Текст книги "Лето, когда мы пропали"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Оставь ее. Я прослежу, чтобы ты благополучно зашла внутрь, но я должен поскорее вернуть машину девушке.

Я пытаюсь рассмеяться, но вместо этого издаю лишь сдавленный звук.

– Боже. Никогда не видела, чтобы кто-то так сильно хотел избавиться от другого человека.

Глаза наполняются слезами, когда я тянусь к двери.

Он морщится.

– Я не пытаюсь избавиться от тебя.

Я поворачиваюсь к нему.

– Конечно же, хочешь. Это даже не удивительно. – Слезы сдавливают горло, но мне уже все равно. – Почему ты так сильно меня ненавидишь, Люк? Что я тебе сделала?

Он крепко сжимает челюсть, затем плотно закрывает глаза, а когда открывает их, смотрит на меня так, как никогда раньше, словно я хрупкая, как стекло, и представляю какую-то огромную ценность. Он наконец-то показывает мне то, что месяцами так хорошо скрывал.

Он сглатывает.

– Я не ненавижу тебя.

Я понимаю, что это чистая правда.

Он меня не ненавидит. Он никогда не испытывал ко мне ненависти. А я никогда не испытывала ненависти к нему.

Я хватаю дверную ручку, чуть не выломав ее в спешке, и выбираюсь из машины.

– Спасибо тебе… спасибо… я… э-э… я правда благодарна за то, что ты приехал за мной.

Вроде бы он произносит мое имя, но дверь уже захлопывается, и это, наверное, к лучшему. Я боюсь, что он скажет что-то лишнее.

Я захожу в номер, принимаю душ и стараюсь смыть все произошедшее. Инцидент с Дэнни, но важнее всего – то, что я узнала сегодня: о Люке и о себе. Я выхожу из душа и переодеваюсь в пижаму. Вскоре приходит сообщение от Дэнни – он ждет за дверью моего номера и готов простоять там всю ночь, если потребуется.

Я открываю дверь, и он прижимает меня к груди. Теперь легко броситься к нему в объятия и просить прощения снова и снова. Потому что я та, кто думает о глупостях, кто хочет глупостей, и я никогда на свете не смогу быть достойной Дэнни.

– Мне так жаль. Мне очень, очень жаль.

– Нет, – говорит он. – Мне жаль.

Я непонимающе хлопаю глазами.

– Что? С чего тебе извиняться?

– Люк наорал на меня, когда ты ушла, – признается он. – Он даже не знал, что произошло, но сказал, что я придурок, раз вернулся без тебя, и что я отношусь к тебе как к младшей сестре. Я не так отношусь, ты же знаешь это, верно? Я просто изо всех сил стараюсь не поддаваться соблазну натворить глупостей.

Я киваю. Я правда знаю. Он желает мне только лучшего и хочет, чтобы мы делали то, что он считает правильным. Просто так вышло, что я с ним не согласна. Я бы хотела быть довольной жизнью, как Донна, обладать такой же внутренней добротой… Но я не считаю, что слепое принятие принципов пастора – единственный способ этого достичь.

– Ты для меня все, – шепчет он. – Больше, чем родители, больше целого города. Ради тебя я мог бы от всего отказаться.

Я вспоминаю, как Люк сказал, что однажды Дэнни меня потеряет и что чем дольше длятся наши отношения, тем сильнее он слетит с катушек, когда это произойдет.

Когда мне было пятнадцать, я приняла решение… быть с Дэнни, стать частью его семьи. Тогда казалось, что я ухватилась за спасательный плот. Сейчас кажется, будто я, наоборот, все это время медленно иду ко дну… и тащу Дэнни за собой.

Глава 13

Сейчас

Люк прибивает гипсокартон без моей помощи, что, вероятно, к лучшему, а мне поручено его загрунтовать. Мы не работаем вместе, как того хочет Донна, но я не знаю, с какой стати она думает, что это вообще может иметь для нас хоть какое-то значение.

Она спит на диване, когда мы заканчиваем работу на сегодня. Не могу отделаться от мысли, что ее жизнь и привела к болезни. Мои потери были минимальными по сравнению с ее, но даже я часто думаю, что проще было бы не проснуться утром.

Иду на кухню, чтобы приготовить ужин. Нахожу упаковку тонко нарезанных стейков, наподобие таких, какие Донна обычно обжаривала в кляре для Дэнни. Не уверена, было ли это его любимым блюдом. Становится все труднее и труднее вспоминать подробности. Только наши последние моменты вместе выжжены в мозгу, хотя именно их я бы больше всего хотела забыть.

– Что-то не так? – спрашивает Люк.

Я даже не заметила, как он вошел на кухню.

Не могу сказать ему, что вспоминала Дэнни и думала, как многое забыла.

– Ничего. Собираюсь готовить ужин, раз Донна спит.

Я ожидаю порцию очередных насмешек о том, что стала слишком крутой и бесполезной для готовки, но вместо этого он берет сковороду и ищет масло.

Любопытно, чем вообще занимается Люк. Я правда не имею ни малейшего представления, что у него за жизнь. Готовит ли он для себя сам? Или у него есть какая-нибудь девушка, которая готовит для него?

Предполагаю, что Люк никогда долго не бывает один, но у меня не получается сосредоточиться на этом.

Он открывает бутылку оливкового масла и морщится, нюхая ее.

– Это в мусорку.

Я прячу улыбку. Нечасто увидишь мужчину с телосложением Люка на кухне, бормочущего что-то о качестве оливкового масла.

– Ты много готовишь?

Он плотно сжимает губы.

– Джулиет, сделай мне одолжение: не притворяйся, что тебе не все равно.

Его слова ранят меня до глубины души, и я отвожу взгляд. Благодарю за напоминание, Люк. Больше не скажу ему ни слова, и так, вероятно, будет лучше.

Как раз когда мы заканчиваем, на кухню входит Донна.

– Только посмотрите, как слаженно вы работаете вместе.

Мы с Люком даже не рядом, но все равно отходим друг от друга подальше. От старых привычек трудно избавиться.

– Присаживайся, – приглашаю я, – все готово.

Мы накрываем на стол, а Донна хмурится, наблюдая, как Люк наполняет свою тарелку.

– Ты была права, – говорит она, поворачиваясь ко мне, – когда сказала, что я недостаточно его кормлю. А я настаивала, что в таком случае он бы сам об этом сказал.

Боже, Донна. Пожалуйста, не вспоминай об этом. Не рассказывай все это Люку.

Люк застывает с вилкой в руке.

– Не могу поверить, насколько я была слепа, – продолжает она. – Очевидно, ты был голоден. Ты был гораздо крупнее Дэнни. Не могу понять, почему именно Джулиет должна была раскрыть мне на это глаза. Иногда вспоминаешь прошлое – то, что ты сделал или не сделал, или то, что тебе следовало знать, – и удивляешься. Теперь это кажется очевидным.

Такое чувство, что она говорит о чем-то гораздо более значимом. Вот только если бы Донна на самом деле знала об очевидных вещах, о которых не должна была знать, она бы не пустила на порог нас с Люком.

Люк медленно опускает вилку и смотрит на меня.

– Не знаю, о чем вы говорите. Здесь всегда было полно еды.

Донна прижимает салфетку к губам, ее плечи опускаются.

– О нет. Не было. Когда ты впервые сюда приехал, ты съедал все, что было на тарелке, к середине ужина. Я успокаивала себя, что, возможно, тебя просто так воспитали, но дело было не в этом. Ты был очень голоден. И Джулиет… продолжала притворяться, что не голодна, и поэтому оставляла половину своей порции тебе. Говорила, что все напутала и сварила чего-нибудь гораздо больше, чем я ее попросила.

Он снова смотрит на меня, пытаясь докопаться до правды. Я опускаю взгляд.

– Но когда и этого оказалось мало, – продолжает Донна, – она сказала мне, что я недостаточно тебя кормлю. Она ни разу ни о чем не попросила, только об этом.

Он пристально смотрит на меня, пока отвечает ей:

– Не понимаю, в чем дело, но я не помню, чтобы когда-нибудь ходил голодным.

– Конечно, ты не помнишь, что был голодным, – шепчет она, – потому что Джулиет давала мне деньги на еду для тебя из заработанных в закусочной.

Нет. Нет-нет-нет. Люк никогда не должен был об этом узнать. Особенно сейчас. Боже.

– Что? – Люк замирает, его голос лишен эмоций и едва слышен.

Донна опускает голову.

– Мне не следовало соглашаться на это. Я просто не знала, что делать. – Слезы стоят у нее в глазах, когда она смотрит на меня. – Ты так много работала, со стольким мирилась, а я еще брала у тебя деньги.

Я чувствую пристальный взгляд Люка и, не обращая на него внимания, тянусь через весь стол к руке Донны.

– Донна, все было хорошо. У тебя в любом случае не было выбора. Давай скажем честно: пастор не хотел, чтобы я жила с вами, и, по всей видимости, он также не хотел, чтобы и Люк был здесь. Ты все время переживала, что какая– то маленькая оплошность станет последней каплей, переполнившей чашу. Что еще ты могла сделать?

Люк отпихивает от себя тарелку.

– Не понимаю. Джулиет давала тебе деньги… чтобы кормить меня? В этом нет смысла. Я предлагал оплату за проживание и питание, когда приехал, но вы отказались.

– Пастор не хотел брать с тебя плату, – шепчет она, – из-за гордости. Он не хотел, чтобы ты подумал, будто мы не можем тебя прокормить.

– А ему не было стыдно брать деньги Джулиет? – Люк проводит рукой по волосам, крепко сжимая пряди между пальцами. – Я зарабатывал гораздо больше денег, чем она, а нуждался в них меньше.

Донна тяжело выдыхает.

– Я ему не говорила об этом. Я очень долго опасалась его реакции на всякие мелочи. Ненавижу себя за это. И ненавижу себя за то, что возмущаюсь только сейчас, когда он защититься уже не может.

Люк поворачивается ко мне и внимательно смотрит темными, как ночь, глазами.

– Как долго это продолжалось?

Я отодвигаю стул от стола. Аппетит пропал, и мне нужно поскорее убраться к чертовой матери из этой комнаты.

– Я не помню. В этом не было ничего такого.

– Как. Долго?

Я чувствую, как руки покрываются мурашками.

– Она давала деньги оба лета, пока ты здесь был, – отвечает Донна. – Два полных лета.

Он морщится.

– Получается, даже тогда, когда я вел себя с тобой ужасно. Даже тогда ты платила за мое пребывание здесь.

Он ждет не простого да или нет. На самом деле он задает совершенно другой вопрос: «Как ты могла испытывать ко мне такие сильные чувства, а потом сделать то, что сделала?»

Пусть хоть всю жизнь меня пытает. Никогда ничего ему не скажу.

Той ночью он очень долго стоит у моей двери.

Глава 14

Тогда

ДЕКАБРЬ 2013

Дэнни приезжает домой на зимние каникулы в мой последний учебный день второй четверти.

Мы посещаем только одну вечеринку в Вестсайде и вообще не ходим на пляжные тусовки, что меня полностью устраивает. Свиданий у нас тоже нет, но, по правде говоря, их никогда и не было, за исключением первого раза, когда мы с ним встретились. Чушь, которую показывают по телевизору, в любом случае смехотворна. Сколько старшеклассников на самом деле наслаждаются ужинами при свечах в модных ресторанах или разъезжают в лимузинах, как в сериале «Сплетница»? Я не знаю ни одного подобного случая.

Однако теперь, когда Люка нет, все стало лучше. Я больше не третий лишний. Я больше не чувствую себя фальшивой, когда помогаю Донне по дому, и я способна по крайней мере попытаться увидеть мир ее глазами, находя утешение в маленьких радостях: морозной зимней ночи, трескучем камине, запахе рождественской ели. Аллены очень довольны тем, что имеют, а я нет, но если мне удастся добиться хотя бы половины того, что есть у них, этого было бы достаточно. Жить легче, когда ты не желаешь большего, чем у тебя есть.

В канун Рождества закусочная закрывается рано, поэтому я провожу день, помогая Донне с ужином. Мы накрываем стол в гостиной, а не на кухне, украсив его свечами и ветками остролиста. Тихо играет рождественская музыка, в доме пахнет сосной.

Жизнь хороша. В сердце появляется какая– то искра, намек на то удовлетворение, которое Донна с Дэнни так легко находят. Когда мы приступаем к еде, я молюсь про себя, чтобы из этой искры разгорелся огонь. Чтобы я смогла убедить себя, что всего этого достаточно.

Пастор рассказывает о работе, которую хочет поручить Дэнни на следующее лето, – теперь его роль расширится по сравнению с той, которая была раньше. Я не думала о пасторстве как о профессии, которую можно передать по наследству, но пастор, похоже, делает для этого все возможное. Дэнни хорошо с этим справится, даже лучше, чем пастор, но я не уверена, что когда-нибудь смогу быть как Донна – я бы быстро проучила тех стерв, что приходят в закусочную, будь у меня хотя бы половина ее авторитета.

– Так Люк приедет домой с тобой на следующее лето? – спрашивает Донна.

Я перестаю жевать, ожидая ответа.

– Не знаю, – говорит Дэнни. – Строительная фирма, в которой он работал прошлым летом, предложила ему бонус, если он вернется, но сейчас он говорит, что останется в Сан-Диего.

Донна хмурит брови.

– Что-то я не вижу в этом смысла. Он встретил девушку?

Дэнни смеется.

– Не проходит и дня, чтобы Люк не встречался с девушкой. Не думаю, что дело в этом.

Внезапно все радости сегодняшнего вечера перестают доставлять удовольствие. Тесто пирога липнет к языку, воздух пахнет слишком приторно-сладко, музыка чересчур сентиментальная.

Все снова как прошлым летом. Я изо всех сил стараюсь стать как Аллены, но каким-то образом Люку удается все испортить, даже когда его здесь нет, черт подери.

* * *

За ужином накануне отъезда Дэнни пастор возвращается к своим мыслям о снисходительности. Он предлагает нам всем считать 2014 год годом сдержанности; годом, когда мы не потакаем своим прихотям. Интересно, рассказал ли ему Дэнни о случившемся в доме студенческого женского клуба.

Пастору, кажется, такое поведать легко. Он человек постарше, со слабоватым здоровьем. Не пьет и не курит, и я сомневаюсь, что у него есть какие-то другие пороки. Однако мне очень хотелось бы посмотреть, что бы он сделал, если бы Донна последовала его наставлениям и не стала бы предлагать десерт каждый вечер.

– Мне понравилось то, что сказал отец сегодня вечером, – говорит Дэнни позднее, когда мы гуляем по району, держась за руки и наслаждаясь последними моментами наедине перед его отъездом. Я готовлюсь к очередной мини-лекции на тему того, как нам нужно себя вести, – их было несколько за все время, пока он дома, – и у меня такое чувство, что я физически ощущаю этот клин между нами.

Виноват ли Дэнни в том, что хочет все сделать по-своему? Виновата ли я в том, что многое постоянно держу в себе? Даже Люк знает обо мне больше, чем Дэнни.

– Мне нужно кое-что тебе рассказать, – шепчу я.

Он сжимает мою ладонь, подбадривая продолжать.

– Этим летом я говорила тебе, что мне нужно подготовиться к школе, но вместо этого иногда… играла на гитаре.

Он хмурится.

– Зачем ты лгала?

– Я думала, если скажу правду, то ты попытаешься уговорить меня пойти с вами. Казалось, что мне не принадлежало ни одной минуты за весь день.

Он плотно сжимает губы и стискивает челюсть. Думаю, мои доводы не оправдывают ложь. Или, может быть, ему просто не нравится скрытая критика – что мои дни были слишком насыщенными, что он подталкивал меня к тому, что я делать не хочу.

Он медленно и неохотно кивает.

– Спасибо, что рассказала мне об этом. Но с этого момента и далее я хочу знать только правду, ладно?

У меня перехватывает дыхание. Я не собиралась все ему рассказывать, но, может быть, в этом все дело – я переживаю, что ему не понравится, кто я есть на самом деле, если он все узнает.

Я медленно выдыхаю.

– То, что случилось этой осенью…

– Я знаю, тяжело наблюдать, как все остальные получают то, чего бы ты хотел сам. Мне тоже тяжело. Но именно это сделает его таким особенным, когда…

– Дэнни, – перебиваю я, потому что не могу слышать больше ни слова, – я не девственница.

Мы уже почти у дома. Он резко останавливается, уставившись на меня, на его лице явно читается выражение шока.

– Что? – спрашивает он с нервным смешком.

Он хочет, чтобы это оказалось шуткой. Он допускает, что это шутка. От этого я чувствую себя еще хуже.

– Ты никогда не спрашивал меня, поэтому нельзя сказать, что я об этом лгала, – шепчу я. – Ты просто так предположил, а я позволила тебе сделать это, потому что боялась твоего осуждения.

Даже в тусклом свете я не могу не заметить, как его состояние шока быстро сменяется отвращением.

– С кем? – спрашивает он. – Я думал, что я твой первый парень.

Я вздрагиваю.

– Ты был. И есть. Это не имеет значения.

– Не понимаю. Тебе было пятнадцать, когда мы встретились. Когда ты умудрилась?

Вероятно, мне бы удалось убрать большую часть осуждения из его голоса, если бы я рассказала ему правду, но это только ухудшит ситуацию.

– Все сложно.

В его глазах вспыхивает гнев.

– Ты должна была мне сказать. Это был подарок, который я берег для тебя, и я думал, что ты тоже бережешь его для меня.

– Дэнни, не я здесь исключение. А ты. Я ничего не имею против того, что у нас нет близости, если это так ценно для тебя, и да, я должна была все рассказать тебе. Но с твоей стороны невероятно глупо вести себя так, будто я намеренно лишаю тебя чего-то.

Он в отчаянии хлопает себя по лицу.

– О’кей, прости, что я не справляюсь с ситуацией идеально, Джулиет. Я всего лишь узнал, что ты лгала мне все время, пока мы вместе, и да, я в бешенстве. Такое чувство, словно ты украла что-то, что предназначалось мне.

Пошло все к черту. Он в бешенстве? Пошло все к черту.

– Неужели? Что ж, у меня это тоже украли, Дэнни. Я тоже от этого не в восторге.

Он бледнеет.

– Тебя изнасиловали?

Я закрываю глаза. Я не знаю. Я не знаю, можно ли это назвать изнасилованием. Это было не так, как показывают в фильмах. Меня не хватал парень в маске и не утаскивал в лес. Я не знаю, как это называется.

– Иногда ты соглашаешься на что-то, поскольку уверен, что сопротивляться бесполезно. Я была младше него и знала, что он не остановится, поэтому я просто… – Я пожимаю плечами. Я сдалась. Больше к этому нечего добавить. Я бы хотела сейчас заявить, что собиралась бороться, но я точно не стала бы. Чем это заканчивается, я неоднократно видела.

Спустя мгновение он тянется к моей руке.

– Значит, это было всего один раз?

– Нет, – отвечаю я, скрипя зубами. Дэнни все еще думает, что именно он заслуживает утешения и жалости. Ему хочется верить, что со мной обошлись максимально бережно.

– Больше одного раза не звучит для меня как изнасилование, – говорит он, вновь отпуская мою руку.

Я стискиваю зубы.

– Я никогда этого и не говорила.

– Получается, не так уж сильно ты этого не хотела, раз это повторялось. Ты хотя бы пыталась держаться подальше от этого парня?

У меня опускаются плечи. Все было бы намного проще, если бы я сама верила в свою невиновность; если бы защищая себя, я не чувствовала, будто лгу. Если ты снова и снова отказывала кому-то, но изредка откликалась на то, что он делал, можешь ли ты утверждать, что в этом не было твоей вины? Я не знаю.

– Ты ничего об этом не знаешь, – шеп– чу я.

– Тогда скажи мне, кто это был?! – кричит он. – Скажи мне, почему ты не могла избегать этого парня?

Такое чувство, что это конец всему. Это мой самый большой секрет; то, что я ненавижу в себе больше всего. Я не уверена, что могу доверить это Дэнни. Но я вряд ли вообще могу кому-то это доверить.

– Потому что это был Джастин.

Дэнни замирает.

– Твой сводный брат?

У него отвисает челюсть, голос срывается от отвращения. Именно из-за этой реакции я решила никогда никому об этом не рассказывать после первой неудачной попытки. Когда твоя собственная мать, человек, который знает тебя дольше, чем кто-либо другой, подозревает, что ты обманщица и сама виновата в своих бедах, тогда ты точно знаешь, что лучше не продолжать искать у кого-то сочувствия.

Я киваю, а он пристально на меня смотрит.

– Разве ему… разве ему не около тридцати? Это ведь незаконно.

Я чувствую, как внутри зарождается жалкий смех: как и заставлять кого-то заниматься с тобой сексом после отказа, Дэнни.

– Почему ты никому не сказала об этом? – настаивает он. – Почему не сказала маме, или психологу, или еще кому-то?

Глаза щиплет от слез. Я знала, что этот вопрос обязательно возникнет.

– Я сказала маме, а она обвинила меня в том, что я все это выдумала. А больше я никому не рассказывала – боялась, что меня во всем обвинят, прямо как ты сейчас.

Я ожидаю, что он будет отрицать, но этого не происходит.

– Это происходило, когда… – Он замолкает, и его передергивает. – Это происходило, когда мы встречались?

Его интересует, изменяла ли я ему. Могла ли я сделать еще что-то, чтобы попытаться остановить это? Может быть. Я не могу утверждать, что исчерпала тогда все возможности… Я ожидала худшего от любого и до сих пор ожидаю. Но всегда будет существовать возможность того, что я могла это прекратить, если бы просто поступила по-другому. Вот только я никогда не буду знать наверняка.

– Я не хотела этого, – шепчу я. – Он пытался вытащить меня из дома, а я изо всех сил упиралась, и в итоге он вывихнул мне плечо. Я сделала все, что могла.

Мне приходится сглотнуть, чтобы голос не дрогнул. Я не хочу молить его о сочувствии и прощении, раз он их до сих пор не почувствовал.

Он долго и пристально на меня смотрит. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но потом снова закрывает. Качает головой и заходит в дом один. Когда я следую за ним, он уже закрылся в своей комнате.

Я смотрю на закрытую дверь, чувствуя опустошение от шока – от того, что рассказала ему, и от того, что все прошло так ужасно. Я думала, что он, возможно, единственный человек, который сможет увидеть, что скрывается за всей этой уродливой ситуацией. Единственный человек, который прижмет меня к себе и скажет: «О, Джулиет, мне так жаль, что это случилось».

Если даже Дэнни не может мне этого простить, то кто, черт возьми, сможет?

* * *

На следующее утро Дэнни уезжает в колледж, сказав мне, что обязательно позвонит. «Я знаю, нам нужно поговорить. Но я пока не готов».

Но он не звонит. Три дня от него нет ни слова, и даже Донна начинает беспокоиться.

Это одновременно разбивает мне сердце и вызывает жуткую злость. Он забрал то, что я больше всего в себе ненавижу, и заставил меня чувствовать, будто все еще хуже, чем я думала. Вся доброта, которую он тщательно в себе взращивал, исчезла, как только подверглась испытанию. А что будет со мной, если он разорвет наши отношения? Если Аллены меня выгонят, куда я пойду? Я не смогу снять жилье до своего совершеннолетия в апреле, да и заработанного в закусочной вряд ли хватит, чтобы прожить до конца учебного года. Для Дэнни это всего лишь конец отношений. Для меня же это станет концом всего.

Через четыре дня после его отъезда я замечаю у закусочной джип, похожий на машину Люка. Это не может быть он, но мой взгляд все равно устремляется в сторону автомобиля, когда он отъезжает. Я знаю, что приняла желаемое за действительное. Просто я хочу, чтобы кто-нибудь обнял меня прямо сейчас. Чтобы мне сказали, что все наладится, что я не виновата. Но этим человеком в любом случае не может быть Люк.

В тот вечер наконец-то звонит Дэнни.

– Мне жаль, – говорит он. – Мне правда очень жаль.

Я испытываю такое облегчение, что начинаю плакать, но в то же время в груди нарастает гнев. Он держал меня несколько дней в неведении, все ли между нами кончено или нет; он заставил меня поверить, что я ему противна.

– Я знаю, что был не прав, – продолжает он. – Мне просто нужно было осмыслить это, вот и все. Вчера вечером я сильно напился, и Люк сказал…

У меня отвисает челюсть. Из всех возможных вариантов развития событий мне никогда не приходило в голову, что он поделится с кем-то другим моим самым ужасным секретом. Особенно с Люком.

– Ты рассказал Люку?

– Я не собирался, милая. Просто… я выпил, и, ты знаешь, я никогда не пью, и в итоге все это вылилось наружу.

Я крепко зажмуриваюсь. То, что об этом узнал Дэнни, – ужасно, но то, что об этом узнал Люк, – настоящая катастрофа.

– Ты не должен был ему рассказывать, – шепчу я.

– Поверь мне, я знаю. Я получил за это фингал под глазом.

– Что?

– Он заехал мне, а потом наорал кучу всего. Я был очень зол, но, когда он уехал, понял, что он прав, – тебе было пятнадцать или меньше, и, вероятно, тебе больше некуда было пойти. Я не справился. Мне так жаль.

– Ты оставил меня в подвешенном состоянии на целую неделю, Дэнни, – шепчу я. – Я даже не знала, встречаемся мы или уже нет.

– Конечно, встречаемся. Я просто слишком много внимания направил на… – Он замолкает, и у меня перехватывает дыхание.

– Направил слишком много внимания на что?

Он вздыхает.

– На осознание того, что тебе… этого охота. Секса. Как тогда, осенью.

Сердце сжимается. Он думал, что я шлюха и сама во всем виновата.

– Ух ты, Дэнни.

– Я знаю, мне жаль. Послушай, я просто к такому не привык. Меня всегда учили довольствоваться малым, поэтому я удивлялся, что тебе всегда хочется большего. Но когда ты рассказала, что с тобой произошло, я просто представил… не знаю. Представил тебя с ним. – У него срывается голос. – Пожалуйста, прости меня. Пожалуйста.

Какая-то упрямая часть меня не хочет этого делать. Но как я могу винить Дэнни за мысли, которые мне самой не дают покоя?

– Люк ведь никому не скажет, правда? Он ведь не станет заявлять об этом?

– Думаю, не станет. Именно он предположил, что ты не стала тогда заявлять из-за страха, что мы всё узнаем.

Слава богу. Я мысленно вижу всеобщий шок, который охватил бы церковь, если бы прихожане узнали, что я спала со своим сводным братом, который гораздо старше меня. Многие из них, скорее даже большинство, тихо бы винили в этом меня.

– Ладно. Просто… убедись, что он никому больше об этом не расскажет. Пожалуйста. Даже если он не заявит, это может сделать кто-то другой.

Он тяжело вздыхает.

– Я не видел его после драки, но да, я скажу ему, когда он вернется.

Я замираю.

– Его не было со вчерашнего дня? Это нормально?

– Нет, – отвечает он, – но он правда был в бешенстве.

Я думаю, не сказать ли Дэнни о том, что мне показалось ранее. Но таких джипов, как у Люка, полно, и это даже звучать будет дико – что Люк проехал восемь часов на север ради меня.

Но если вспомнить его реакцию на случай с велосипедом прошлым летом… Может, не так уж дико это звучит.

Перед рассветом меня будит стук во входную дверь. Когда я спускаюсь, пастор и Донна уже разговаривают с двумя полицейскими.

Пастор поворачивается ко мне, глаза у него темные и недовольные.

– Твой сводный брат в больнице. – Он скрещивает руки на груди. – Он думает, что за этим стоят Дэнни и Люк.

Я хмурюсь.

– Это невозможно.

– Мы так и сказали, – говорит он. – Они в восьми часах езды отсюда. Но кто-то, подходящий под описание Люка, был на том месте, а его джип видели до этого в городе.

Я с трудом сглатываю. Боже, Люк, что ты наделал?

Ответ очевиден. Он защищал меня.

Более того – он мне поверил. Он не стал обвинять меня в произошедшем. Ему не потребовалось уточнять, какую я сыграла в этом роль и почему не приложила больше усилий, чтобы спастись.

Он просто направился прямиком к виновному, Джастину, и заставил его заплатить за все, что он сделал.

– Я говорила с ними обоими вчера вечером, – бесстрашно отвечаю я. – Они оба были в квартире.

– Вы в этом уверены? – спрашивает один из полицейских.

Донна долго на меня смотрит.

– Я первая ответила на звонок, – добавляет она. – Они действительно оба были в квартире.

Она солгала – ради меня, ради Люка или ради нас обоих. Она солгала.

Я извиняюсь и говорю, что мне нужно собираться в школу. Когда полицейские уходят, я убегаю, не сказав никому ни слова, и звоню Люку, как только выхожу за дверь. Я никогда до этого ему не звонила, а его номер взяла из общей беседы с Дэнни. Сердце тяжело бьется, пока я жду ответа.

Он отвечает на пятом гудке, голос хмельной и хриплый.

– Джулиет?

– Полиция приходила в дом пастора несколько минут назад, они искали вас. Я сказала им, что разговаривала с вами обоими вчера вечером. Если они появятся в вашей квартире, ты должен сказать им, что был дома. Я попрошу Дэнни подтвердить эту историю.

Секунду он молчит.

– Я отвечаю за то, что сделал, и сделал бы это снова. Я не собираюсь врать.

Я в отчаянии зажмуриваю глаза. Снова та же самая фигня, что и на пляже… Люк защищает меня, как умеет, но отказывается защищаться сам.

– Люк, пожалуйста. Ты хочешь позволить растлителю малолетних стать жертвой, в то время как сам отправишься в тюрьму за нападение при отягчающих обстоятельствах?

– Я не собираюсь ускользать, будто сделал что-то неправильное.

– Если ты не хочешь делать это для себя, сделай это для меня и Донны. Мы обе солгали про тебя полицейским. И если вся эта история всплывет наружу, все жители Родоса узнают о случившемся. Ты представляешь, каково мне придется – сидеть перед всеми в церкви каждое воскресенье и слушать, как пастор говорит о девушке, которая подверглась домогательствам? Боже, он уже рассказал половину истории. Все слышали о моем вывихнутом плече и о том, что я боялась возвращаться домой.

Он вздыхает.

– Джулс, это в любом случае не имеет значения. Я уверен, что где-нибудь по дороге меня поймала камера. Я вчера еще и на занятиях не был.

– Просто попробуй, – умоляю я. – Пожалуйста.

Спустя мгновение он снова вздыхает.

– Сделаю все, что в моих силах. И мне жаль. Я не хотел превращать это в нечто такое, что потом тебе аукнется.

– Люк… – начинаю я, и мой голос срывается. – Не извиняйся. Я счастлива от того, что ты сделал. Я чертовски счастлива.

Я прерываю разговор, прежде чем разреветься, потому что мне нужно держать себя в руках для следующей части плана, и я неистово молюсь, чтобы все прошло гладко.

Чтобы добраться до больницы, нужно ехать с тремя пересадками на автобусе и еще немного на велосипеде. На стойке регистрации я спрашиваю Джастина Мида, слегка запнувшись, прежде чем сказать, что я его сестра. Мне сообщают, что ему делают диагностику, но меня позовут, когда его переведут в палату. Я жду два часа, прежде чем мне разрешают его навестить. У меня будут проблемы из-за того, что я так сильно опоздаю в школу, но сейчас меня это не волнует.

Джастин один – слава богу – и спит. Вся голова у него забинтована. Я бы даже не узнала его, если бы не увидела имя на больничном браслете. Полицейские сказали, что, помимо всего прочего, Люк сломал ему глазницу.

– Джастин, проснись, – говорю я, толкая его в плечо.

Он стонет. Уцелевший заплывший глаз поворачивается в мою сторону.

– Это ты сделала, гребаная тварь.

– Жаль, что не я это сделала, – рычу я. И я действительно так считаю. Я столько времени провела с чувством вины и на самом деле до сих пор ее чувствую, но реакция Люка говорит мне… что, может быть, в этом не было моей вины. – Кстати, тебе известно, какое наказание грозит за изнасилование, если жертве не исполнилось шестнадцать лет? Четыре года. Но это только за один эпизод изнасилования. Интересно, сколько эпизодов они насчитают тебе?

– Лживая стерва. Это не было изнасилованием, ты ничего не сможешь доказать.

– В самом деле? А как тогда называется ситуация, когда совсем маленькая девочка говорит нет, а ты все равно это делаешь? Как бы ты назвал ситуацию, когда она говорит нет, а ты выворачиваешь ей плечо в попытке принудить? У меня, кстати, есть свидетели. Я рассказала Хейли, когда все произошло, и Алленам тоже.

Последнее – ложь, но он об этом не узнает.