Текст книги "Лето, когда мы пропали"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Это он? – спрашивает Люк, приблизившись к моему уху. Его рука ложится мне на поясницу. – Это он тебя схватил?

Я не должна бояться. Это просто парень среднего роста и веса. Крупнее меня, но не сравнится с Люком и Дэнни. И все равно я застываю. Я мычу и киваю… а Люк бросается за ним, словно спринтер.

Глаза парня округляются, и он пытается бежать, но ему не победить спортсмена из колледжа. Люк валит его, и едва они касаются земли, как он бьет парня в лицо. Словно что-то внутри него вырывается на свободу, что-то ужасное; что-то, что он едва сдерживал.

Вот почему мы здесь, на этой грандиозной вечеринке. Чтобы отыскать этого парня. И Люк искал его с тех пор, как все случилось.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Дэнни стоит рядом со мной, пораженно застыв. И только когда друзья парня кидаются на Люка, мы оба приходим в себя. Дэнни бежит вперед, хватает одного из них и удерживает, а я беру с земли пивную бутылку – единственное оружие, которое удается найти.

Однако когда я к ним подбегаю, Люк стряхивает с себя парня и бьет его – кулаком в живот, потом в лицо, затем снова в живот.

Я даже рада, когда слышу вдалеке вой сирен, потому что, если так будет продолжаться, Люк точно кого-нибудь убьет. Он уже успел причинить массу вреда, поэтому нужно увести его отсюда, срочно, пока полицейские не приехали.

Дэнни кричит Люку остановиться, но тот поворачивается и со всего размаха бьет парня, которого держит Дэнни, прямо в лицо, с такой силой, что у того подкашиваются колени.

– Господи Иисусе, Люк, остановись! – кричит Дэнни.

Люк поворачивается к лежащему на земле окровавленному парню, который схватил меня тогда из машины.

– Не смей даже дышать в ее сторону, или я убью тебя к чертовой матери и сделаю это без колебаний. Буду бить тебя, пока не перестанешь сопротивляться, а потом засуну в воду, пока ты не испустишь последний вздох. Клянусь.

Шум полицейских раций разрезает толпу, но Люк остается на месте, напряженный и неподвижный – губы и костяшки в крови, – словно его не волнует, что его арестуют.

– Беги, – шиплю я. – Уходи. Ты первый ударил. Значит, ты напал.

Его лицо остается невозмутимым.

– Если что-то делаешь, то будь готов ответить за это, – говорит он ровным голосом, без страха. Он бросает Дэнни ключи от машины. – Уезжайте. Уводи ее отсюда.

Дэнни мотает головой из стороны в сторону, разрываясь между нами. Он не хочет неприятностей, но понимает, что Люку может понадобиться наша помощь. Когда он снова смотрит на меня, я качаю головой.

Если Люк не бежит, я тоже не побегу. Я его не оставлю.

– Понятия не имею, что, черт возьми, скажу отцу, – с горечью говорит Дэнни, когда полицейские наконец проталкиваются сквозь толпу.

– Скажи ему, что я разобрался с одним делом, которое должно было чуть больше беспокоить тебя, – огрызается Люк.

У Дэнни не остается времени ответить, хотя я даже не представляю, что он мог бы сказать. Никогда не чувствовала, что Дэнни недостаточно переживает за меня, но сейчас я в этом сомневаюсь.

Люка и двоих парней, которых он избил, сажают на заднее сиденье патрульной ма– шины.

– Это полный капец, – говорит Дэнни, когда мы едем за ними в джипе. – Не знаю, о чем он думал. Мы можем потерять стипендию из-за такого. Ты же понимаешь это, так ведь? Если бы я ввязался, то мог бы потерять стипендию. Он наверняка потеряет. И нельзя отвечать грубостью на грубость.

Он проводит пальцами по моим в ожидании ответа.

– Да, – отвечаю я без особой уверенности. – Я понимаю.

Но прежняя Джулиет, плохая Джулиет, широко улыбается, чувствуя, что на свете есть справедливость.

* * *

Когда мы добираемся до полицейского участка, Люка уже увели, чтобы сфотографировать и снять отпечатки пальцев. Интересно, понадобится ли ему адвокат. Если так, то ему крышка. Ни у кого из нас нет таких денег.

Дэнни уводят для дачи показаний, а через несколько минут появляется полицейский и смотрит на меня как на виновную, будто я все это начала.

– Иди за мной, – командует он.

Я следую за ним к столу, где рассказываю о парне, который стащил меня с велосипеда, слегка приукрасив историю на случай, если она оставит недостаточно жуткое впечатление. Не знаю, почему чувствую, что мне необходимо солгать. Может, из-за того, что так много раз правды было недостаточно.

– Почему ты не заявила в полицию после происшествия? – спрашивает он.

– Чего бы я добилась? – парирую я.

Если бы я заявила в полицию, они бы отыскали способ сделать меня виноватой. Поведали бы какую-нибудь бессмысленную чушь про то, как нельзя ездить по прибрежной дороге; про то, что нужно быть осторожнее, что мне следовало надевать шлем. Вот поэтому я и не заявила, и теперь они используют это, чтобы сделать меня виноватой.

– В этом случае я с большей вероятностью поверил бы в ту историю, которую ты сейчас рассказываешь.

Значит… подача заявления просто обеспечивает защиту в случае, если позже произойдет какая-то фигня, – он понимает, насколько это никудышная логика?

– Я не заявила, поскольку была уверена, что вы все перевернете и сделаете меня виноватой. Собственно, это вы сейчас и де– лаете.

– Послушай, я не говорю, что ты виновата, но твой парень набросился на пацана, который в два раза меньше него, безо всякой причины…

– Люк не мой парень. Мой парень – Дэнни, который только что дал показания.

Он приподнимает бровь.

– Значит, твой парень ничего не сделал, а его друг начал драку?

Звучит не очень. Действительно не очень. Если инцидент с велосипедом был таким ужасным, каким я его описала… стоило ожидать, что мой парень захочет отомстить. А он не захотел.

– У Дэнни отец пастор. Он… не такой.

– Ладно, – говорит он так, как будто снова не верит. – Получается, Люк набросился на этого парня безо всяких причин и, судя по всему, угрожал его утопить, поэтому ты вдруг кричишь об изнасиловании…

– Я никогда не «кричала об изнасиловании», – шиплю я сквозь зубы. Кричать об изнасиловании. Ведь никого не обвиняют, что он «кричит о нападении» или «кричит об ограблении». Нет, только об изнасиловании. Только о фигне, которая случается с беззащитными девчонками-подростками и одинокими женщинами. – Как я и сказала, он стащил меня с велосипеда и порвал рубашку. Если вы мне не верите, миссис Аллен сможет подтвердить, как она вытаскивала пинцетом остатки щебня и стекла из моего лица. – Я указываю на оставшиеся ссадины на левом боку и еле заметный синяк на скуле.

Он вздыхает.

– Так ты хочешь выдвинуть обвинения против этого пацана? Того, кто схватил тебя?

– Я не буду, если он не будет, – отвечаю я.

Ему не нравится этот ответ. Он постукивает ручкой по столу, уставившись на меня.

– Ты знаешь, твой парень… Дэнни, кажется? Он вне подозрений. Все свидетели подтвердили, что он не участвовал, а другой парень, Люк… Он, похоже, довольно жестокий малый. У него уже были приводы, и он не в первый раз совершил такое. Он не из тех, кого стоит защищать.

О нет, он как раз из тех.

Я пожимаю плечами.

– Я просто хочу побыстрее покончить с этим.

Дэнни не терпится уйти, но я отказываюсь, и мы остаемся в холле, пока не освободят Люка. Он идет по коридору и замедляет шаг, когда понимает, что мы его ждем. Он как я – каждый гребаный раз совершенно уверен, что его все бросят.

– Спасибо, – говорит он.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Дэнни. – Ты член семьи.

Но Люк обращался не к нему.

* * *

Спустя всего неделю парни уезжают в футбольный лагерь. Каким бы долгим ни казалось лето, заканчивается оно слишком быстро. Мы провожаем их до машины, и Дэнни прижимается губами к моему лбу.

– Позвоню, как доберусь до колледжа, – говорит он.

Люк жмет пастору руку и обнимает Донну, прежде чем повернуться ко мне.

Я изучаю его лицо – темные глаза, полные губы, небритый подбородок. Только через несколько секунд я понимаю, что беззастенчиво пялюсь на него.

Я пытаюсь придумать способ задержать его, потому что не знаю, вернется ли он когда-нибудь, и вижу в его глазах те же мысли. Подозреваю, он и раньше об этом думал, но мои мысли были слишком заняты предположениями, что он делал так из низких побуждений.

– Увидимся, Джулиет, – говорит он тихо.

– Пока, Люк, – шепчу я и только тогда начинаю плакать.

Глава 11

Сейчас

Репортер из «Нью-Йорк Таймс» предлагает встретиться в доме Донны, но я не представляю, как буду отвечать на вопросы, зная, что Люк где-то рядом и может услышать. Мне также не нужно, чтобы журналисты узнали, что мы живем в одном доме. Желтая пресса с удовольствием превратит эту историю в то, чем она на самом деле не является.

– Давайте лучше сходим в новое заведение, – возражаю я. – Я пришлю вам сообщение с названием.

На месте закусочной теперь находится «Таверна» с декором как в охотничьей хижине и меню с сырами ручной работы и тушеной телячьей голенью.

Все посетители поворачиваются в мою сторону, когда я вхожу в ресторан, но среди них нет ни одного знакомого лица. Все смотрят на меня так, как обычно смотрят повсюду, и, как бы меня это ни бесило, это лучше, чем если бы они поворачивали головы, потому что помнили, кем я когда-то была.

Меня ведут к репортеру. Она старше и немного безвкусно одета, вряд ли моя фанатка. Если мне повезет, она сосредоточится на Доме Дэнни и той пользе, которую он принесет. Если не повезет, она будет во все внимательно вникать и пытаться разузнать детали, которые лучше не затрагивать.

Мы обмениваемся вежливыми фразами, пока не появляется официантка, чтобы узнать, какие напитки мы будем пить. Журналистка жестом показывает мне делать заказ первой, и это похоже на тест: Много ли пьет Джулиет Кэнтрелл? Или она заказывает нарезку лимона для диетической содовой? Я заказываю бокал «Пино Гриджио», и она просит то же самое. Полагаю, если это был тест, я его прошла.

Пока мы ждем вино, она задает первые несколько вопросов. На большую их часть ей мог бы ответить кто угодно. Репортеры всегда сначала милые – сомневаюсь, что это долго продлится.

Она спрашивает, какова моя роль в открытии Дома Дэнни, как раз когда приносят вино. Я делаю аккуратный глоток и рассказываю ей о посадке деревьев и об осознании того, что я не в такой хорошей физической форме, как думала. Надеюсь, Донна на самом деле не планирует привлечь меня к монтажу гипсокартона. Я ни разу не упоминаю Люка.

– Итак, насколько я знаю, изначально Донна хотела открыть что-то наподобие Дома Дэнни в Никарагуа, но по этому поводу возникли какие-то разногласия. Это правда?

Я пожимаю плечами.

– Это было давно, но да, церковь дала согласие на ее предложение, а кто-то был против. Всегда кто-то будет против, даже когда вы пытаетесь помочь.

– Похоже, вы очень устали от общественного мнения.

Я выдавливаю улыбку.

– Нет. Просто устала от придурков, которые хотят помешать доброй женщине открыть сиротский приют в другой стране.

– Вы прожили у Алленов большую часть средних классов, верно?

Я застываю. Ни в одном интервью, которые я давала ранее, не упоминается о том, что я жила с Алленами. Мировой общественности известно лишь, что я была обыкновенной студенткой, которая пела в церковном хоре и рассылала свои любительские записи, пока не нашелся желающий предоставить мне шанс.

– Кто вам сказал? – спрашиваю я. – Хилари? Тогда вы должны знать, что я не хочу это обсуждать.

Она наклоняет голову, и я чувствую, словно меня изучают, а не берут интервью.

– На самом деле я слышала это сразу от нескольких людей. Я приехала сюда пару дней назад, чтобы собрать материал.

Черт. Родос – маленький город, и, если она поговорила о Доме Дэнни практически со всеми, кто-то действительно мог это упомянуть. Я надеялась, что они забыли, хотя это было очень глупо с моей стороны.

– Я понимаю ваше нежелание, – продолжает она, – но… взгляните на себя сейчас. Представьте, как ваша история сможет вдохновить приемных детей.

Я постукиваю ногтями по бокалу с вином.

– Без обид, но я не уверена, что приемные дети читают «Нью-Йорк Таймс».

Она пожимает плечами.

– Да. Но…

– Давайте следующий вопрос.

Взволнованная, она слегка выпрямляется и без надобности щелкает ручкой, просматривая записи. Когда она снова поднимает глаза, в ее взгляде появляется какая-то настороженность, и я мысленно готовлюсь к вопросам о Кэше.

– Я слышала много версий о смерти Дэнни, – начинает она.

Я напрягаюсь. Это не о Кэше – это хуже.

– Некоторые люди полагают, что произошедшее не могло быть несчастным случаем. Похоже, ему было ради чего жить, да и окружение у него было хорошее. Как по-вашему?

Я скриплю зубами.

– Он действительно с восторгом смотрел в будущее. Это все, что я хочу сказать по этому поводу. И если вы задумали в подробностях обсуждать произошедшее с ним и предполагаете, что это было самоубийство, то я не собираюсь иметь никакого к этому отношения. Это убьет его мать, а она уже и так достаточно настрадалась.

Она издает тихий смешок.

– Джулиет, вы же понимаете, что мне нужно о чем-то написать. И если вы здесь для того, чтобы привлечь внимание к Дому Дэнни, нет лучшего способа это сделать, чем обсудить пережитые вами здесь события. Ваша история могла бы привлечь такое внимание и финансирование, которые бы позволили распространить эту программу по всей стране.

Стерва. В этом заключалась ее стратегия с самого начала: шантажировать меня тем, что она расскажет о смерти Дэнни, если я не соглашусь поведать о прошлом.

Наступит ли конец света, если я признаюсь, что ушла из дома в пятнадцать? В конечном счете это поможет Дому Дэнни, а история с Люком… далеко в прошлом. Должна же я хоть когда-то отбросить параноидальные мысли.

Это достояние Дэнни и Донны. Разве они не заслуживают, чтобы их дело прославилось? Разве мир не должен знать, как сильно они помогли мне?

Делаю аккуратный глоток вина и промокаю губы салфеткой.

– Если цель статьи – привлечь позитивное внимание к благотворительности, полагаю, у вас не возникнет желания испортить эту идею версией о том, что Дэнни умер не от несчастного случая, не так ли?

Она дипломатично улыбается.

– Вам не нужно об этом беспокоиться. Уверена, факты скажут все сами за себя.

Хорошая попытка, леди.

Я отодвигаю вино в сторону и наклоняюсь вперед, положив обе ладони на стол.

– Я отвечу на вопросы о жизни с Алленами, если вы заверите меня, что не будете писать о самоубийстве Дэнни. Донне… сейчас это совсем не нужно.

Журналистка снова колеблется – я понимаю, что именно это она и собиралась сделать, – но в итоге кивает.

– Согласна. Итак, расскажите немного о том, почему вам пришлось покинуть дом.

Как много мне следует рассказать? Пусть я и согласилась обсудить эту тему, но это еще не значит, что она должна знать всю правду. Поэтому я начинаю с ответа попроще, хотя даже он кажется мне слишком большим откровением.

– Я никогда не чувствовала себя в безопасности, пока не переехала в дом Алленов, – начинаю я.

Естественно, я не упоминаю, что это Люк помог мне ощутить себя в безопасности. Насколько я понимаю, он больше не интересен публике.

Интересно, как долго нужно о чем-то лгать всему миру, прежде чем самой в это поверить?

Глава 12

Тогда

АВГУСТ 2013

Остаток августа, предшествующий началу очередного учебного года, проходит мучительно тихо. Я беру больше рабочих часов, чтобы отвлечься от переживаний из-за отъезда ребят, но постоянно ощущаю их отсутствие. Иногда, проходя мимо комнаты Дэнни, я останавливаюсь и заглядываю внутрь, словно ожидая чего-то: уловить запах, оживить память. Как будто постояв здесь достаточно долго, я смогу переместиться во времени.

Там, конечно же, ничего нет. Простыни на кроватях давно поменяны, белье убрано, пол подметен.

Наши ужины теперь проще и тише. Пастор с Донной разговаривают, а я сижу молча, ничего не добавляя. Сложно участвовать в беседе, когда мне позволено говорить только то, что они хотят услышать. Я не могу им сказать, что боюсь ходить в школу и на работу, что чувствую постоянную боль в груди, которая никак не проходит.

Единственное, что у меня появилось в отсутствие ребят, – время. Я не играю на гитаре, когда пастор дома, – он беспокоится, если видит, что я не занята чем-то полезным, – но когда его нет, использую эту возможность на максимум, и эти минуты наполняют меня так, как, кажется, ничто другое. Донна всегда после этого обнимает меня и говорит, что я красиво играла. Это ее способ показать свое одобрение.

Все остальное не вызывает во мне никакого отклика, и я чувствую только пустоту – в прошлом году такого не было. Да, я часто уставала и хотела, чтобы в жизни было побольше ярких моментов, – но такого не было. Те несколько месяцев, пока ребята были здесь, все изменили, и не в лучшую сторону. Я теперь везде не у дел. И дома, и в школе, где все, кроме меня, говорят о колледже.

Денег, которые я заработала летом, оттирая столы от кетчупа и терпя приставания и унижения, не хватит даже на оплату одного семестра. Да, я могла бы взять кредит, но что потом? Единственное, чего я хочу, – это петь, но как мне в этом поможет диплом?

Я пропускаю большинство обрядов посвящения, потому что не могу себе их позволить. Много денег ушло на новый велосипед. Без него пришлось бы добираться до школы в Хаверфорде с тремя пересадками на автобусе. Но я боюсь ездить на велосипеде по вечерам, а «Убер» не могу себе позволить, поэтому не хожу на футбольные матчи и вечеринки. Выпускной я провожу на работе. Шейн Харрис приглашает меня на встречу выпускников, просто по-дружески, но я не могу потратить деньги на платье и не могу сказать пастору и Донне, что иду на танцы не с Дэнни.

Хейли – единственная, кто до сих пишет мне, но даже она перестала звать меня на тусовки, потому что устала от моих отговорок.

Самое яркое событие недели, вернее, единственное яркое событие – просмотр по телевизору матчей Дэнни по субботам.

– Не могу отличить их друг от друга, – говорит Донна. – Даже если бы Дэнни вышел на поле, я бы его не узнала. Который из них Люк, напомни?

– Он принимающий, – отвечает пастор.

Я точно знаю, кто из них Люк. Даже в шлеме и защитных щитках никто на поле не сравнится с ним в росте и ловкости. Он там такой же гибкий и сильный, как и в воде.

Он прекрасно выглядит, когда бежит. Когда он подпрыгивает в воздух, его большие руки ловят мяч высоко над головой без малейшего колебания, и я поражаюсь тому, на что способно тело человека. Ни одна проповедь пастора не заставила меня поверить в бога, но эти игры убеждают меня в существовании чего-то недостижимого, чего-то удивительного. Как еще можно объяснить феномен Люка?

– Ты правда не хочешь пойти на вечер встречи выпускников? – спрашивает Дэнни во время нашего телефонного разговора. – Если этот парень сказал, что пригласил просто по-дружески, то я правда не против.

– Он не хочет быть ее другом, – рычит Люк, оказываясь ближе к трубке, чем я рассчитывала. Что-то внутри вспыхивает при звуке его голоса. – Подумай башкой, Дэн, а не одним местом.

Дэнни смеется.

– Ты слишком циничен, Люк.

– А ты, черт возьми, слишком доверчив, – не остается в долгу тот.

Люк прав. Дэнни, черт возьми, слишком доверчив.

* * *

Когда в ноябре команда «Сан-Диего» играет с «Сан-Хосе», Донна, пастор и я вместе едем на игру. Пастор хотел сэкономить, выехав в день игры, но в кои-то веки Донна одержала верх, и мы выехали накануне вечером. Это наш единственный шанс пообщаться с Дэнни, так как он будет занят до игры и уедет сразу же после нее.

Пастор посчитал неуместным, чтобы я остановилась вместе с ним и Донной в одном номере, но согласился заплатить за соседний номер для меня. Донна проглотила свое несогласие… Она и так уговорила его, чтобы мы приехали на день раньше, и волновалась, что он откажется от всей затеи, если она продолжит спорить.

Я не знаю, как она оказалась в таком положении – почти полного безвластия, когда все время нужно умолять, чтобы хоть чего-нибудь добиться, – но знаю, что не хочу такого для себя. Любопытно, существует ли способ оставаться доброй и удовлетворенной жизнью, как Донна, но не отдавая при этом себя полностью?

Когда мы заселяемся в отель, команда уже прибыла. Мы встречаем Дэнни в вестибюле, чтобы вместе пойти на ужин.

– Спасибо, что приехала, – говорит он мне на ухо, обнимая. – Даже не представляешь, как я рад тебя видеть.

Пастор ведет нас в ресторан в городе. Донна спрашивает про Люка, а я молча слушаю.

– Я бы хотела, чтобы он присоединился к нам за ужином, – говорит Донна, а Дэнни переводит взгляд с нее на отца.

– Я сказал Дэнни, что там должны быть только члены семьи, – отвечает пастор.

Я улавливаю мимолетную вспышку гнева в ее глазах, прежде чем она одаривает мужа легкой, но решительной улыбкой.

– Люк и есть член семьи.

Молодец, Донна.

Пастор собирается открыть рот, чтобы возразить, но что-то в ее лице заставляет его промолчать. Может быть, он начинает осознавать, что у него уже не все козыри на руках, что ничто не помешает Донне уйти от него теперь, когда Дэнни покинул дом, да и я практически тоже.

После ужина мы возвращаемся в отель. Мы с Дэнни желаем Донне и пастору спокойной ночи и отправляемся на такси на какую-то вечеринку студенческого женского клуба. Я не могу справиться с волнением – не знаю, как команда получила приглашения, но это определенно похоже на вечеринку, на которой должен присутствовать Люк.

Я захожу следом за Дэнни в великолепный дом, переполненный людьми, большинство из которых, похоже, уже напились. Свет яркий, музыка громкая. Парочки жмутся вдоль стен, сидят друг на друге в креслах, не обращая внимания на окружающее великолепие – высокие потолки, встроенные книжные полки, орнамент из лепнины, пол из дерева, по которому парень небрежно волочит стул.

Интересно, девчонки, которые здесь живут – за чужие денежки, без надзора, – хотя бы понимают, какие они свободные и как им повезло? Им не нужно помогать готовить ужин. Не нужно убирать. Они, наверное, даже, черт возьми, не работают. Никто не спросит их, почему они опоздали, никто не заставит их чувствовать вину за банку пива в субботу вечером или за то, что они ведут парня в свою комнату.

«На заднем дворе!» – кричит кто-то Дэнни, и мы выходим через стеклянные двери на террасу.

Здесь повсюду на складных креслах совершенно бесстыдно переплетаются тела парочек.

Из самой темной части двора кто-то выкрикивает имя Дэнни, и мы слепо идем на голос. В итоге мы натыкаемся на группу парней, собравшихся в круг, среди них Люк, и он уже, конечно, с девушкой. Он едва заметно мне кивает, будто я ничего не значу, будто он меня забыл. Не уверена, почему меня это волнует.

Мы сидим, я слушаю их разговор о каком-то инциденте за ужином с тренером и о всяких футбольных делах, в которых не разбираюсь. Они спрашивают Дэнни, позволит ли ему пастор остаться у меня на ночь, потом дразнят Люка, потому что он больше времени проводит в воде, чем в колледже. «Если бы ты хотя бы наполовину интересовался футболом так же, как сёрфингом, – говорит один из них, – мы бы вели в этом сезоне».

Люк ни разу не взглянул на меня за все это время, и я не уверена, почему вообще подумала, что между нами что-то было. Может быть, я так привыкла к его враждебности, что приняла ее отсутствие за заботу.

Когда я вхожу в дом, к двери ванной комнаты прижимается парочка, рука парня у девушки под юбкой. Я спрашиваю, можно ли пройти, и они, не отрываясь друг от друга, немного отодвигаются в сторону. Они не стыдятся того, что хотят, – это поражает меня больше всего.

Когда я снова подхожу к Дэнни, он уже один, ждет меня. Любопытно, его друзья специально ушли, чтобы дать ему немного уединения? В этой части двора совершенно темно, так что это отличный шанс.

– Готова поехать домой? – спрашивает он.

Нет. Хватит. Я устала, что мы ведем себя, как будто нам по десять лет.

Я перекидываю ногу через его колено и сажусь верхом – именно это девушки постоянно проделывают с Люком.

– Джулиет, – шепчет он, внезапно напрягаясь. – Не очень хорошая идея.

Он кладет руки мне на бедра, будто намеревается оттолкнуть. Я не обращаю внимания. Я хочу большего. Мне нужно больше.

Я не хочу быть девочкой, которая только держится за руки, не пьет и не танцует. Я не хочу петь только соло в церкви, я хочу выступать на сцене. Мне нужно больше. Эта неудовлетворенность, это разочарование в Дэнни – барьер, который я смогу сломать, только если он мне поможет. Должен же быть способ остаться с ним, но при этом жить свою жизнь.

Я целую его.

– Джулиет, – возражает он, но я чувствую его возбуждение, и сердце начинает биться чаще.

Я прижимаюсь к нему и подавляю стон. Стены в доме Алленов чересчур тонкие, а комнаты расположены рядом друг с другом. Даже глубокой ночью я слишком напугана, чтобы трогать себя.

– Тебе, пожалуй, стоит слезть с моих колен, – говорит Дэнни. Несмотря на тусклый свет, я вижу, что он краснеет и не в силах встретиться со мной взглядом.

Я обхватываю его лицо ладонями.

– По-моему, это совершенно нормальная реакция, когда у тебя на коленях любимая девушка.

Я снова его целую, и он отвечает, наконец-то сдаваясь. Я опять прижимаюсь к нему и позволяю себе забыть, что кто-то может нас увидеть.

Он внезапно ахает и хватает меня за бедра.

– Прекрати! – кричит он и сталкивает меня с колен.

Я больно ударяюсь спиной о землю и ошеломленно гляжу на него. Не могу поверить, что он оттолкнул меня. Хочется верить, что он не нарочно, но… он накричал на меня. Так что нет, это точно было специально.

Я осторожно сажусь, морщась от боли в спине, в то время как вечеринка, не ослабевая, продолжает гудеть вокруг.

– Не понимаю, что это сейчас было, – шепчу я.

У него опускаются плечи, и он избегает моего взгляда.

– Я… кончил.

– От этого?

– Да, – говорит он более резким голосом, чем обычно. – Ты ерзала по мне туда-сюда, потом этот поцелуй и… Чем, по-твоему, это должно было закончиться? Я же сказал тебе слезть с моих колен.

Не могу припомнить, когда он раньше злился на меня. Но его злость становится отличным топливом для моей.

– Что такого страшного произошло, Дэнни? Ты думаешь, что не попадешь в рай, если случайно кончил?

Он встает. Это было не случайно. Мы совершили ошибку – и вот результат.

Он стремительно направляется к дому, а я остаюсь сидеть на заднице в темном углу заднего двора, чувствуя, как вина усиливается с каждой секундой.

Я взяла то, что он не хотел отдавать. Разве я отличаюсь от Джастина, зажимавшего меня по углам, словно все возражения – лишь игра в недотрогу?

Слезы безостановочно текут по лицу. Не знаю, почему мне все время хочется поступить плохо, почему я не могу просто быть счастливой, жить предсказуемой безопасной жизнью рядом со своим замечательным парнем.

Мне стыдно за себя, но в то же время я не могу перестать злиться. Почему все люди выпивают, спокойно касаются друг друга и занимаются чем хотят? Почему только я должна выбирать между добром и злом, когда все на свете получают понемногу и того и другого?

Я слишком расстроена, чтобы оставаться здесь или идти искать Дэнни, да и он вряд ли этого хочет. Мне просто хочется оказаться в безопасности своей комнаты, в своей тихой гавани, где я могу отдохнуть и подумать, как все исправить.

Я пробираюсь сквозь темноту к задним воротам. До отеля отсюда меньше пяти миль. Уж если я могу провести десять часов на ногах в закусочной, то и пять миль в шлепанцах пройти смогу.

Постепенно район становится неспокойным. Я одна на улице. Уязвимая. Легкая добыча. Прохожу мимо группы мужчин на затемненной главной дороге, и на их лицах загорается тот самый гадкий интерес, о котором я знаю больше, чем следовало бы. Мне становится страшно, и я бросаюсь бежать, не зная, что еще делать. Я не могу вернуться обратно на вечеринку с зареванным лицом и умолять кого-то помочь мне отыскать Дэнни.

Шлепанцы мешают, я снимаю их и беру в руки, не обращая внимания на гравий, впивающийся в стопы. Больно, но мне и без того было больно, а страх споткнуться и упасть в данный момент преобладает над другими эмоциями.

Температура падает, а от выступающего на коже пота становится еще холоднее. Зубы стучат. Я замечаю свет фар приближающейся сзади машины и понимаю, что она замедляется, а не собирается проехать мимо.

Вспоминаю о случившемся прошлым летом и бегу быстрее. Поворачиваю на тихую улицу, затем в переулок, в полной мере осознавая, какой ужасной идеей было сбежать одной.

Мне не следовало убегать от Дэнни. Я должна была прислушаться к его словам и не настаивать на близости. Но почему-то мне кажется, будто что-то внутри умрет, если я продолжу так жить, продолжу довольствоваться малым. Он желает мне самого лучшего и обычно оказывается прав. Возможно, это что-то внутри должно умереть, но сама мысль об этом вызывает у меня желание лечь на асфальт и сдаться. Без этого обнадеживающего трепета в сердце – без желания того, что я не могу ни представить, ни назвать, – я не смогу жить дальше.

«Ты не для этого создана, Джулиет». Разве не это сказал Люк? Но какой у меня есть выбор? Я не могу причинить боль Дэнни.

Позади раздаются шаги, а потом чьи-то руки хватают меня за плечи – крепко, как тиски.

– Джулиет, – рычит Люк.

Я задыхаюсь, когда он разворачивает меня к себе, его глаза широко распахнуты, он смотрит с недоверием.

– О чем ты только думала? – шипит он. – Здесь по ночам небезопасно. Господи. Тебя могли изнасиловать.

У меня опускаются плечи. Сегодня вечером я попыталась изменить свою жизнь. Я позволила Дэнни увидеть, кто я на самом деле, а потом сбежала – и все было впустую. Я выгляжу как дура, и сейчас меня возвращают ему как побитую собаку с низко опущенной головой.

– Пойдем.

Он кладет руку мне на талию, ведет по улице к незнакомой машине и открывает дверцу. Подчиняясь, я забираюсь внутрь.

Он стягивает с себя толстовку и бросает мне на колени.

– Надень. Ты вся дрожишь.

Я делаю, как он говорит, гадая, насколько должна быть паршивой ситуация, раз Дэнни отправляет за мной кого-то другого.

– Почему ты здесь?

Он заводит машину.

– Дэнни собирался поехать за тобой, но я его убедил, что лучше съезжу сам, чтобы ты не чувствовала, словно тебя поймали.

Я смотрю в окно.

– Не уверена, что понимаю разницу.

Он везет меня обратно к Дэнни, словно я сбежала из тюрьмы. Да я бы все равно сама вернулась.

– Я здесь не для того, чтобы притащить тебя обратно к нему, Джулиет. Я просто хочу убедиться, что ты нормально доберешься до отеля.

– С какой стати ты вообще беспокоишься?

Он секунду молчит.

– Все, что имеет значение для Дэнни, имеет значение и для меня, – наконец говорит он.

Не знаю, почему его ответ причиняет боль. Неужели я на мгновение допустила мысль, что у него могла быть другая причина? Ненавижу ту часть себя, которая хочет, чтобы она была.

Мы останавливаемся перед отелем, и я начинаю снимать толстовку, но он останавливает меня.