Текст книги "Лето, когда мы пропали"

Автор книги: Элизабет О’Роарк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Вода подойдет.

Подозреваю, что он хочет кофе, но пытается сэкономить. Подозреваю, что он бы не отказался от полноценного ланча. Он четыре часа провел в воде этим утром. Если бы он был моим другом, я могла бы его спросить. Но он ясно дал понять, что он мне не друг.

Я беру у него меню и делаю заказ. Каждый раз, когда я оглядываюсь, он смотрит на меня и выглядит таким голодным и одиноким, что в конце концов я не выдерживаю. Я беру для него плюшку из слоеного теста и подаю ее с кофе и соком.

– Я это не заказывал, – говорит он.

– Выглядишь голодным, – отвечаю я, убегая прочь. – За счет заведения.

Он ничего не говорит, когда я подливаю кофе и сок и подношу ему еду. Он молча смотрит на меня, пока я не кладу счет на стол.

Он достает бумажник.

– Не слушай Донну. Ты же не хочешь, черт возьми, преподавать.

Он встает из-за столика, не говоря больше ни слова, и уходит платить на кассу, а потом его крупная фигура протискивается в дверь, как солдат «Джи-Ай Джо»^[11]в миниатюрном кукольном домике.

Ресторан кажется пустым без него. Я наклоняюсь, чтобы убрать за ним тарелку. Он оставил чаевые в размере своего заказа. Убираю их себе в другой карман, отдельно от остальных денег, будто они особенные.

* * *

Было бы довольно просто невзначай упомянуть Дэнни о визите Люка. Этим утром Люка посадили за столик в моем секторе. Люку было бы тоже довольно просто об этом упомянуть. Заехал сегодня утром на работу к твоей девушке. Еда там – отстой.

Однако никто из нас об этом не говорит.

К концу недели мне становится интересно, не придаю ли я этому слишком большое значение. Я вытаскиваю ту двадцатку, которую он мне оставил, из потрепанного экземпляра «Грозового перевала» и смотрю на нее, словно смогу отыскать скрытое послание.

Наверное, мне стоило бы задаться другим вопросом – почему я придаю этому слишком большое значение. Но еще лучше было бы обдумать его слова: «Не обращай внимания на Донну». Просто… именно из-за нее все так сложно. Ее любовь, ее вклад в меня подобны теплому пальто, в котором продолжаешь ходить в помещении в зимний день. Не могу заставить себя снять его, даже понимая, что в конце концов мне просто станет еще холоднее. И каждый раз, когда я все-таки решаюсь сбросить это пальто, она наклоняется и застегивает до конца молнию с любящей улыбкой.

– У меня для тебя хорошие новости, Джулиет, – говорит она за ужином. – Я разговаривала с мисс Энгельман. Она преподает в начальных классах в Санта-Круз. Она сказала, что может организовать тебе там стажировку в следующем году в качестве ассистента преподавателя музыки.

Она смотрит на меня светящимися глазами, словно вручила подарок, и из-за этого мне кажется, будто я упускаю что-то важное.

– Стажировка? Она… оплачиваемая?

Она хмурится.

– Ну, нет, не оплачиваемая. Но если ты живешь здесь, тебе не нужна работа, так ведь? И мисс Энгельман сказала, что сотрудникам школы выплачивают стипендии. Спустя некоторое время ты тоже сможешь получать ее.

Я знаю, что должна быть благодарной, но для меня ее слова звучат иначе. Я организовала для тебя работу на полный день, бесплатно. Тебе не нужно ничего своего, потому что ты на нашем обеспечении. От этого мне хочется уткнуться лицом в тарелку и расплакаться.

Я встречаюсь взглядом с Люком, и что-то сжимается глубоко в животе. Он – единственный человек в этом доме, кто считает, что у меня есть причина расстраиваться. Он, возможно, единственный человек в этом доме, а может быть, и во всем штате, кто вообще меня понимает. И это должно меня пугать, но не пугает. Это такое, черт возьми, облегчение, когда есть кто-то, кто тебя понимает.

Глава 17

Сейчас

Я просыпаюсь одна. Солнечный свет льется в окна, с кухни доносится запах кофе. Лишь на мгновение я задумываюсь, была ли прошлая ночь сном. Но боль между ног не спутаешь ни с чем.

Боже. Как же это произошло? О чем я думала?

Но я не думала, вот в чем проблема. Я просто раздвинула для него ноги, как гребаная шлюха. Ему даже не пришлось просить.

Донна сидит за столом одна и читает газету.

– Что ж, доброе утро, соня, – говорит она. – Люк красит на улице. Подходящий для этого день. Не очень жарко.

Наливаю себе кофе, с трудом встречаясь с ней взглядом. Как же я могла это сделать? Да еще у Дэнни дома?

– У меня интервью, – отвечаю я. – Нужно привести себя в порядок.

Привести себя в порядок и избежать Люка. Не представляю, как мне теперь на него смотреть.

– «Нью-Йорк Таймс» или какая-то другая газета? – спрашивает она.

Я слегка качаю головой.

– Какая-то дурацкая газета, о которой я никогда не слышала.

«Одно из тех интервью, которые организовала Хилари», – мысленно добавляю я. Мне не нравится Хилари, я не уверена в ее мотивах и точно не доверила бы ей управлять Домом Дэнни, когда Донны не будет рядом, чтобы приглядывать… Но кто, черт возьми, я такая, чтобы судить о чьих-то помыслах. Какой бы плохой ни была Хилари, она не сравнится со мной.

– Если тебе что-нибудь нужно в городе, просто дай список, – говорю я. Надеюсь, таким образом удастся отложить на день или два еще одну из поездок вместе с Люком.

Она улыбается.

– Замечательно. Может, спросишь Люка перед уходом, не нужно ли ему тоже что-нибудь?

Проклятье. Я надеялась избежать встречи с ним. Учитывая, что я велела ему уйти прошлой ночью, подобного больше не должно произойти. А даже если я ошибаюсь на этот счет, то не готова сейчас с этим разбираться.

Я выхожу через заднюю дверь, пересекаю двор и вижу, что Люк красит левую стену гаража. На мгновение я вообще забываю, зачем сюда пришла, и просто любуюсь тем, как напрягаются мышцы на его спине, когда он наклоняется над лестницей; руками, загорелыми и умелыми. Вспоминаю тяжесть его веса прошлой ночью; резкие выдохи мне в шею, когда он толкался в меня; и то, как его руки сминали мне бедра. Никогда на свете не хочу этого забывать.

Когда я возвращаюсь в настоящее, то понимаю, что стою здесь слишком долго. Не то чтобы это имеет значение – он игнорирует меня, в этом он мастер. Может, ничего и не нужно говорить. Может, он просто хотел проверить, сможет ли еще что-то от меня получить, и не собирался предпринимать попытку наладить отношения.

Я прочищаю горло.

– Донна хочет узнать, не нужно ли тебе что-нибудь в городе.

Он кладет кисть в лоток для краски и поворачивается. Глаза у него совершенно безжизненные, будто я неодушевленный предмет – что-то, что просто попало в поле его зрения; что-то, что он даже не вспомнит.

– Нет.

Он отворачивается и снова начинает красить.

Мы снова ненавидим друг друга. Хорошо. Именно так и должно быть.

* * *

Я еду на интервью и чувствую себя на взводе. Мы встречаемся в отдаленной хижине на пляже, в десяти милях к югу. Дело не в том, чтобы не дать всем в городе дурно обо мне думать, а в том, чтобы вообще не дать им обо мне думать.

Если бы я каким-то волшебным способом могла стереть у них память о себе, я бы так и сделала.

Впереди – километры нетронутого берега, длинные пляжи, вдалеке разбиваются волны. В воде полно сёрферов – они похожи на мелкие песчинки в гидрокостюмах. Естественно, это возвращает меня к мыслям о Люке, но… все мысли и так им заняты. Как я могла позволить прошлой ночи случиться? Что мной двигало? И какого черта Люку вообще меня желать после всего, что случилось?

Я паркую машину и пробираюсь по песку к почти пустому бару. Репортер – мужчина моего возраста или помладше в брюках цвета хаки и рубашке поло. Только он в баре не снял обувь. Он пожимает мне руку, и я чувствую, как сильно вспотела его ладонь. Он даже не рискует встретиться со мной взглядом. Интервью подобного рода – неслыханное событие для газеты его уровня, и я подозреваю, что он на грани нервного срыва. Поэтому я прощаю ему банальные вопросы, которые задают все. Каково это? Что дальше? Что сделало вас вами?

Выдаю ему свою стандартную комбинацию, состоящую примерно напополам из правды и лжи. Но сегодня лживые ответы даются мне с трудом. Люк сломал что-то внутри меня. Он открыл укромное место, где я храню воспоминания обо всем, что мне дорого, и все они связаны с ним: смесь запахов кожи, мыла и песка; тяжесть его веса и этот взгляд, который просит впустить его и полагает, что внутри меня есть что-то, о чем нужно заботиться.

Репортер копается в своих заметках.

– Я читал, что вы пели в церковном хоре. Это довольно необычное место для начала карьеры, учитывая, какие песни вы поете сейчас.

От нотки сарказма в его голосе у меня сводит зубы. Я приподнимаю бровь.

– И в чем здесь вопрос?

Пиар-менеджер отругал бы меня, но я изначально не хотела давать это интервью, так что к черту их. Кому вообще какое дело, если в «Санни Дэй Таймс» заявят, что я отвечала с раздражением? Меня тошнит от невысказанной мысли репортера о том, что раньше я делала что-то правильно, а теперь перестала.

– Извините, – говорит он, снова глядя в свои записи. – Я надеялся, что вы могли бы немного пояснить, как перешли от пения в церковном хоре к исполнению песен о… как бы это сказать… о наркотиках и оральном сексе.

Я ухмыляюсь.

– Ну, тогда я тоже была не против спеть о наркотиках и сексе.

Он смеется. Я ожидаю, что он перейдет к другой теме, но репортер настаивает на своем.

– Так с чего вы начали? Что помогло вам начать петь за пределами церкви?

Если он на самом деле изучал материалы, то, вероятно, знает ответ – тот, который я давала уже много раз: что я рассылала записи и где-то через год наконец-то получила ответ от продюсера.

Но Люк открыл коробочку, и правда – прекрасная и болезненная – растекается внутри.

Я не просто разослала записи. Истинная причина, по которой все это произошло, заключается в том, что однажды кое-кому захотелось выставить меня на передний план. Я могу допустить, чтобы об этом стало известно, пусть никогда и не назову его имени.

– Один мальчик подарил мне микрофон, – отвечаю я.

Глава 18

Тогда

ИЮНЬ 2014

Спустя два дня после того, как Донна рассказала о стажировке, Люк снова появляется в моем секторе. Ему не следует здесь находиться, а мне не следует хотеть быть рядом с ним.

Я подхожу к его столику с кофе, соком и рогаликом до того, как он успевает сказать хоть слово. Это все, что я могу предложить ему бесплатно, и даже из-за рогалика может возникнуть проблема. Если Чарли заметит, я заплачу.

Он пахнет солнцезащитным кремом, а волосы немного вьются от соленой воды. После занятий сёрфингом этим утром он будто светится изнутри, и из-за этого сияния мне хочется находиться с ним рядом даже больше, чем обычно.

– Как там волны?

– По колено и гладкие, как стекло.

В его глазах мелькает малюсенький проблеск веселья. По утрам он занимается сёрфингом в Лонг-Пойнте в одиночку, а там с незапамятных времен не было по утрам волн по колено и гладких, как стекло. Они в худшем случае в два раза выше, вода взбаламучена и непредсказуема из-за конкурирующих ветров.

Я улыбаюсь.

– Точно, так и было. Думаю, ты тогда совсем не проголодался.

Его взгляд смещается с меню на меня, губы почти улыбаются.

– Пожалуй, я бы поел.

Я смеюсь. Такой ответ стоило бы ожидать от него, если бы он только что смел весь шведский стол в одиночку или разделался с четвертью ужина в честь Дня благодарения.

– То же самое, что и в прошлый раз? – спрашиваю я.

На долю секунды наши взгляды встречаются. Это напоминает мне о том, что мы сохранили его посещение в тайне. Я признаю, что помню его заказ, хотя мне, вероятно, не следовало бы.

Его лицо смягчается.

– Да. То же самое, что и в прошлый раз.

Мы не сделали ничего плохого, но когда я выношу его заказ – глазунья из двух яиц, бекон, кусок дрожжевого хлеба на закваске, – то понимаю, что должна покончить с этим. Я знаю, что должна вести себя так, будто его прошлый визит ничего для меня не значил, будто он на мне никак не отразился и будто чаевые, которые он мне оставил, все еще не спрятаны в страницах «Грозового перевала». Но я не поступлю с ним так, даже если бы хотела. Люк, как и я, одинок, в отличие от людей, которые нас окружают. Аллены могут заявлять, что любят нас, но они не наша семья. Они отвернутся от нас, не моргнув и глазом, если мы им не угодим. Я хочу, чтобы Люк знал, что я понимаю его, что я на его стороне, что я не отвернусь от него, что бы ни случилось.

Я выношу его заказ, как подарок. Я помню, что ты здесь был. Помню каждое слово, что ты произнес. Я тебя понимаю.

– Тебе самой удается поесть? – Он задает вопрос так, словно он вообще не имеет значения.

Что он спрашивает на самом деле? Свободна ли я? Могу ли я посидеть с ним сейчас? Не уверена.

Я вздыхаю.

– Да, но позже, когда будет мало посетителей.

– Не соглашайся на эту стажировку.

Внутри меня что-то сжимается.

– Донна приложила немало усилий, чтобы ее устроить. Я чувствую себя обязанной.

Его губы изгибаются в усмешке.

– Какие именно усилия ей пришлось приложить, чтобы устроить стажировку, о которой ты даже не просила? Она знает, что ты не хочешь преподавать. Она хочет, чтобы ты преподавала. Более того, она хочет быть уверенной, что ты останешься целой и невредимой в ее доме, ожидая, когда ее сын вернется за тобой.

– Звучит так, словно она злодейка.

Он проводит рукой по лицу.

– Она наверняка искренне считает, что действует в твоих интересах. Но ее не заботит, чего ты хочешь от жизни. Она решила это за тебя и вынудила тебя с этим согласиться. Она просто сказала бросить твою гребаную работу – ту, что может дать тебе немножко независимости – и выйти на полный день за бесплатно, Джулиет. Ты на самом деле думаешь, что это бескорыстная забота? Или она боится того, что произойдет, когда ты больше не будешь в них нуждаться? Потому что я, черт возьми, уверен, что это серьезный вопрос.

Я сглатываю.

– Донна не такая. И она, вероятно, права. Для большинства людей такая амбициозность плохо заканчивается.

– Если бы все оставили попытки делать какую-нибудь лажу, в которой другие провалились, мы бы до сих пор готовили на огне и мечтали о создании колеса. Как знаешь. У меня для тебя кое-что есть. – Он вручает мне небольшой сверток. – Микрофон. Он подключается к телефону.

Не представляю, почему Люк решил его подарить и что мне с ним делать.

– О, э-э… спасибо. – В моем голосе больше растерянности, чем благодарности.

– Я подумал, что ты бы могла записать свои песни с его помощью. Я поискал в интернете. Многие люди становятся знаменитостями, просто отправив продюсерам свои любительские записи. У этого микрофона качество звука должно быть лучше, чем у остальных.

Пять секунд назад сверток в руке казался странным и по большей части бессмысленным. Сейчас он стал похож на что-то невероятно бесценное. Не просто потому, что Люк верит в меня, в мои способности, когда в это никто больше не верит, но и потому, что ему настолько не все равно, что он пришел сюда и настаивает на этом.

Я смаргиваю слезы.

– Он мне так нравится, – отвечаю хриплым голосом, – спасибо.

– Не благодари меня. – Он берет вилку и втыкает ее в яичный желток. – Воспользуй– ся им.

* * *

Я устанавливаю Люку приложение GoFundMe. Он уверен, что никто не будет делать взносы, но я надеюсь, что он ошибается. Если у нас получится купить ему несколько хороших досок – два приличных шортборда^[12]и доску для больших волн, – это уже будет довольно неплохо. Этим летом в Санта-Круз пройдет крупный турнир, и ребята думают, что у него неплохие шансы. Может быть, он привлечет немного внимания, найдет спонсора или двух и с их помощью продвинется дальше.

За ужином пастор бубнит о том, чем Люк мог бы заняться, получив диплом в области бизнеса, – маркетингом или продажей автомобилей. Он думает, что, когда у меня за плечами будет год стажировки, я могла бы претендовать на работу в детском саду.

Нет ничего плохого в том, что он предлагает. Просто это не то, чего мы хотим. Мы встречаемся с Люком взглядами.

«То, что они так считают, не означает, что мы должны слушать».

Я улыбаюсь в ответ. Он прав.

Глава 19

Сейчас

Я лежу в постели и прислушиваюсь к звукам в соседней комнате. Я надеюсь, что услышу шаги Люка и скрип кровати, когда он ляжет на нее. Если он придет ко мне, я скажу ему уйти. Обязательно скажу. Даже если это последнее, чего я хочу.

Но я засыпаю в ожидании, а когда кровать прогибается и он наваливается своим весом на меня, почему-то не могу произнести нужные слова. Я одновременно хочу и не хочу, чтобы он останавливался, и только когда у меня распахиваются глаза, я понимаю, что одна.

Я чувствую облегчение и пустоту.

Два дня и две ночи мы избегаем друг друга, и к третьей ночи я молюсь услышать его шаги. Всю ночь мне снится скрип половиц от его приближения; хриплое дыхание, когда он кончает. Каждое утро я просыпаюсь с полыхающим телом и скрученными между ног простынями, подавленная тем, что он ко мне не возвращается.

Я злюсь на него за то, что он заставляет меня так сильно хотеть его, и в то же время отчаянно стремлюсь увидеть его.

Донна улыбается, когда я вхожу на кухню.

– Он катается на сёрфе. – Похоже, по мне было ясно видно, что я искала его. – Ты знаешь нашего мальчика. Он не может долго находиться вдали от воды.

Слезы щиплют глаза, когда я от нее отворачиваюсь. Не знаю, как она может говорить такие слова после того, что случилось с Дэнни. Если бы я была на ее месте, я бы уехала от океана так далеко, как только возможно, стараясь забыть, пытаясь притвориться, что его не существует. Как она может ехать по прибрежной дороге и не вспоминать? Я не могу.

– Пойду красить гараж, – говорю я.

– Ты уверена, дорогая? Мне не хочется видеть тебя на той высокой лестнице.

Я смеюсь.

– Но ты не возражала, чтобы Люк стоял на той лестнице, так ведь?

Она машет рукой.

– Это же Люк.

Ну конечно. Если бы лестница упала, он бы ухватился за водосточный желоб или оседлал бы ее, спрыгнув в последний момент. Он делает такие вещи, которые и представить невозможно, пока не увидишь собственными глазами.

– Со мной все будет в порядке, – успокаиваю я. – Если бы для того, чтобы забраться на лестницу, нужно было становиться первоклассным атлетом, здесь было бы полно непокрашенных домов.

Я выхожу на улицу и беру в гараже все необходимое. Я ударяю голень лестницей, пока несу ее, а краска такая тяжелая, что на ладони остается ярко-красная полоса.

Когда я начинаю забираться по лестнице, вся уверенность, которую я излучала перед Донной, испаряется.

Требуется приличная степень координации, чтобы забираться по лестнице, держа в одной руке тяжелую банку с краской, а в другой – кисть и лоток. Когда мне наконец это удается, я наливаю краску в ванночку и чуть не роняю ее на землю. Начинаю красить, но беру слишком много краски на кисть, и, когда она неаккуратно стекает по стене, я тяжело вздыхаю. Черт тебя дери, Люк. Почему у тебя все выглядит так просто?

Мне требуется минут двадцать, чтобы расслабиться и найти ритм; представить, будто я в некотором роде получаю удовольствие от этого бессмысленного занятия. Погода на улице прекрасная – солнце греет руки, ветерок обдувает. Представляю Люка на воде, толкающего доску вперед, чтобы разогнаться. Он делает все трюки с такой легкостью, что кажется, их выполнят и глупые детишки.

Мысли о нем обычно причиняют боль, но сейчас почему-то нет. Представляю его счастливым, и разум наконец-то заполняют долгожданные покой и пустота. Я начинаю напевать и понимаю, что в конечном итоге это снова будет песня о нем – как и большинство моих песен, – но я уже довольно давно не чувствовала себя такой живой в процессе сочинения. В кои-то веки нет ощущения отстраненности.

Хлопок двери выводит меня из задумчивости. Я вздрагиваю и роняю кисть. Потянувшись за ней, я чувствую, как лестница раскачивается, а банка с краской шатается надо мной… И вот внезапно я уже не на лестнице, а лечу спиной на землю.

Однако каким-то образом я благополучно приземляюсь в объятия Люка, его тело плотно прижимается к моему, смягчая удар. Я потрясенно моргаю.

Я ощущаю его дыхание на своей шее, а мое сердце бьется в два раза быстрее обычного. Я понимаю, что это случайность, но выглядит так, будто мое подсознание нарочно это подстроило – так сильно оно хотело снова почувствовать Люка.

Он проводит рукой по моей спине.

– Ты в порядке?

– Да. – Я прерывисто выдыхаю. – Спа– сибо.

Он отпускает меня, и я неуклюже выпрямляюсь.

Люк трет переносицу.

– Господи, Джулиет. Ты же могла сломать спину. Давай с этого момента я возьму все дела с лестницей на себя.

У него быстро поднимается и опускается грудь, словно он только что пробежал спринт.

Люк, который никогда ничего не боялся, испугался за меня.

Не хочу, чтобы это меня трогало, но этим он еще сильнее пошатнул прошлое. Настолько, что становится опасно.

* * *

В ту ночь его шаги эхом отдаются в коридоре и замирают за моей дверью. Про себя я прошу его войти, чтобы вина легла на него, а не на меня. Но звук возобновляется, и через секунду за ним захлопывается дверь его комнаты.

Я лежу в кровати еще пять минут, но, когда решение принято, инстинкты берут верх над разумом. Бегу к нему изо всех сил, чтобы опередить сомнения, которые точно возникнут, дай я им хоть единый шанс.

Дергаю ручку, проверяя, не запер ли он дверь, но она легко поворачивается.

Люк лежит на спине со сложенными под головой руками и плотно закрытыми глазами, словно он ждал моего появления.

Он смотрит, как я приближаюсь, и, когда я уже достаточно близко, он быстро вытягивает руку из-за головы и обхватывает меня за талию, притягивая к себе. Я чувствую его низкий стон всем телом так же отчетливо, как и слышу.

Он гладит мои волосы, притягивает мой рот к своему.

От него пахнет мылом и солью, грудь влажная от пота, хотя ночь прохладная. Его член как толстый стальной стержень между нами, готовый задолго до того, как я вошла в комнату. Он знал, что я приду, или вот так лежал все ночи со стояком?

Я провожу языком по его шее и тянусь к боксерам, стягиваю их вниз.

Если бы все было по-другому, я бы скользнула вниз и взяла бы член в рот. Я бы дразнила и мучила его, пока он не начал задыхаться, умоляя дать ему кончить. Но я не могу. Нет времени.

Я отодвигаю в сторону шортики и насаживаюсь на него, прикусывая губу, чтобы подавить стон. Какое-то мгновение я настолько наполнена, что мне больно двигаться. Но и не двигаться тоже больно.

Его руки сжимают мне бедра, приподнимая на сантиметр и опуская обратно.

Затем два сантиметра вверх и два вниз. Он испускает тихий стон, отчаянно желая большего.

– Джулс. Черт возьми.

Я упираюсь ладонями в его грудь и ускоряюсь, а его ладони продолжают сжимать мои бедра, хлопая ими все сильнее и сильнее, быстрее и быстрее.

Мы не говорим ни слова. Я бы хотела сказать, как мне с ним здорово и хорошо, но не могу.

Я впиваюсь ногтями ему в спину, когда достигаю вершины, в надежде, что этого будет достаточно, чтобы выбросить его из головы и двигаться дальше.

Глава 20

Тогда

ИЮЛЬ 2014

Люк теперь приходит в закусочную почти каждое утро, и я с нетерпением жду его. Я жду его, как дети ждут Санта-Клауса. Я жду его так, как золотоискатели, уехавшие на прииски во второй половине позапрошлого века, ждали писем из дома.

Я жду так, как будто он для меня все.

Я понятия не имею, чем мы занимаемся, но все, что имеет значение, – это видеть, как он входит в закусочную, и ловить его взгляд. В нем заключено тайное знание. Приятно, когда тебя понимают, когда тебя видят, когда в тебя верят.

У нас появляется распорядок. Я приношу ему кофе и сок бесплатно, а также плюшку из слоеного теста, за которую плачу из своего кармана, так как Чарли меня однажды поймал. Потом беру у него заказ, спрашиваю про волны, он обязательно лукавит, говоря, что они были не особо высокими.

Когда сегодня Люк входит в закусочную, в его взгляде что-то меняется. Он ищет меня.

Я хватаю меню – не то чтобы оно ему нужно – и направляюсь к свободному столику. Он следует за мной.

Я наливаю ему кофе, и, когда он берет чашку, кончики его пальцев касаются моих.

– Ты изменила песню, которую играла вчера вечером. Мне нравится новый переход.

Я улыбаюсь, неожиданно застеснявшись.

– Спасибо.

Я перестала ждать, пока останусь дома в одиночестве, чтобы поиграть на гитаре. У меня теперь целых четыре песни. Песни, которые я долго прорабатывала в голове, прежде чем попробовать сыграть на людях. Также я записала их с помощью микрофона, но пока так и не набралась смелости отправить.

Дэнни, кажется, слегка раздражает моя игра на гитаре, как будто это какое-то постыдное занятие и он бы хотел, чтобы я бросила им заниматься. Он часто выходит из дома, чтобы прервать мои репетиции и позвать куда-то, но я отказываюсь. Люк же тихо подслушивает, и узнаю я об этом, только когда различаю шарканье его ног на крыльце.

Люк не Донна, которая спрашивает: «Разве она не поет как ангел?», словно я ребенок, которого нужно поддержать, потому что у него больше ничего не получается. Негромкие слова Люка в закусочной значат больше, чем все лицемерные похвалы моему голосу в церкви. Он понимает, как много для меня значат песни. Песни, которые Дэнни и слышать не хочет, а Люк слушает их более внимательно, чем кто-либо. Его никто никогда тихонько не по– хлопает по спине за то, кем я стала. Он просто хочет, чтобы я знала, что меня видят и что на меня стоит смотреть.

Я тоже хочу, чтобы он знал, что стоит того, чтобы на него смотрели, но он, вероятно, сам уже это понял. Я едва способна отвести взгляд, когда он входит в комнату.

* * *

Когда заканчивается моя смена, дождь все еще идет. Я выхожу на улицу и обнаруживаю Люка, ожидающего в джипе. Он небрежно бросает, что случайно оказался здесь.

– Тебе не нужно было этого делать, – говорю я. – Я привыкла ездить под дождем.

Он подает мне полотенце с заднего сиденья, чтобы я вытерла влажные волосы.

– Ты не должна привыкать к тяготам, Джулс.

Только вот он не всегда будет рядом. Где бы я ни оказалась, мне придется самой о себе заботиться.

Он молчит, когда мы выезжаем на дорогу, а потом бросает на меня взгляд.

– Моя мама тоже такая, – говорит он более тихим голосом, чем до этого. – Она привыкла, что мой отец пьет, и, когда наконец ушла, вышла замуж за парня, который казался немного лучше. Но в итоге он оказался еще одним никчемным пьяницей.

– Между теми, кто выходит замуж за алкоголиков, и теми, кто хочет ехать домой на велосипеде под дождем, довольно большая разница, не считаешь?

Он кривит губы.

– Я имел в виду, что она привыкла к тяготам. Не хочу, чтобы ты тоже думала, что так и должно быть.

– Ты… еще общаешься с ними? – Я прикусываю губу. – Извини. Ты не обязан это обсуждать, если не хочешь.

– Я – открытая книга.

Я смеюсь.

– Нет более закрытой книги, чем ты, Люк.

Он улыбается.

– Для тебя я открытая книга. И нет, я с ними не общаюсь. Но у меня есть старшая сестра. Иногда я разговариваю с ней.

– Не могу представить тебя чьим-то младшим братом.

– О, поверь мне, я им был. Она до сих пор называет меня мистером Мейплом. Так звали игрушку, которую я везде с собой таскал.

Он включает для меня обогрев, и в машине становится уютно, ритмичное движение дворников туда-сюда удивительно успокаивает.

– Мистер Мейпл?

Он снова кривит губы.

– Я пролил на него сироп.

Представляю маленького Люка в уютной пижамке, который таскает мягкую зверушку за ухо. Как же больно от того, что, будучи маленьким, ему пришлось страдать.

– Ты по ним скучаешь?

Он пожимает плечами.

– По маме да, хотя не знаю почему. Знаешь, какое у меня последнее о ней воспоминание? Как она рыщет под диваном в поисках зуба, который ей выбил отчим. И как потом она какого-то черта встала на его сторону, когда я надрал ему задницу.

Сердце ноет. Я точно знаю, как одиноко он себя чувствовал, потому что сама это пережила.

– Мне жаль, – шепчу я, на мгновение задерживая свою руку поверх его. – Поверь, я знаю, каково это, когда твоя мама принимает сторону не того человека.

Он вздыхает.

– Да, я понял. Поэтому ты и оказалась у Алленов.

Мы подъезжаем к нашим окрестностям – наше время почти закончилось, а я этого не хочу.

– Есть подвижки со взносами? – спрашиваю я, хотя сама знаю ответ. Я проверяю каждое утро.

Он снижает скорость, когда поворачивает на улицу Алленов.

– Сорок долларов. И большая часть от тебя.

– Значит, пока не хватает на четыре доски профессионального уровня?

Он ухмыляется.

– Они стоят где-то по штуке за каждую. Не совсем, но близко.

Мы въезжаем на подъездную дорожку. Он указывает подбородком на дом.

– Заходи, чтобы не промокнуть. А я занесу велосипед.

– Тогда ты промокнешь.

– Лучше я, чем ты. – Он хмурится. – Мне не надо следующие два часа проводить на кухне.

Я смущена, но потом улыбаюсь, надеясь, что так смогу выразить все то, что не могу сказать словами: «Спасибо тебе, Люк, за то, что встал на мою сторону. Спасибо, что ставишь меня на первое место. Хотела бы я сделать то же самое для тебя».

А потом до меня доходит, что я, наверное, смогу.

* * *

Парни, с которыми мы тусуемся почти каждый вечер, в таком же положении, как Люк и Дэнни, – студенты колледжа, еле сводящие концы с концами. Лиам работает на стройке, как и Люк. Райан работает в баре. Но у меня есть подозрение, что у ребят из подготовительных классов – Калеба, Харрисона и Бэка – куча денег. Они разговаривают как дети, у которых есть деньги, – играют в гольф; сравнивают, где лучше кататься на лыжах, – в Парк-Сити или в Теллерайде; спорят, какой из Гавайских островов лучше, – Кауаи или Мауи, – а Харрисон ездит на новом BMW. Меня часто удивляет, что они мне симпатичны, но это правда так. Они ко всем добры, даже к Грейди – не обращают на него внимания, когда он ведет себя как высокомерный придурок, – и подбадривают Люка по-братски.

У них точно есть возможность выручить Люка, поэтому, когда все в сборе, я взволновано и демонстративно прочищаю горло. Я рада, что Грейди сегодня нет и он не слышит, как я умоляю и признаю свое поражение.

– Люку нужны новые доски, – объявляю я, – для предстоящих соревнований.

Все смотрят на меня, удивленно моргая. Обычно я мало говорю.

– Я думал, ты зарегистрировался в GoFundMe? – спрашивает Люка Калеб.

– Не очень удачно пошло, – смущенно отвечает Люк. – Не парьтесь.

– Ты же нормально зарабатываешь на стройке, так ведь? – спрашивает Бэк. – Ты как минимум должен был уже наскрести на приличный шортборд.

Люк сдержанно кивает.

– Да, но мне нужно оплачивать проживание во время учебного года. Серьезно, все нормально. Со мной все будет в порядке.

– Нет, не будет, – отвечаю я, прежде чем успеваю остановиться. – Ты сейчас в невыгодном положении на всех соревнованиях. Я слишком сильно давлю, но вообще-то это тебе нужны эти долбаные доски.

Он бросает на меня взгляд, который просит оставить все как есть, а другие ребята таращатся на нас, возможно, удивленные тем, что я продвигаю интересы Люка, хотя обычно веду себя так, словно его не существует.