. «Джулс», – тихо говорит он. В его глазах буря – его чувства тоже не изменились.
Он хватает еще одно пиво и направляется в душ. Когда он оттуда выходит, привозят пиццу.
Люк садится напротив меня с Дэнни и ест, в то время как какая-то девушка из кожи вон лезет, чтобы привлечь его внимание.
Я не подозревала, что будет так тяжело. Не знала, что мне трудно будет даже смотреть, как кто-то с ним заигрывает, что мне захочется опрокинуть этот гребаный стол, чтобы стряхнуть с него эту девчонку. Он всегда меня возбуждал, но сейчас все гораздо хуже. Я знаю, он не мой. Знаю, что никогда моим не будет. Но видят ли эти девчонки, что скрывается за красивой внешностью? Или все дело только в его лице и теле? Видят ли они его скрытую нежность – этот потерянный взгляд, который иногда появляется на его лице, и тогда мне так и хочется забраться к нему на колени, чтобы он расслабился.
Впрочем, я и не хочу, чтобы они увидели, – это все мое.
– Меня уже достала пицца, – говорит один из парней, и я понимаю, что слишком долго глазела на Люка. Надо прекратить.
– Джулиет может приготовить что-нибудь домашнее, – предлагает Дэнни. – Ты же готовила для кучи народа все лето, так ведь?
Прежде чем я успеваю неохотно согласиться на ту же фигню, которой занимаюсь дома каждый вечер, Люк с грохотом ставит бутылку пива на стол.
– Она же здесь не в качестве прислуги, правда, Дэн? – спрашивает он. – Если она домработница, то пусть помоет нашу ванную. Только не забудь ей заплатить.
Дэнни, как всегда, добродушно смеется.
– Конечно, она не домработница, но она очень похожа на мою маму. Она любит заботиться о людях. – Он поворачивается ко мне. – Ты же не против, правда? Ты же не будешь весь день на сёрфе кататься?
Нет никакой возможности любезно сказать ему нет на глазах у всех. Сказать: «Я думала, что у меня тоже каникулы, и, раз уж на то пошло, я, черт возьми, ненавижу готовить». Люк же, не думая ни секунды, встал на мою защиту. Однажды я уже отступила перед Аароном Томлинсоном и Донной. Больше я этого не сделаю.
– А ты собираешься мне помогать? – спрашиваю я.
Дэнни округляет глаза. Он пытается отыскать в моем лице хоть какой-то намек на шутку.
– Э-э… конечно? Я думал… Я имею в виду, я буду кататься на сёрфе весь день, и тебе нечем будет заняться, но…
– Я пойду купаться.
Он смеется.
– Детка, вода ужасно ледяная. Поверь мне, ты не захочешь купаться.
Мое негодование возрастает. Зачем я вообще тогда здесь? В чем смысл спать на гребаном полу, не пить, не заниматься сексом, не купаться? Неужели я здесь только для того, чтобы он мог продемонстрировать, какую замечательную маленькую леди себе подыскал? Она готовит! Она убирает! Она трясется восемь часов в автобусе только потому, что я ее попросил!
– Супер, – говорю я сквозь зубы. – Тогда катайся на сёрфе, а когда освободишься и тебе захочется есть, дай мне знать. Ну или закажем пиццу.
